Сидя у стола в неудобной позе, Руперт чистил оружие, тщательно перебирая детали каждого револьвера и винтовки. Чем больше он погружался в это занятие, тем более свирепое выражение проступало на его лице.

Наблюдавший за ним Луис Баден беззвучно вздохнул. Простолюдин по происхождению и рыцарь по титулу и призванию, он просто не мог не испытывать отвращения к этой картине: прекрасная дева сидит расставив колени, ее абсолютно не заботит, как неприлично задралась юбка, и сосредоточенно чистит боевой арсенал. Разумеется, принц Руперт не был девой и едва ли не с благоговением держал длинноствольный дуэльный пистолет, который как раз взял в руки, но все же…

Подняв оружие к самым глазам, принц рассматривал его какое-то время не моргая. Затем, видимо удовлетворившись результатом, отложил в сторону и, вытянув из груды охотничье ружье, принялся протирать его батистовым платком. Платок этот, искусно расшитый цветами и предназначенный для осушения девичьих слез в столичной опере или ложе театра, от такого обращения стремительно терял товарный вид.

Рука Руперта словно порхала над ружьем. На первый взгляд казалось, что принц торопится, но Луис знал, что это отнюдь не так: принц всегда чистил свое оружие предельно бережно и скрупулезно. Руперт вообще был заботлив со всем, что ему принадлежало.

– Ваше высочество, – заговорил Луис, – думаете, если какое-нибудь ружье не начистить до блеска, то из него будут хуже вылетать пули?

– Заткнись, – любезно парировал Руперт.

Впрочем, у самого Бадена тоже хватало дел. Возможно, он был не так сильно занят, как Руперт, но всегда стремился безукоризненно выполнять поручения принца. Вот и сейчас он попытался поворчать на него за то, что его так бездарно используют, хотя ему есть чем заняться, – но Руперт лишь крепко выругался и встал из-за стола, чтобы повесить на место очередное ружье. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до крючка на стене, когда его висок вдруг пронзило резкой болью, словно кто-то с размаху вогнал туда острый шип. Уронив ружье, Руперт упал на колени.

Луис, наблюдавший за этой сценой, тем не менее не спешил на помощь. Он знал, что Руперту это не понравится. Принц вообще старался полагаться только на себя, несмотря на все свои злоключения, и никогда не сдавался. Хотя ему, возможно, как никому другому в этой империи, нужна была помощь Бадена, он практически никогда о ней не просил. Именно поэтому Луис сам всюду следовал за своим юным господином.

– Проклятье… – прошипел Руперт.

Тяжело оттолкнувшись от пола, он все-таки сумел встать. Двойное зрение закономерно выматывало его. Впрочем, даже без необходимости следить за Ларриет у Руперта хватало забот. В результате его мозг, и без того вечно напряженный, казалось, вот-вот закипит.

Наблюдая за злым как оса Рупертом, Луис осуждающе цокнул языком. Это цоканье означало, что теперь уж его высочество совсем не напоминает прекрасную деву.

Подобрав с пола ружье, Руперт хмуро уставился на Бадена.

– Если собираешься нудеть – убирайся прочь! – заявил он. – Я страшно занят.

– О, ваше высочество, вы разбиваете мне сердце, – вздохнул Баден, театральным жестом прикладывая руку к груди. Голос его при этом оставался совершенно равнодушным. Наставив на него ружье, Руперт спустил курок. Обойма была пуста, поэтому выстрела, разумеется, не последовало.

– Желаете меня застрелить? – поинтересовался Баден. – Я весь дрожу.

– Я велел тебе заткнуться, – с чувством напомнил Руперт.

Порывшись в ящике стола, он отыскал какую-то коробку и небрежно швырнул на стол. Она была полна патронов.

Голова Руперта буквально раскалывалась от боли, поэтому мыслить было особенно тяжело. Баден кривлялся и насмешничал над ним всего лишь второй день, но сейчас, на фоне головной боли, его ужимки раздражали особенно сильно.

Казалось, платье душило принца. Расстегнув несколько верхних пуговиц, Руперт заодно стянул ленту, удерживавшую волосы, и позволил им рассыпаться по плечам. Эти золотые, чуть выбеленные солнцем пряди были самой важной частью его образа. Они отвлекали внимание окружающих от глаз принцессы Лаперты – диких, нервных и тревожных.

– Ну вот, – вздохнул Баден. – Теперь вы окончательно перестали быть милым.

– А если бы остался? – мрачно откликнулся Руперт. – Ты бы по-прежнему нудел не затыкаясь?

– Ну что за грубости, ваше высочество! – Баден поморщился и следом пробормотал: – Всего лишь один день провел в трущобах, а уже разговаривает как простолюдин…

Пропуская мимо ушей его воркотню, Руперт тем временем достал из коробки один патрон. На первый взгляд он ничем не отличался от остальных, но при внимательном рассмотрении можно было заметить, что с одного конца свисала тонкая серебряная нить. Руперт поднес патрон к лицу, натянул нить и бесстрастно перекусил ее зубами. Обычного человека тотчас испепелило бы, едва он прикоснулся к этой нити, но Руперт не был обычным человеком. Он сам создал ее, сам сплел из нескольких страшных проклятий, и потому она была для него… несмертельна.

Однако любая черная магия требовала жертвы, поэтому на губе принца появилась небольшая кровоточащая ранка. Игнорируя ее, Руперт продолжил методично, один за другим брать патроны из коробки и откусывать части нитей, не обращая внимания, что кровь из губы капает все сильнее с каждым новым укусом. Остановился он лишь тогда, когда на столе набралась уже целая кучка патронов, а Баден наконец схватил его за запястье:

– Ваше высочество! Больно?!

Тотчас подбежала Тори и с состраданием в глазах принялась промакивать кровь на его губе чистым платочком. Стоя неподвижно и закрыв глаза, принц покорно позволял ей ухаживать за собой.

– Ничего страшного, – равнодушно ответил он на вопрос Бадена.

Тори стояла перед ним, страдальчески прикусив губу, и смотрела глазами, полными немого сочувствия. Руперт взглянул на нее, и его собственный взгляд потеплел. Он ласково погладил ее по голове.

На некоторое время воцарилась тишина, но рыцарь вскоре нарушил ее:

– Вы намерены оставить девицу де Белуа при себе?

Руперт, уже погрузившийся в бумаги за столом, медленно выпрямился и взглянул на Бадена.

Де Белуа. Это имя не давало Руперту покоя. Стоило мысленно произнести его, как в памяти появлялся образ девчонки с румяными, словно спелые персики, щеками. Принц тотчас нахмурился.

– Мм, – неопределенно отозвался он.

– Это опасно, ваше высочество, – заметил Баден.

– Да ну, – сказал Руперт.

– Зачем она вам? – спросил рыцарь. – Она ведь даже не умна… Впрочем, будь она умна, было бы еще хуже. Кстати, эта девица почему-то плохо ко мне относится. Я бы сказал, подозрительно. Иногда мне кажется, что она словно хочет вас о чем-то предупредить насчет меня.

– Ну и что? – угрюмо спросил Руперт. Хмуро зыркнув на Бадена – прямо как подросток, которому строгий отец устроил взбучку, – он тут же снова уткнулся в бумаги.

– А то, – с напором и явным возмущением отозвался Баден, – что вам следует больше опасаться ее!

По всей видимости, он твердо вознамерился доказать Руперту собственную преданность.

– Опасаться чего? – вальяжно протянул тот, глядя в документы.

– Этой девицы де Белуа! Вы даже не знаете, что она замышляет!

– Ты сам сказал, что она глупа, – напомнил Руперт. – Что она может замыслить?

Ларриет де Белуа, безусловно, была куда менее опасной и менее полезной, чем можно было ожидать от человека с такой фамилией. Руперт снова представил ее лицо. О, как же она боялась его, как страшилась и опасалась! И все же смотрела ему в глаза прямо, не отводила взгляда – и отчаянно настаивала на том, чтобы принадлежать ему.

Чужой страх Руперта не задевал: он привык, что люди его боялись. Но его забавляло, что эта девчонка стремилась оставаться рядом, даже если это означало постоянно преодолевать собственный ужас.

Ларриет, разумеется, даже не догадывалась, но подобная формулировка – я хочу стать вашей – была самым верным ключом к доверию Руперта. До отвращения верным! Ведь принц так много смысла придавал тому, чем – или кем – по-настоящему владеет.

– Ее отец не простой человек, ваше высочество, и вы это прекрасно знаете, – продолжал гнуть свою линию сэр Баден. – Он служил предыдущему императору. А сейчас затаился, словно тигр в засаде, и мы не знаем, что он задумал. Следовательно, нужно быть начеку.

– Да она-то все равно ничего не знает, – отмахнулся Руперт.

– Вы уверены?

У графа де Белуа не было причин симпатизировать ему, но и причин ненавидеть Руперта он тоже не имел. К тому же невозможно было представить, чтобы чистоплюй граф добровольно сунул единственную дочку в Красный дворец ради достижения собственных целей.

Руперт знал, что граф де Белуа наблюдал за жизнью дочери с самого первого дня во дворце, но сама Ларриет за все это время ни разу не попыталась увидеться с ним лично. Временами она встречалась с младшим братом, но подслушивающие жучки, которых Руперт к ней подсадил, ничего опасного из их разговоров не передавали.

– Я ни в чем не уверен, – раздраженно ответил он Бадену.

– Так зачем держите ее при себе? – не отставал тот. – Это, в конце концов, странно. Или вы хотите с ней подружиться?

– А ну, молчать! – рявкнул Руперт.

Схватив тяжелый старинный пистолет, которым пользовался вместо пресс-папье, принц запустил им в Бадена. Не достигнув цели, пистолет с грохотом заскользил по полу. Руперт подхватил его, но на сей раз решил использовать по прямому назначению – прицелился рыцарю в лоб.

– Только посмей еще рассуждать о моих желаниях! – прорычал он.

– Принцесса Лаперта! – театрально воскликнул сэр Баден, шарахаясь в сторону от дула. – Это же я, ваш верный рыцарь! Неужели вы решитесь застрелить меня после всего, что мы пережили вместе?!

– Да чтоб ты сдох!

Фыркнув, Баден отошел к стоявшему поодаль дивану и улегся на него с выражением оскорбленной невинности на лице. Пытаешься-пытаешься предостеречь этого мальчишку, тревожишься о нем – и что получаешь? Выстрелы да зуботычины! Нет, он умывает руки.

Руперт глянул на Бадена и поморщился. Потом вытащил из груды оружия небольшой, размером с ладонь, арбалет и невозмутимо заправил в него небольшую иголку. Арбалет выстрелил практически беззвучно, но иголка, на удивление, осталась на месте. И тем не менее рыцарь с воплем подскочил с дивана, потому что в него с размаху вонзилось несколько коротких ярко сияющих сгустков света.

– А-а-а-а-а!

– Больно, что ли? – изумился Руперт, опуская арбалет.

– Разумеется, больно! – возопил рыцарь. – В меня воткнулись эти… штуки! Конечно же, это больно!

– О, только не надо драмы! – разозлился Руперт. – Подумаешь, немного продырявили!

Впрочем, увидев, что Бадену в самом деле нехорошо, он чуть смягчился и даже отвел глаза.

– Ну ладно, ладно, – сказал он уже спокойнее, рассматривая стол. – Я… промахнулся. Прости.

– Вранье! – возмутился рыцарь, тяжело поднимаясь на ноги и делая шаг к столу.

Тори, шустрая, словно белочка, тихо метнулась следом за Баденом.

– Ух ты, ваше рыцарство! – ахнула она. – Да вы же весь светитесь!

Ответом ей стал новый возмущенный вопль.

Пока сэр Баден негодовал, а Тори восторгалась, Руперт деловито перезаряжал арбалет. Подняв глаза, он досадливо цокнул языком, ведь Тори вертелась вокруг Бадена, закрывая обзор.

– Баден, стоять, – скомандовал он. – Тори, отойди, а то я тебя задену.

– А если вы заденете меня, вам плевать, да?! – задохнулся рыцарь.

– Я же велел тебе стоять смирно, – зарычал Руперт.

– Ну ваше высочество! – Глаза Бадена сверкали, однако, несмотря на свое негодование, он послушно застыл посреди комнаты. – Вы… вы… вы в самом деле совершенно нехороший человек!

По коже рыцаря постепенно распространялось голубоватое сияние, и Руперт оценивающе рассматривал его через прицел арбалета.

– Надо будет уменьшить количество азотной кислоты в составе, – наконец решил он.

– Я вам что, подопытная крыса?! – ужаснулся рыцарь.

Руперт и ухом не повел. Разработка нового оружия, еще в прошлом году начатая таинственным Барбароссой, черным магом на службе имперской армии, близилась к своему завершению. Два новых вида вооружений за авторством Барбароссы уже прошли проверку на безопасность и были запущены в массовое производство. И лишь император, Тори, Луис Баден и, разумеется, сам Руперт знали, что принцесса Лаперта и черный маг Барбаросса – одно и то же лицо.

Даже работая над новым сверхсекретным оружием для военных, Барбаросса никогда не открывал своего лица. Именно поэтому многие его опасались, и тем не менее никто не мог оспорить, что за Барбароссу ручался сам император. Не говоря уже о том, что создаваемое им оружие успешно привлекало в империю новых инвесторов.

Именно новые бомбардировщики, сконструированные Барбароссой, обеспечили империи победу в битвах при Реймсбурге и в сражении на Витгене. Всего с десятью тысячами единиц живой силы Бельфернийская империя сумела покорить Королевство Виллетан и уничтожить десятки тамошних племен. Разумеется, не все эти зверства были делом рук черного мага Барбароссы, но тем не менее его роль в произошедшем невозможно было преуменьшить.

Если верить заветам Болгорвадиуса, единственного божества, официально признанного в империи, душу Барбароссы должны были после смерти разодрать в клочья – так велики были его заслуги перед империей и так велик был его черномагический грех.

И что же?

Барбаросса плевать на это хотел. Он в любом случае совершил достаточно непростительных грехов, чтобы в его сердце не осталось места для сожаления по малозначительному поводу. Теперь, что бы он ни сделал, Болгорвадиус все равно не пригласит его в свои прекрасные загробные чертоги.

Руперт отложил перо в сторону и горько усмехнулся. Геенна, ожидавшая его, не имела дна. Люди, пострадавшие от оружия, изобретенного черным магом Барбароссой, проклинали его, призывая все кары небес на его голову. Но вопрос был в другом: сумеет ли Барбаросса молить о прощении, когда на него обрушатся эти кары?

Луис Баден тем временем рассудил, что Руперт закончил свои наблюдения за ним, и с наслаждением почесался – вся кожа теперь зудела.

– Проклятье, – пробурчал он. – Вы и так просчитываете результаты своих опытов. Зачем на мне экспериментировать?

– Просчитанный результат – вовсе не то же самое, что лично поставленный эксперимент, – пожал плечами Руперт.

– Почему же этот эксперимент проводится на мне? – возмутился рыцарь. – Потому что я терпелив и вынослив? Тренировались бы вон… на Тори! Но нет, Тори все время хнычет, поэтому ее вы, разумеется, бережете!

При этих словах Тори на всякий случай забралась под стол, чтобы лишний раз не рисковать.

– Да она уже не годится, – холодно отозвался Руперт, наклоняясь и хватая ее за лодыжку. – На ней результат не будет чистым… А ну, стоять! Пока не рявкнешь на вас – никто не слушается!

– А эта девица, де Белуа? Тренируйтесь на ней!

– Нет, – отрезал Руперт.

– Почему?

– Она может пострадать.

Баден аж задохнулся от возмущения:

– А я, значит, не могу?!

– Ты не понял. Она принадлежит мне.

Не найдясь с ответом, рыцарь лишь в шоке взмахнул руками, покрытыми мелкой светящейся сыпью. Он-то служил Руперту уже несколько лет!

– А как же я, ваше высочество? – сдавленно воскликнул он.

– Ты просто цепной пес, – объяснил принц.

– Ваше высочество, а вы не перебарщиваете? – горько спросил Баден. – В конце концов, сколько вы знаете девчонку де Белуа, что так ей доверяете?

Не отвечая Бадену, все еще исполненному крайнего негодования, Руперт вновь сел за стол, вытянул из самого низа стопки бумаг какой-то лист и задумчиво прочертил на нем тонкую линию. Лист был полон имен людей, которые по возрасту были ровесниками Руперта. Одно из них следовало вычеркнуть.

Беатрис де Гортен.

Ларриет Изабель де Белуа.

Луан Дитрих де Белуа.

Список был предельно ясен. И все же, когда принц поставил перо на имя Ларриет, его кончик не двинулся с места. Руперт повел перо вниз, минуя ее имя. В конце концов, список можно было пересмотреть в любой момент.

То, что Ларриет принадлежала ему, еще отнюдь не означало, что он ей доверяет. Она ведь и сама сказала: мол, можете мне не доверять. И Руперт не верил Ларриет де Белуа ни на йоту. Не верил хотя бы потому, что считал доверие и обладание несовместимыми вещами. Если не можешь доверять – обладай. Подчини себе. А если так уверен, что кто-то всегда будет рядом, что бы ни произошло, – тогда нет смысла владеть этим человеком, ведь он в любом случае никуда не денется.

Руперт знал одного такого, кого буквально сожрало его бесконечное стремление обладать всем и вся. Знал, да… Но у самого Руперта не было ровным счетом ничего своего. Оттого его временами охватывала неутолимая жажда хоть чем-нибудь по-настоящему владеть. И сквозь броню его отчуждения осторожно просачивалась ядовитая и сладкая мысль: пожалуй, ничего не случится, если у него будет хоть что-то свое.

Или кто-то.

Его зрение начало расплываться, а потом вдруг оказалось, что он смотрит в глубину туннеля, в конце которого разгорается мягкое свечение – это было поле зрения Ларриет. Вскоре ее голос, поначалу далекий, еле слышный, уже звучал у него в голове так ясно, словно она прикладывала губы к его уху. Он становился мягче по мере того, как собственный голос Руперта понижался на пару тонов.

Ларриет тем временем весело разговаривала с братом, и Руперт вдруг ощутил необъяснимое раздражение. Крак! Кончик пера, на который он надавил слишком сильно, с хрустом сломался, разбрызгав чернила по бумаге.

Смотря глазами Ларриет, Руперт осознал, что она видит то, чего он сам никогда не замечал, хотя не раз проходил мимо. Дикие цветы, растущие в переулках, босые ноги девушек-цветочниц, длинные ряды аккуратно стоящих уличных лавчонок… Он не понимал, что именно во всем этом привлекало ее внимание, но Ларриет отчего-то из раза в раз сосредоточивалась на совершенно бесполезных вещах. Даже когда она смотрела на обожаемого брата Луана, то умудрилась отвлечься на уличную торговку-замарашку, схватившую ее за рукав. Руперта такая рассеянность сводила с ума.

– Глупая девчонка, – негромко пробормотал он. Ларриет все равно не смогла его услышать, пока не прибегла бы к черной магии или же сам принц не потерял концентрацию. И все же он не мог ее не ругать.

– Хватит уже пялиться на всякую ерунду, – сквозь зубы пробормотал он.

Будто услышав его слова – и, разумеется, решив сделать все наоборот, – Ларриет ласково пожала пальчики девочки-торговки. Руперт заскрипел зубами. Луан как раз говорил о том, какие дела связывали их отца с маркизом де Гортеном, а эта идиотка отвлекалась!

– Что такое? – весело спросила она у торговки.

– Цветочки, – повернула к ней свое худое личико девочка. – Купите цветочков, госпожа! Хорошеньких, как вы сами!

– Хорошеньких, как же, – фыркнул Руперт.

Луис Баден и Тори сидели рядом в углу и наблюдали, как он разглагольствует, бормочет и смеется сам с собой посреди кабинета, в котором из мебели были разве что стол и диван.

– Наше высочество наконец-то рехнулись, – вполголоса сообщил Баден, взглянув на Тори.

– Правда, что ли? – удивилась та.

Их голоса неожиданно громко отозвались в полупустой комнате, и Руперт с грацией разъяренной кобры не замедлил повернуться на звук. Рыцарь и Тори синхронно прижали ладони ко рту, с испугом глядя на него.

– Что ты там вякнул? – резко спросил Руперт.

– Это все То-То-Тори, ваше высочество, – немедленно открестился Баден.

– Чегой-то я?! Когда я такое тараторила?! – разгневалась она. Баден смущенно отвел глаза, потому что рассчитывал, что к Тори Руперт будет более снисходителен.

И тем не менее принц поманил Тори пальцем. Прежде костлявые и тонкие, они с каждым годом делались изящнее, а руки – все сильнее.

Послушная приказу, Тори поднялась и медленно пошла к нему – нога за ногу, как ребенок, которому велено сесть за стол, а он не голоден.

– Иди ко мне, – мягко сказал Руперт, не вставая со стула.

Она приблизилась, словно он тянул ее на невидимом поводке, и встала прямо перед ним. Вблизи было особенно заметно, как сильно отличались их с Тори фигуры, прежде почти одинаковые. С тех пор как Ларриет поступила на службу во дворец, Руперт вытянулся на пару ладоней, а Тори совсем не изменилась. Сколько бы ее ни кормили, она все равно оставалась такой же маленькой и худой, как мышка.

Тихо вздохнув, она вложила свою крохотную ладошку в его большую кисть.

– Будет вам расти-то уже, – хмуро заявила она.

Руперт лишь коротко хохотнул в ответ на эту непочтительную реплику. Луис Баден, наблюдавший за ними из своего угла, обиженно фыркнул. Нет, ты посмотри, что бы она ни сказала, он ее никогда не накажет!

– Почему это? – все еще посмеиваясь, спросил Руперт.

– Потому что тогда вы меня перерастете, а мне это не по нраву, – пробурчала Тори.

– Но я уже тебя перерос, – заметил Руперт.

– Вот и не растите дальше, – заявила она. – А то станете как все эти глупые мужчины!

Говоря это, она тем не менее позволила Руперту притянуть себя на колени. Его глубокие, как лесные омуты, зеленые глаза погрузились в теплую ореховую бездну ее взгляда, а потом Руперт посмотрел на ее ручку, покоившуюся в его ладони, – нежную и маленькую.

Такой она останется навсегда.

– Никогда не проси меня о том, что не в моей власти, – сказал принц. – Слышишь? Потому что все, что могу, я для тебя сделаю.

Каково это – никогда не взрослеть? Все детство Руперта прошло в страхе, что он растет слишком быстро и поэтому однажды его разоблачат. И тем не менее одна лишь мысль о том, чтобы навсегда остаться ребенком, была ему отвратительна.

– Хочешь, – полушутя спросил он Тори, – я сделаю тебя большой?

– Неужто сможете? – удивилась она.

– Как ты смеешь недооценивать своего господина! – Руперт нахмурился, притворно надувшись. Тори озорно хихикнула и приложила руку к его лбу. Она знала, что он на нее никогда не рассердится.

– Да мне-то в любом виде хорошо, – ласково сказала она. – Лишь бы вы меня не бросали.

– Я никогда не бросаю ничего своего, – твердо заверил Руперт.

Он крепко сжал челюсти. Сказанное было правдой – быть может, единственной правдой, которой он действительно придерживался. Бросить свое, отказаться от того, что принадлежит тебе, – сама мысль об этом ужасала его. Для того, кто не владеет ничем, малая толика вещей способна стать всем миром. Отказаться от нее – значит отказаться от своего мира.

– Я ни за что тебя не брошу, – шепнул он.

– О, я знаю, ваше высочество, – тихо ответила ему Тори.

Он улыбнулся, сообразив, что она имела в виду. Не то чтобы у него было много чем разбрасываться! Совсем немного скромных золотых и серебряных украшений, дарованных императором и не шедших ни в какое сравнение с роскошью, которой окружали себя Найджел и Арнульф, – несколько этих побрякушек причитались ему как принцессе и по-настоящему никому не принадлежали. Дворец, в котором он был заперт, будто в клетке, одежда, которую он носил, даже само имя принцессы Лаперты – все это было чужое. Средства, которые он наскреб с помощью Фассбендера, кое-какие воинские отряды – не более чем одноразовый ресурс, вторично уже не задействуемый. Даже Луис Баден, помогавший ему обрести все это, принадлежал не самому Руперту, а его покойной матери, потому что когда-то был ее телохранителем.

На мгновение перед Рупертом предстала его мать – так ясно, будто отпечаталась на изнанке век. Ее лицо было вечно печальным, а взгляд говорил больше, чем слова. Если у самого Руперта не было ничего, кроме Тори, то у его матери не было ничего, кроме ее сына. И пусть их отношения были далеки от идеальных, он следовал за ней, потому что она была его матерью.

И навсегда ею останется.

Таково было отношение Руперта к семье. Мать подавляла его волю, пока волю матери тоже кто-то подавлял. Мать связала ему руки, и Руперт ею не дорожил, пусть и не смел откреститься от нее.

Внезапно его мысли переключились на Ларриет. Она твердила, что в этом мире семья для нее важнее всего. Наверное, раз она взялась защищать кого-то, то это и были члены ее семьи. Ларриет не знала толком ни кто он такой, ни что он будет делать в будущем, ни как планирует захватить власть в империи, – она не знала ровным счетом ничего и все-таки без колебаний поклялась стать его собственностью. Руперт точно знал, что она боялась его, сильно боялась – и все-таки в этом намерении оставалась совершенно искренней.

Она пообещала быть ему верной, пока он остается у власти. Что ж, по расчетам Руперта, он должен был царить до самой своей смерти, а расчеты его пока не подводили. Словом, сделка выходила выгодная. И какое же сладкое это было искушение – абсолютная власть над другим человеком в мире, где нет ничего абсолютного!

– Прекрасные цветы.

Ларриет зарылась носом в букет полевых цветов, и все поле ее зрения заполнили разноцветные лепестки. Зажмурясь, Руперт какое-то время смотрел на букет, который Ларриет купила у девочки-цветочницы, потом открыл глаза и вернулся к своим бумагам. Тори он так и не выпускал из рук, и она тихонько сидела на его коленях, не пытаясь выбраться.

Словно далекий птичий щебет, до него долетал веселый голос Ларриет: она то продолжала любоваться букетом, то восхищалась видами города на закате.

«Завтра эти цветы завянут. Станет ли она любоваться ими, хотел бы я знать? Мне сроду не понять, – думал он, пытаясь работать, – почему эта девчонка готова остановиться посреди дороги, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим облака в алый цвет, или называть небо Шампани прекрасным, хотя на нем даже не видно звезд».

Ларриет де Белуа была такой обыкновенной. Слишком заурядной для того, чтобы принадлежать ему! В ней, казалось, не было ровным счетом ничего, но, быть может, поэтому…

– Ты тоже такое любишь? – отрывисто спросил он у Тори, все еще сидевшей на его коленях.

– Чегой-то? – спросила она.

– Цветы, – пояснил он. – Любишь цветы?

– Да куда уж мне цветы, ваше высочество, – ласково и чуть грустно отозвалась Тори. – Не про мою честь! Вы же знаете…

Металл, который владел телом Тори, разрывал ее душу на части, а цветы были беззаботными детьми матери-земли – одно совсем не подходило другому, и принц хорошо это знал.

Руперт отложил бумаги в сторону и зарылся лицом в волосы Тори.

– Ты винишь меня в этом? – глухо спросил он.

Она чуть качнула головой:

– Я никого не виню, ваше высочество.

– У тебя могла быть нормальная жизнь, – негромко произнес он.

Тори промолчала, но он чувствовал, что теперь она улыбается, – чувствовал, даже не видя ее лица, и от этого его голос, казалось, стал более бесцветным:

– Ты, наверное, завидуешь этой девчонке.

– Ларриет? – спросила Тори и продолжила, не дожидаясь ответа: – Конечно, я ей завидую. Ужасненько завидую, ваше высочество. Она боится смерти. Да и вашего высочества тоже ох как боится… И все-таки держится, чтобы защитить тех, кого любит. Такая она расчудесная! Как тут не позавидуешь.

Тори обернулась к нему, насколько могла, и ласково погладила тонкой ручкой его нахмуренное лицо.

– Убрать мне ее? – спросил он.

– Не вздумайте больше таких глупостей говорить, – строго сказала Тори.

– Но ведь тебе от нее плохо?

Он нисколько не блефовал, потому что имел слабость к Тори, перед которой ощущал себя бесконечно виноватым. Пожелай она избавиться от Ларриет, он сделал бы это не задумываясь. Однако Тори решила, что живая и переменчивая Ларриет, будто лесная речка в солнечный день, почему-то необходима Руперту.

Тори и сама была человеком лишь наполовину, но Руперт пошел по этой дорожке дальше. Тот мальчик, который когда-то оплакивал свою мать, давно умер и теперь стал совершенно бесчувственным. Однако ему было жаль Тори, хотя она умудрялась жалеть его.

– Мне нравится Ларриет, – заявила она.

– Почему?

– О чем она сейчас говорит?

– Смотрит на ночное небо. Говорит – оно красивое, – иронически произнес принц, будучи абсолютно не в состоянии почувствовать то же, что и Ларриет, и уверенный, что Тори ее также не поймет.

Тори тихо засмеялась.

– Просто Ларриет может увидеть красоту в нашем угольно-черном небе, ваше высочество, – объяснила она.

– Потому что дурочка? – предположил Руперт.

– Вы тоже ей завидуете, – смеясь, шепнула Тори. – А? Ну признайте, ваше высочество. Вы тоже.

Не отвечая, принц повернул голову и посмотрел в окно, на то самое угольно-черное небо, в котором и впрямь не было видно ни одной звезды. Небо Шампани – столицы, которую он поставил… нет, которую ему еще предстоит поставить на колени!

Шампань вся империя знала как город, в ночных небесах которого не было видно звезд. Легенда гласила, что Беллиму Первого, основателя империи, небеса прокляли за колдовство. Его возненавидели боги, и потому ни один из них не послал ему своего созвездия для защиты основанной Беллимой столицы. Тогда жители города собрались и самовольно набрали себе звезд с небес – с тех пор они освещали улицы Шампани по ночам. Поэты и художники не уставали воспевать красоту ночной столицы, чьи проспекты и переулки сияли бесчисленными искусственными огнями.

– Красиво, правда? – негромко сказала Ларриет, глядя на небо.

Рядом с ней не было ни брата, ни девицы де Гортен, а значит, этот вопрос предназначался ему, Руперту. Ларриет знала, что он не ответит, и все равно время от времени разговаривала с ним, когда оставалась одна. Тем для монолога было не так уж много: обычно, приводя одни и те же бесполезные доводы, она убеждала его в том, что ее отец ни в чем не замешан; или пересказывала новые сведения о де Гортенах; или хвасталась своим тупым братцем. В те минуты, когда Ларриет переходила к последней теме, Руперт мечтал о том, как разобьет связывавший их с Ларриет черный камешек на мелкие кусочки.

– Так себе, – ответил он ей, зная, что она не слышит ответа.

– Но это правда красиво, ваше величество, – тихо возразила она, глядя перед собой.

– Тебе-то откуда знать, дурочка, – проговорил он одними губами.

– Это же ваша столица, – теперь она улыбалась. – Она не может быть некрасивой.

– О, еще не моя, – шепнул он, нарочно глядя в угол того пространства, которое открывалось перед Ларриет, – на какой-то переулок, – лишь бы только не на небо, куда смотрели ее глаза.

По переулку, крадучись, шли несколько человек в черных масках. Ларриет их не замечала. Уголки губ Руперта чуть приподнялись, обозначая улыбку.

– А ведь я тебя не спасу, – пробормотал он.

Но Ларриет, разумеется, его не услышала.

* * *

Луан с такой горечью говорил о человеческой природе, о том, что никто из людей, в сущности, не знает друг друга, что я не стала ему возражать. Он как раз приближался к тому возрасту, в котором, по моим воспоминаниям, в прошлом начался его странный юношеский бунт. Поэтому теперь мне следовало держать ухо востро. Сумев хотя бы отчасти завоевать его доверие, хоть на волос стать к нему ближе – я не хотела все испортить. В конце концов, если у меня ничего не получится, то всего через несколько лет нас с ним разделит лезвие гильотины. Разве не горько будет вспоминать, как я была с ним сурова?

– Я несколько дней поживу у Трисс, – сказала я вслух. – Если у тебя будет время со мной увидеться – дай мне знать, хорошо?

– Будет исполнено, сестрица, – серьезно ответил он.

Так звучали слова не мальчика, но мужа: строго по уставу, как полагалось у военных. Пряча улыбку, я положила руку Луану на плечо.

– Я тебе сестра, вообще-то, а не ротный старшина.

– Знаю, – послушно ответил он.

– Вот и не надо так строго мне отвечать, – укорила я его. – Хочу слышать обычные слова, когда прощаюсь, а не всякие военные выражения.

Луан наконец-то улыбнулся. Сейчас из-за короткой кадетской стрижки его высокий лоб оставался открытым. Привстав на цыпочки, я с удовольствием зарылась пальцами в густые короткие кудри на его макушке. Да что ж такое, когда он был маленьким, мне приходилось наклоняться, чтобы сделать это, а теперь приходится тянуться кверху! Луан, казалось, становился все выше каждый раз, как мы виделись. По крайней мере, в этой их академии его хорошо кормят!

– Между прочим, я вам тоже брат, а не домашний зверек какой-нибудь, чтобы вы меня так чесали, – заметил Луан, опуская веки.

– Если бы у меня был домашний зверек такого роста, как ты, это было бы ужасно, – заявила я. – Я бы тебя ни за что не завела.

– Это я-то ужасен? – возмутился Луан.

– Просто мы, старшие сестры, терпеть не можем, когда младшие братья нас перерастают! – объяснила я. – Вот в этом и ужас.

– Правда? – огорченно спросил Луан. Он выглядел невероятно милым в этот момент, и мне стоило труда не расплыться в улыбке. Я молча кивнула. Тогда Луан сощурился и холодно заявил: – Это просто вы, сестрица, плохо растете!

Я надула губы:

– Вообще-то, я самого обычного роста! А вот ты слишком вытянулся. Думаешь, если ноги длинные, так у тебя будет больше поклонниц?

– Не нужны мне никакие поклонницы, – твердо возразил брат.

Строго говоря, поклонницы у брата все равно были, хотел он того или нет, так что его ответ стал просто данью вежливости, которую Луан мог себе позволить. Я представила, как однажды брат, торжественный и красивый, поведет к алтарю какую-нибудь милую девушку, и улыбнулась.

Мы уже были возле дома Беатрис.

– Мне пора, – ласково сказала я.

– Тогда до свидания, – серьезно ответил Луан. – Идите, сестрица. Я посмотрю, как вы войдете в дом, а потом пойду сам.

Я пожала плечами, но не стала с ним спорить – и, улыбнувшись напоследок, поспешила вверх по каменным ступеням крыльца Трисс.

Стоило мне войти, как Беатрис приветствовала меня так ласково, словно между нами в кафе ровным счетом ничего не произошло.

Глядя на ее неловкое дружелюбие, я вдруг подумала о Руперте. Неужели он тоже видел меня насквозь, как я теперь видела лицемерие Беатрис? Ведь Руперт вырос в Красном дворце, который был куда более жестокой школой жизни, нежели какие-нибудь трущобы. Того, кто больше десяти лет кряду выживал в дворцовых интригах, так просто не обманешь. Наверняка Руперту было совершенно очевидно мое притворство, когда я рассказывала, как беззаветно мечтаю служить императорской семье. Таким образом, он все понимал – и оставил меня при себе.

Почему?..

Довольно сухо ответив на вопрос Трисс о нашей прогулке с Луаном, я сменила тему, поинтересовавшись маркизом де Гортеном, а именно его торговой гильдией. Для чего бы Руперт ни оставил меня при себе, пора было на деле, а не только на словах доказать свою полезность.

– Отец ничем особенным не занимается, – пожала плечами Трисс. – Лет пять уже как. Я даже не знаю…

– Ты ведь говорила, что вроде в чем-то помогаешь ему? – напомнила я.

– О, да какая там помощь, – Трисс очаровательно улыбнулась. – Просто иногда знакомлю его с теми, кого сама знаю по дворцовым делам, вот и все.

Трисс и не думала запираться, упоминая дела отца, – просто не говорила ничего конкретного. Я сомневалась, пригодятся ли Руперту такие скудные сведения.

– А маркиз – он ведь сам со всем справляется, да? – Удочка была закинута осторожно. – В гильдии?

– Это одно название – гильдия де Гортена, – отмахнулась Трисс. – На самом деле торговцы занимаются всем сами. Виконт Хаммель, например…

– Виконт Хаммель служит маркизу? – удивилась я.

– Ты же знаешь, южное дворянство обожает держаться вместе, – тоном опытного политика поведала Трисс. – Вот и Хаммель туда же, так и липнет к отцу. Хотя, вообще-то, он даже не настоящий дворянин. – Ее очаровательный носик слегка сморщился.

Виконта Хаммеля, купца по происхождению, Беатрис недолюбливала и была в этом отнюдь не одинока. Несмотря на то что виконт был дворянином уже в третьем поколении, все старое дворянство помнило, что основатель их рода занимался торговлей, а значит, считало Хаммелей ниже себя. Я же не видела повода принижать виконта, даже если он в самом деле был нуворишем.

– Трисс, – заметила я, – он дворянин.

Она презрительно повела плечами:

– Я не виню его, что он купил дворянство. Его вина в том, что он продолжает вести себя как торгаш.

– Но ведь ты сама терпеть не можешь свои аристократические обязанности! – напомнила я ей прежние слова.

– О, вот поэтому-то я его и презираю, – яростно откликнулась Трисс. – Его дед купил дворянский титул, и теперь Хаммель наслаждается всеми правами аристократа, а обязанностей у него нет. Ненавижу такое притворство! В душе он самый обыкновенный простолюдин, так и знай!

Ее голубые кудри разметались по плечам, глаза горели. Я прикусила язык, расслышав в ее словах намек на собственную ложь.

Но разве не все мы так или иначе притворяемся? Я, Руперт, Беатрис, в конце концов, даже ее собственный отец? Мне хотелось возразить Трисс, но я понимала, что не следует сердить ее еще больше, и потому удержалась.

– Лари, – тем временем проникновенно продолжала она, – если бы ты знала, как я все это ненавижу! Ведь мы, аристократы, не заключаем браков по любви. Наша с тобой женская доля – упрочить позиции своего рода, а затем быть хорошей хозяйкой собственного дома. Ежедневный долг аристократа – быть образцом добродетели для окружающих, положительно влиять на простолюдинов, вкладываться в развитие культуры и искусства!

Ее фиалковые глаза затуманились.

– Хочу ли я этого, Лари? О нет! Я ненавижу свой дворянский долг! Но стану ли нести это бремя? Непременно стану, как бы оно ни было тяжко. Потому что я аристократка. Потому что этот долг и есть то, что делает меня настоящей аристократкой. Понимаешь?..

«Ну да, конечно», – подумала я. Если бы наша империя и впрямь полнилась такими аристократами без страха и упрека, Руперт вряд ли смог бы так легко провести свои чудовищные чистки среди дворян. За них, благородных и возвышенных, вступились бы как один те самые простолюдины, о которых, по словам Беатрис, так пеклась аристократия. Однако на деле простолюдины ужасались, но не возражали против того, что новый император утопил старое дворянство в крови. Интересно почему?

Будучи не в силах с ней согласиться, я тотчас возразила:

– Такой долг может исполнять кто угодно, Трисс. Кто угодно – при условии, что он вообще может себе это позволить. Далеко не все дворяне высоконравственны, и далеко не все простолюдины низкие люди. Просто у нас, аристократов, есть ресурсы и свободное время, чтобы заниматься тем, что не нужно для выживания: сочинять музыку, читать книги, рассуждать о добродетели, быть моральным примером… И тем не менее среди дворян немало тех, кто этого не делает, ты же знаешь. По большому счету простолюдины и аристократы ничем особенно не отличаются.

Внезапно я осознала, что в ходе собственных рассуждений пришла к тем же мыслям, которые недавно высказывал Луан: люди склонны меняться, становиться кем-то иным под воздействием внешних обстоятельств. С большим смущением я вспомнила о Руперте. Это что же… значит, он тоже… не был монстром от рождения, а стал им со временем, под влиянием каких-то причин? Мне пришлось проглотить эту мысль, хотя она оцарапала мне горло.

– Пойду спать, – вдруг сказала я Трисс, поднимаясь со своего места. – Доброй ночи, моя дорогая!

Поднимаясь к себе в спальню, я думала о том, что не стала ненавидеть Руперта меньше из-за того, что он оказался таким же человеком, как я. Нет, не стала! Да, пока он не сделал мне ничего дурного – и все-таки моя ненависть к нему пылала с прежней силой. Мне не было жаль его, и в груди при мысли о нем зарождался не плач, а горький смех. Возненавидев того, у кого уже не было сердца, я и сама, как видно, превратилась в бессердечное чудовище. Ну что ж!

Я остановилась посреди лестничного пролета, вдруг ясно осознав, что хочу немедленно посмотреть на что-нибудь красивое. На ночь, полную мерцающих звезд, далекий отсвет заката на грядах облаков, хрупкие и нежные полевые цветы…

На что угодно, в чем есть красота.

* * *

– А ведь я тебя не спасу.

Шепот был еле слышный, но в моих ушах в пустом переулке прозвучал как раскат грома. Я резко обернулась, ища источник звука, но Руперта рядом не увидела, хотя голос точно принадлежал ему.

– Эй, – негромко позвала я наудачу, озираясь. – Выходите, я вас вижу.

– Вот дерьмо, – с чувством откликнулся кто-то из темноты.

В следующее мгновение на свет из густой тени, залегшей у стены, шагнул совершенно незнакомый мне мужчина. Это еще кто такой? И где Руперт?

– Вы кто? – спросила я.

– Давно меня заметила? – мрачно поинтересовался он вместо ответа.

Честно сказать, я вообще его не заметила. И даже не смотрела в сторону, откуда он появился! Мне стало не по себе. Ночь была такая темная, а этот мужчина, кажется, еще и неправильно меня понял.

Вздрогнув, я покачала головой.

– Похоже, это какое-то недоразумение, – сказала я, прилагая усилия, чтобы мой голос не дрожал. – Я… обращалась не к вам.

– Да ладно, – хохотнул тот.

Выглядел он, как ни крути, весьма угрожающе: с ног до головы был одет в черное, лицо скрывал под маской, а на голову набросил капюшон. Казалось, он и не человек вовсе, а какой-то сгусток тьмы.

– Недоразумение, – издевательски повторил мужчина, подходя ближе. – Неужели и впрямь не ко мне обращалась, кошечка?

– Уже совсем поздно, – нервно сказала я. – Наверное, вы тоже вышли подышать воздухом? Не буду вам мешать.

– Куда! – резко отреагировал он, хватая меня за талию.

– У меня нет денег! Честное слово! – я шарахнулась в сторону.

Он выхватил нож, и все внутри меня заледенело от ужаса. Ведь Пятая авеню в двух шагах – здесь не может быть грабителей! Ох, если бы я знала, что здесь так опасно, то потащила бы Трисс гулять вместе, несмотря на все наши разногласия. С Трисс всегда ходили двое-трое телохранителей – к ней бы этот тип не пристал.

В спешке я вывернула карманы и нащупала в одном из них кошелек, перевязанный розовой лентой. Он был маленький, зато монеты внутри золотые – хороший куш для любого грабителя.

– Вот, возьмите. – Дрожащей рукой я протянула мужчине кошелек. – Это все, что у меня есть. Правда!

– Ты что, деньги мне суешь? – удивился он. Глаза в щели между маской и капюшоном сузились.

Я кивнула, состроив самое жалкое лицо, на какое была способна. Хорошо, что я оделась довольно-таки скромно, впрочем, как всегда. В прошлой жизни я тоже особенно не наряжалась – не умела вышагивать в окружении пышной свиты, не разъезжала в роскошных экипажах и тому подобное. А раз не жила шикарно – то нечего и начинать! Поэтому в новой жизни я одевалась довольно просто для девушки из аристократической семьи.

– Зачем мне твои деньги? – грубо спросил незнакомец, не убирая ни ножа, ни руки с моей талии. – С ума, что ли, сошла?

– Я понимаю, там совсем мало, – залепетала я. – Но, поверьте, я из бедной се…

– Ты – Ларриет Изабель де Белуа, – вдруг перебил он.

Я осеклась, вовсе не ожидая услышать свое полное имя из уст страшного человека. «Соберись», – одернула я себя. Нельзя показывать ему своего удивления!

– О к-ком это вы? – выдавила я.

– Ты дура, что ли? – процедил тот. – Это же твое имя.

– Н-нет. – Я мотнула головой. – Не мое. М-меня зовут…

В голове вдруг стало совсем пусто – и я вспомнила, как Руперт дразнил меня то пельмешкой за пухлые щеки, то мясным пирожком в честь нашей первой встречи.

– Я Пирожанна, – пролепетала я, не соображая, что несу.

– Что-о-о? – Мужчина захохотал на весь переулок. – Пироженка?

Мне захотелось проглотить свой язык, лишь бы вернуть свои слова назад! Проклятый Руперт со своими мясными пирожками и здесь меня подвел!

– Не смейте коверкать мое прекрасное имя! – воскликнула я, пытаясь изобразить возмущение.

– Короче, пироженщина, – заявил он, отсмеявшись всласть, но, к сожалению, все еще не убирая ножа. – Что-то ты больно похожа на девку де Белуа. Придется тебе пойти со мной, а там разберемся.

– Я очень занята! – раздался мой писк.

– Вроде ведь внятно говорю, а она будто не слышит, – удивился незнакомец.

Он рыкнул что-то неразборчивое, и тут же за его спиной появились двое головорезов. Я никогда не слышала о том, чтобы обычные уличные воры бывали так хорошо организованы. Да и держал он себя довольно вежливо для простого бандита. Откуда он знает мое имя? По позвоночнику пробежали мурашки.

– По… помогите! – закричала я. – Эй, здесь есть кто-нибудь?!

Вывернувшись из рук обидчика, я бросилась бежать, продолжая звать на помощь. Я ведь не сделала ничего дурного, чтобы за мной гнались головорезы! Эх, надо было поверить словам Трисс, что столица и впрямь опасное место!

– Ваше высочество! – крикнула я, задыхаясь. – Я в опасности!

Висок отозвался слабой болью, и я поняла, что Руперт по меньшей мере наблюдает за происходящим. Я не ждала, что он спасет меня, но надеялась, что по крайней мере вызовет ко мне городскую стражу.

В любом случае пока что моей задачей было унести ноги от преследователей. Я бросилась в конец переулка, где он вливался в широкий проспект, и не удержалась от крика. К моему ужасу, наперерез мне вышел еще один грабитель. Четверо громил на одну девушку – это слишком продуманно… и крайне подло!

Кто-то схватил меня сзади и закинул, как тюфяк, себе на плечо. Я отчаянно замолотила кулаками по чужой широкой спине, продолжая кричать:

– На помощь! На помощь! Меня похищают! Помогите!

– Да выруби ты ее! – подбежав к нам, крикнул один из преследователей – кажется, тот, кто смеялся над моим выдуманным именем.

Меня ударили по голове, и я потеряла сознание.

– Мя-ау!

Первым, что я услышала, когда очнулась, было кошачье мяуканье. Вокруг стояла темень, поэтому сначала я ничего не могла разглядеть. Но когда бледная предрассветная луна выглянула из-за облаков, я понемногу начала различать очертания предметов вокруг. Я лежала на полу в комнате, напоминавшей какой-то кабинет.

В одном углу была свалена груда стиранного, но невысушенного белья, от которого пахло прелью. На верхушке этой горы восседал толстый рыжий кот, из пасти которого свисала какая-то тряпочка. Встретив мой взгляд, кот издал странный мурлыкающий звук, а затем спрыгнул на пол с проворством, которого трудно было ожидать от такого толстяка, и потрусил ко мне. Подойдя поближе, он понюхал меня, снова мяукнул и, наконец, величественно прошагал под стол.

Я проводила кончик его огненно-рыжего хвоста безучастным взглядом. Животные меня, похоже, не слишком любили. Енот Руперта тоже, чуть что, стремился дать деру.

Но где это я?..

В неверном свете утренней луны комната, в которой я находилась, выглядела совершенно незнакомой. Я слышала, что в городах с высоким уровнем преступности девушек порой похищали для того, чтобы продать в рабство. Но это место ничем не напоминало барак для рабов. Да и потом, тот мужчина знал, как меня зовут. Он схватил меня не потому, что я просто шла мимо, а потому, что я была его целью.

В комнате я находилась одна и потому рискнула встать, но обнаружила, что мои руки и ноги надежно скручены веревкой. Поднявшись было, я неловко пошатнулась и снова упала на пол, к тому же сильно ударившись лбом. Я тихонько застонала от боли, и тут тяжелая деревянная дверь в противоположной от окна стене начала открываться. Я немедленно зажмурилась, решив притворяться, что еще не пришла в себя, но в следующий момент кто-то грубо схватил меня за волосы и потащил вверх, принуждая сесть.

Я открыла глаза, и у меня перехватило дыхание от ужаса, потому что в меня всматривался человек крайне пугающей наружности. Страшнее всего были его глаза, скрытые в тени косматых густых бровей, – налитые кровью, мутные, словно у мертвеца. Хорошенько рассмотрев меня, он изрыгнул ряд нечленораздельных ругательств, а затем швырнул мое тело обратно на пол. Руки и ноги у меня были по-прежнему связаны. Неловко упав на пол, я застонала от боли.

– Уж больно она хорошо выглядит, – хрипло каркнул незнакомец. Я открыла было рот, чтобы ответить ему, но он неожиданно с силой пнул меня в живот.

Меня, девушку из хорошей семьи, никогда не били. Даже когда заковали в цепи и бросили в тюрьму за измену, никто не обращался со мной подобным образом. Я вообще очень плохо переносила боль, а сейчас она была настолько мучительной, что я даже не могла закричать. Ничего не соображая, я поползла по полу, инстинктивно пытаясь отдалиться от моего мучителя, но он поставил ногу в сапоге мне на спину, придавливая к полу, а затем с силой наступил на лодыжку.

Я ощутила ослепительную боль. Раздался громкий хруст, и я увидела, как моя нога вывернулась под неестественным углом. Из моего рта вырвался крик.

– Почему она еще в сознании? – задумчиво, словно в самом деле обеспокоившись этим вопросом, спросил мой мучитель, склонив голову набок.

Когда я упала второй раз, то ударилась головой настолько сильно, что пошла кровь. Я едва могла соображать от боли. Ни о какой гордости речь уже не шла, я обливалась слезами.

Он ударил меня носком сапога в висок. Все перед моими глазами расплылось, словно мутная акварель. Повернув голову, я взглянула в лицо ублюдка, не испытывавшего никакого стыда за то, что он истязает беззащитную девушку, и потеряла сознание.

Должно быть, я пробыла в забытьи довольно долго, потому что в окно пробивался золотистый свет утра. Я напрягла слух: мой мучитель с кем-то разговаривал. Второй голос тоже был мужским. Я повернула голову, стараясь двигаться бесшумно, и увидела обоих: они стояли у стола, на котором лежала какая-то книга, и что-то выписывали из нее на бумагу. Я попыталась представить себе, кем эти двое могли быть. Один из них, по всей видимости, был иностранцем; второй – тот, что меня бил, – повадками и выправкой напомнил рыцаря.

– Проклятье, – с густым акцентом прорычал иностранец. – Какого демона оно не сходится!

– Не сходится, потому что граф снова поменял ключ-книгу, – спокойно ответил второй, перелистывая страницу. – Вот так, смотри… Да нет, не эта страница, а тридцатая…

Похоже, они пытались прочесть какой-то тайный шифр. Иностранец выпрямился, словно собираясь обернуться, и я тут же зажмурилась, притворяясь бессознательной.

– Кто эта девка? – услышала я его голос.

– Дочь графа де Белуа.

– Графская дочь? Разве ее можно вот так ловить?

– Поймали и поймали. Что теперь? – равнодушно возразил его собеседник. – Она все равно не знает, кто мы такие.

Я лежала неподвижно и не открывала глаз, надеясь, что они подумают, что я еще не пришла в себя. Вдруг мою переносицу пощекотал пушистый мех. Вглядевшись сквозь ресницы, я увидела того рыжего кота, который уже приходил ко мне недавно. Как видно, он вылез из-под стола и теперь с любопытством обнюхивал мое лицо.

«Уходи, противный кот!» – мысленно воскликнула я, но глупое животное не желало убираться, продолжая нюхать и щекотать мне лицо своим пушистым мехом и усами. Наверное, в предыдущем перерождении эта глупая тварь была моим лучшим другом и перед смертью поклялась никогда со мною не расставаться!

Я отчаянно силилась удержаться, но терпеть не было никакой возможности, поэтому, когда кошачьи усы в очередной проехались по моему лицу, я не выдержала и сморщила нос.

– Давай-ка, сударыня, поднимайся. Вижу, ты уже пришла в себя, – тут же донесся до меня густой бас иностранца.

Я застонала, не открывая глаз, потому что у меня по-прежнему болела каждая косточка в теле.

– То-то же, – удовлетворенно протянул мой собеседник.

Медленно открыв глаза, я притворилась, что только что пришла в сознание. Темноволосый иностранец смотрел на меня с прищуром. Он был высоким и крупным и напоминал Макса – вышибалу, которого Руперт всюду таскал с собой, – только этот человек, в отличие от него, оказался смуглым и с раскосыми глазами. Я повидала немало таких, как он, когда ездила вместе с отцом в Дунанвард, – это были тубарги, которых в империи и по сей день считали варварами и дикарями.

Стало быть, и этот человек был тубаргом.

– Раз уж ты очнулась, давай-ка поболтаем, – прогудел он.

Я не отвечала и молча смотрела на него. Он широко улыбнулся:

– Лицо попроще, девушка. Все равно ведь ничего не понимаешь, а?

– Кто вы? – спросила я.

– Мое имя тебе ничего не скажет, – осклабился он.

– Я спрашиваю вас не об имени!

– Что, даже неинтересно узнать, как зовут того, кто тебя сейчас убьет? – весело рыкнул он.

Но я уже почувствовала неискренность в его голосе и потому не испугалась, только сжала челюсти. Пусть этот человек держал себя со мной нарочито дружелюбно, он был мне отвратителен. Да и разве стал бы тот, кто действительно хорошо ко мне относится, бросать меня в таком месте и связывать по рукам и ногам!

– Ладно, – тем временем заявил тубарг. – Шучу. Мне твоя смерть ни к чему.

Я промолчала.

– Но и обещать, что отпущу целой и невредимой, увы, не могу, – прогудел он с издевательским сожалением в голосе, от которого мороз продрал по коже.

– Хватить молоть чушь, – разозлился второй мужчина, все это время стоявший на шаг позади варвара. Отпихнув его, он шагнул вперед. Это был тот самый мерзавец, который избивал меня, говоря, что я… как там? – слишком прилично выгляжу. Мне стало страшно, но я не отводила глаз от его лица, не желая показывать страха, и вдруг поняла, что его черты мне знакомы. Где же я его видела?

Ах да, вспомнила… Пожалуй, встреться мы с этим человеком только раз в жизни, я не сумела бы его запомнить, но я видела его дважды – и оба раза на своем двенадцатом дне рождения. Я очень хорошо запомнила всех, кто был на том празднике.

– А я тебя знаю, – проговорила я.

– Что? – удивился он.

– Венсан… Ты ведь рыцарь Марианны де Венсан, верно?

Его глаза широко раскрылись от удивления: определенно, он не рассчитывал, что я его запомнила. Но что за дела связывали графского рыцаря с иностранным варваром?

Справившись с удивлением, он мерзко засмеялся.

– А у нас проблема, – заявил он. – Она меня и впрямь узнала!

– Как ты посмел? – гневно спросила я. – Это граф де Венсан тебе приказал?

– Может, да, а может, и нет, – засмеялся он.

– Говори прямо! – потребовала я. – Если не граф, то кто?

– А разве это так важно сейчас, девочка? – с наигранным удивлением осведомился он.

В этот момент меня обуял страх. Я отпрянула от него, а он, довольный моим испугом, искривил рот в ухмылке:

– Храбрая ты барышня, конечно. Но учти, ни одна душа не видела, как мы тебя изловили. Ни свидетелей, ни улик – ни следа не осталось. Я могу прямо сейчас продать тебя на невольничий рынок, и ничего мне за это не будет.

– Ну да, конечно, – дерзко ответила я. – Рабов покупают в основном дворяне. Думаешь, меня никто не узнает?

– И то верно. – Он холодно рассмеялся, демонстрируя желтые неровные зубы. – Увидит тебя кто-нибудь на торгах, узнает и спасет. Действительно удача!

Он приблизил свое лицо к моему и оскалился:

– Но знаешь что, девушка? Так будет, если ты попадешь на торги… неповрежденной. Потому что обычно на рабов ставят клейма. Прямо на лицо. Выжигают раскаленной печатью. Смекаешь? А еще, перед тем как продать, рабов воспитывают, как собак. Уж так воспитывают, что те теряют всякий человеческий облик, становясь хуже скотов. Уяснила?

Вероятно, он увидел, как побелело мое лицо, потому что наконец замолчал, довольный произведенным эффектом.

Я заставила себя разлепить пересохшие губы:

– Так ты хочешь сломать меня? Зачем вы вообще все это затеяли?

– Очень мне нужно тебя ломать, – засмеялся он. – Да и долго это. К тому же есть риск, что ты сбежишь. Я сделаю тебе капельку больно, и все. – Он мерзко осклабился.

– Капельку?.. – переспросила я онемевшими губами.

– Если графская дочка помрет в столице, поднимется слишком много шума, – объяснил он. – Но если ущерб будет относительно небольшим… знаешь, в самый раз, чтобы люди начали об этом толковать… то граф, твой папаша, все поймет и быстренько станет куда сговорчивее.

Его слова привели меня в недоумение. Отец всегда был в хороших отношениях с графом де Венсаном.

– Неужели граф де Венсан приказал тебе меня мучить? – спросила я.

– «Мучить»? – передразнил он.

– Мне непонятно, в чем твой выигрыш, если… если ты причинишь мне вред, – продолжала хрипеть я.

– О, – мурлыкнул он, вновь наклоняясь ко мне. – Пожалуй, я скажу: для начала я вобью клин между твоим отцом и графом де Венсаном. Так понятнее, милочка?

Мою щеку опалило его горячее дыхание, и меня замутило от отвращения и страха. Но вдруг я поняла!

– Ты не человек графа де Венсана! – выдохнула я, пытаясь отстраниться.

– Наконец-то дошло, – засмеялся он, вновь выпрямляясь.

– У тебя ничего не выйдет, – выплюнула я.

Напрягая последние силы, мне удалось отклониться к стене, опереться на нее спиной, насколько позволяли связанные конечности, и кое-как потянуться вверх, заставляя себя встать прямо. Они могут изгаляться надо мной как угодно, но им не поставить меня на колени!

«Мне не страшно, – твердила я себе. – Мне не страшно». И все-таки мой подбородок предательски трясся. К счастью, мой голос не дрожал, когда я заговорила, глядя мучителю прямо в лицо:

– Я ничего ему не скажу.

– Что? – удивился он.

– Если ваша цель – причинить вред отцу, то я ничего ему не скажу, что бы вы со мной ни сделали.

– Звучит как вызов. – Он гнусно ухмыльнулся. – Не волнуйся, крошка. Можешь ничего не говорить папе. Все равно нужный человек уже бежит к нему, чтобы в слезах и соплях поведать, что с тобой случилось.

– Какой еще человек?..

Рыцарь Марианны де Венсан не ответил, но снова потянулся в мою сторону. Я прибегла к последнему аргументу в отчаянной попытке избежать кошмара:

– Если мой отец так или иначе все узнает и мои слова будут не нужны, вам необязательно делать мне больно!

Если их целью было опозорить меня на весь свет, заодно рассорив отца с де Венсаном, то они добились своего в тот момент, когда меня поймали. Сейчас им можно было уже не продолжать.

– Все правильно говоришь, – протянул рыцарь, гадко улыбаясь, но не переставая придвигаться ближе. Он был полноват и вместе с тем чем-то напоминал змею со своей отвратительной вальяжностью движений. Именно поэтому, когда он оказался совсем близко, я задрожала от омерзения. А он, в свою очередь, вдруг выбросил вперед руку и грубо схватил меня за шею, притягивая к себе:

– Вот только причин не делать тебе больно, малышка, у меня тоже нет.

Говоря так, он чуть сжал пальцы на моей шее, и я подавилась стоном ужаса. Я тщетно искала глазами второго мужчину, того варвара, – но он, стоя к нам спиной, был чрезвычайно занят тем, что складывал белье из кучи в углу, и, казалось, с головой ушел в это занятие.

Меня затрясло от страха.

– Ваше высочество! – Мне казалось, что я кричу, но на самом деле я едва шептала. – Ваше высочество! Вы же обещали заботиться о том, что вам принадлежит!

Напрягшись, я изогнулась и сильно укусила своего мучителя за руку. Он с криком отпрянул, и я, ковыляя на связанных ногах, бросилась к двери, вопя так громко, как только могла.

Вдруг я ощутила, что в моей голове стало пусто и тихо. Эта тишина поразила меня как удар грома: Руперта со мной больше не было! Ошеломленная, я поперхнулась собственным криком, застыв на месте. Нет, нет, не может быть!

И все-таки это было именно так. Он бросил меня!

Сознание заволокло черным отчаянием. Значит, мне неоткуда больше ждать помощи! Не то чтобы я сильно надеялась на нее, но теперь, точно зная, что Руперт меня не спасет, я словно потеряла последнюю опору. Осознавая свое ужасное положение, я замерла, будучи не в состоянии даже бежать.

Тем временем мой преследователь в два прыжка нагнал меня и грубо схватил сзади за волосы. Он уже не улыбался так сладко, как раньше, – видно, болела укушенная мной рука. Я поняла, что боюсь его до леденящего оцепенения, до абсолютного ужаса – так сильно он сумел напугать меня за время короткого разговора.

Он сбил меня на пол, навалившись сверху, и от страха я так сжала челюсти, что не могла кричать. Меня начала колотить крупная дрожь. Нет, не к такого рода ужасам я готовилась, когда поступала во дворец!

Как же я сожалела обо всем, что затеяла! Надо было держаться подальше от Красного дворца и всего, что с ним связано. Останься я дома, в Белуа, – ничего подобного не случилось бы! А теперь я попала в страшный переплет, и за меня некому заступиться, потому что я так и не сумела разбить лед недоверия между собой и Рупертом. Зачем я вообще ввязалась в эту игру? Зачем надеялась на него? Ему настолько на меня плевать, что он оборвал связь, когда я молила о помощи!

От чудовищного испуга мне даже не удалось заплакать. Я принялась молча колотить своего обидчика связанными руками всюду, куда дотягивалась, – по плечам, груди, голове, – но он лишь скалился, глядя на меня пустыми глазами. Мои удары не причиняли ему никакого вреда.

Вдруг раздался оглушительный скрип – начала открываться тяжелая деревянная дверь. Мой мучитель резко вскинул голову, глядя в ее сторону широко раскрытыми от изумления глазами. Похоже, он совершенно этого не ожидал. Тубарг, который все еще складывал белье в углу комнаты, тоже резко обернулся, положив руку на эфес меча. Его лицо окаменело.

– Кто там? – с резко прорезавшимся акцентом окликнул он.

Хватка моего обидчика ослабла. Ощутив неожиданный прилив сил, я отпихнула его и сразу же откатилась к стене, чтобы, затаив дыхание, во все глаза уставиться на высокую фигуру, выросшую в дверном проеме. Фигура эта с ног до головы была закутана в коричневый плащ. Судя по белому кружеву нижней юбки, торчавшей из-под края плаща, это была женщина. Глубокий капюшон скрывал ее лицо, но, когда она шевельнулась, капюшон качнулся, на мгновение открыв острую линию подбородка – и я тут же узнала эти черты.

Руперт.

Я тяжело сглотнула. Тем временем принц, не глядя на меня, обернулся к варвару, который спешно шагнул ко мне, по всей видимости собираясь закрыть меня от взглядов случайного гостя.

Принц хищно улыбнулся.

– Отчего вы храните белье из своей прачечной прямо на полу в кабинете? – спросил он мелодичным голосом принцессы Лаперты.

Вопрос был неожиданным. Заметно расслабившись, тубарг ответил:

– Мадам, вы, верно, хотели сдать вещи в стирку? Просим прощения, мы уже закрыты.

– Я спросила, почему вы храните белье на полу в кабинете, – все тем же ласковым тоном повторил Руперт и отбросил капюшон с головы. Блестящие золотые локоны тут же рассыпались по его плечам, и в комнате словно стало светлее. Охнув, варвар выпучил глаза и даже отступил на шаг – он не ожидал увидеть такой красавицы.

Одновременно с тем, как тубарг отпрянул, Руперт сделал один плавный выпад вперед и оказался нос к носу с варваром. Затем он разомкнул свои алые, словно лепестки роз, губы и, глядя тубаргу в глаза, произнес неожиданно хриплым голосом:

– Что, погань, даже склад нормальный арендовать не смог?

Руперт больше не притворялся, и сбитый с толку тубарг зарычал:

– Да как ты смеешь!

– Стирал бы тряпки у себя в норе, а не тащил сюда, – низким голосом рявкнул Руперт, выхватывая из складок платья охотничье ружье. Я узнала его: оно было отлито из какой-то особой тяжелой стали с Ломбелльских рудников. Руперт, по его собственным словам, страшно дорожил этим оружием, хотя до его любимой длинноствольной винтовки ему все-таки было далеко.

– Ах ты! – Варвар готов был кинуться на него, но в этот момент принц воспользовался ружьем по назначению и, ловко перехватив его за ствол, с неожиданной для щуплого тела силой огрел тубарга прикладом между глаз. Тот взвыл, хватаясь за голову, и упал на колени. Между его пальцами, прижатыми ко лбу, заструилась кровь.

Смерив его холодным взглядом, Руперт убедился, что противник не собирается продолжать, и вновь поднял ружье – на сей раз уже за приклад, целясь в несостоявшегося насильника, который успел подняться и сейчас стоял между Рупертом и мной.

– По-подождите! – попятился было тот, неотрывно глядя в дуло.

– С дороги, – сквозь зубы процедил Руперт.

– Да кто ты вообще такая! – с ненавистью выплюнул рыцарь. В то же мгновение Руперт, не меняясь в лице, спустил курок, и рыцарь издал ужасный вопль – пуля отсекла ему левое ухо.

– Я не буду повторять, – прошипел принц, окидывая корчащегося от боли противника ледяным взглядом. Подвывая, тот зажимал раненое место и был весь в крови, но Руперт при виде этого зрелища и бровью не повел.

Затем он наконец посмотрел в мою сторону. Под его взглядом, внимательно изучавшим меня с головы до ног, я особенно остро ощутила, насколько жалко сейчас выглядела. Но Руперт вдруг странно улыбнулся: губы его усмехались, а глаза оставались серьезными, ледяными. Потом он нахмурился и неспешно подошел ко мне.

– Ва-ваше высочество, – пролепетала я.

– Макс, – окликнул принц, не поворачиваясь. – Варвара взять. Он мне нужен.

Руперт с силой пнул корчащегося на полу рыцаря изящной, по последней столичной моде туфелькой. Воя от боли, тот откатился в сторону. Не обращая на него внимания, Руперт перевел взгляд на меня.

– Иди-ка сюда, – велел он.

Лицо его по-прежнему было застывшим, но в голосе слышался плохо сдерживаемый гнев, и на мгновение он почти испугал меня, даром что я ждала от него помощи. Так или иначе, я подняла повыше связанные руки, демонстрируя Руперту, что мне трудно передвигаться. И он, нервно пригладив волосы, шагнул ко мне.

– У тебя что, совсем мозгов нет? – резко спросил он, наклоняясь.

– А? – только и могла сказать я.

– Неужели нельзя было держать глаза открытыми, – рявкнул он, – раз уж ты сама звала меня на помощь?! Как, по-твоему, я должен был понять, куда они тебя несут, если ты ничего не видела?!

– Да я потеряла сознание!

– И какого демона ты с ними пререкалась! – закричал он, не слушая моих возражений. – Ты что, больная? Неужели не ясно, что если грубить этой швали, то они станут бить тебя еще сильнее?!

Его голос на мгновение достиг тоновых высот и снова сорвался. Замолчав, Руперт медленно, устало выдохнул.

– Ну, я з-злилась… – пробормотала я в свое оправдание.

– И позволь спросить, – раздраженно перебил он, – почему ты не потрудилась узнать, где находишься, когда пришла в себя? Ты хоть знаешь, сколько миль я пробежал внутри Интерни, пока искал тебя по всей столице?!

– Так я же не знала, что вы придете! – воскликнула я.

– Как это не знала? – оторопел Руперт.

В этот момент рыцарь на полу завозился, пытаясь встать, и принц тут же отвлекся, чтобы снова как следует пнуть его.

– А ну, лежать! – рявкнул он, раздраженно ткнув в него дулом своего ружья.

С моей точки зрения, лежать и помалкивать было для рыцаря наилучшей стратегией в сложившейся ситуации, учитывая его собственное положение, а также тот факт, что варвара-тубарга Макс уже успел оглушить и бросить в дальний угол к стене. К сожалению, сам рыцарь так не думал: перекатившись, он вдруг вскочил на ноги и выбил из руки Руперта опущенное ружье. Затем, по-звериному ухмыляясь, покачнулся и крепко схватил принца за воротник, притягивая к себе.

– Ваше высочество! – ахнула я. Каким бы яростным ни казался Руперт в своем гневе, физически он все еще оставался мальчишкой, тогда как рыцарь, как ни крути, был уже взрослым мужчиной.

Макс дернулся на помощь, но в этот момент варвар, лишь притворявшийся бессознательным, открыл глаза и, в свою очередь, вцепился в Макса.

Отклонившись назад, Руперт все же вырвался из рук своего противника, отступил и, подпрыгнув, ловко ударил его ногой в живот. Рыцарь отлетел к стене, а Руперт внезапно выхватил из складок платья… револьвер. Он был не таким большим, как ружье, но выглядел весьма внушительно.

Рыцаря ошеломил вид нового оружия Руперта, но, к сожалению, лишь на несколько мгновений. Уже в следующую секунду он грубо схватил меня за плечо и дернул к себе, прикрываясь мной, как живым щитом.

– Попробуешь меня пристрелить – ей конец! – хрипло крикнул он.

Я даже не испугалась такой шаблонной, словно сошедшей со страниц приключенческого романа фразы. Кроме того, я не верила, что Руперт станет мной рисковать, пытаясь пристрелить шантажиста.

Как выяснилось, напрасно.

Бах! Револьвер в руке Руперта дрогнул, и сгусток белого пламени, просвистев точно над моим плечом, попал в мужчину позади меня. Я с криком отшатнулась, глядя, как подстреленный рыцарь стремительно белеет, будто мрамор, в том месте, куда пришелся выстрел, и от него исходит волна холода. Невольно я сжалась от страха, не перекинется ли этот холод на меня, ведь я стояла совсем близко, когда Руперт в него попал.

– Что, если бы меня задело! – запоздало воскликнула я.

– Не задело бы, – тотчас отрезал Руперт, раздраженно поморщившись от подобных сомнений в собственной меткости. Прицелившись, он выстрелил в рыцаря белым огнем еще дважды – сначала в живот, а затем в лодыжку. Как и плечо, от выстрелов они сразу же побелели, словно покрылись изморозью, и эта белизна начала расползаться дальше по телу.

Бесстрастно наблюдая за процессом, Руперт присел возле меня на корточки, отложил револьвер и принялся распутывать веревки, которыми были связаны мои запястья и лодыжки. Когда он закончил, мы оба увидели, что на коже остались темно-красные следы. Держа мои руки в своих, Руперт пару мгновений молча смотрел на эти кровоточащие отметины, а потом вдруг снова потянулся к револьверу.

– Забыл прострелить этой падали запястья, – с каменным лицом сказал он, прицеливаясь.

Рыцарь завыл, слабо подергиваясь. Он был в сознании, но его тело, судя по всему, стремительно превращалось во что-то наподобие куска льда, и это, похоже, причиняло ему неимоверные страдания.

Я невольно поразилась, пытаясь понять, что за револьвер использовал Руперт, – конечно, это не было обычное огнестрельное оружие, но вместе с тем его, кажется, нельзя было назвать и магическим. Так или иначе, что бы он ни применил, оружие оказалось крайне эффективным: корчась, насколько позволяло его состояние, рыцарь уже даже не выл, а скулил на одной ноте от непрерывной боли.

Принц обернулся ко мне. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, а взгляд был таким же холодным, как всегда, но от него я неожиданно разрыдалась – так сильно, как не рыдала даже тогда, когда этот мерзавец избивал меня.

– Теперь-то чего ревешь? – озадачился Руперт.

– П-п-просто, – едва выговорила я сквозь слезы. Мне было очень стыдно, поэтому я даже прикусила нижнюю губу в отчаянной попытке остановить плач, но слезы все равно продолжали предательски литься рекой, а из моей груди вместо слов вырвался набор причудливых звуков.

– Да почему ты плачешь-то! – раздраженно воскликнул принц.

– Ы-ы-ы-ы, – прорыдала я, не в силах сказать ничего более внятного.

– Ни слова не понимаю, – разозлился он.

А я была счастлива, что он пришел, – и вместе с тем мне хотелось отхлестать себя по щекам: такое сильное облегчение я испытала, когда он оказался рядом. Конечно, я с самого начала знала, что мне необходимо покровительство Руперта, и потому покорно отдала себя под его власть. Но от этого подчинения мне всегда было тошно. Прямо как сейчас, когда я вынуждена была принять помощь врага, попав в беду, причем даже не ради де Белуа, а исключительно по собственной глупости.

Мне стало так стыдно и противно от себя, что я не могла поднять на Руперта глаз. Какая же я бесполезная! Даже не сумела разузнать, по какой причине эти люди хотели поссорить де Белуа и де Венсанов. Да что там – сбежать от них не смогла, не говоря уже о том, как глупо попалась, когда пошла бродить ночью по столице без оружия и охраны. «О небеса, – с горечью думала я, – поверните время вспять. Пусть вместо меня в прошлое вернутся отец или Луан – от них было бы больше толку! Зачем вы выбрали меня, я же полное ничтожество!»

Я чувствовала на себе взгляд Руперта и интуитивно знала, что он исполнен презрения.

– Ну хватит уже, – отрывисто сказал он.

В ответ я лишь бессильно всхлипнула. Конечно, сейчас, когда я показала себя такой бесполезной обузой, его раздражает звук моего голоса, не то что плач! И тем не менее, несмотря на то что мое лицо уже опухло от слез, Руперт, кажется, не торопился высмеивать меня в своей обычной едкой манере. Когда я с опаской подняла глаза, то увидела, что он, как прежде, сидит передо мной на корточках, глядя по обыкновению бесстрастно.

– Больно? – вдруг спросил он.

Я продолжала давиться слезами, не в силах ответить.

– Все же хорошо кончилось! – сердито рявкнул он. – Зачем реветь?!

Раздраженно фыркнув и не вставая с корточек, он вытащил откуда-то из кармана своих юбок дорогой батистовый носовой платок, покрытый изящной вышивкой. У меня невольно вырвался истерический смешок – таким забавным показался этот контраст позы Руперта, присущей уличному оборванцу, и надушенного дамского платочка в его руках.

– Я, кажется, велел тебе перестать реветь, а не начинать хихикать, – раздраженно заявил он, заломив бровь. Принц явно не понимал причины моего веселья.

– В-вы так смешно сидите н-на корточках, – попыталась объяснить я.

Руперт вновь фыркнул и внезапно сунул платок мне под нос:

– Сморкайся!

– Что? – удивилась я из-под платка.

– Прочисти нос, – раздраженно велел он. – Ну!

Белый платок теперь уже закрывал почти весь обзор – так близко Руперт поднес его к моему лицу. Затем через него он обхватил мой нос твердыми пальцами, и мне не оставалось ничего иного, как послушно высморкаться. Конечно, в почти четырнадцатилетнем возрасте я уже не была ребенком, чтобы со мной так обращались, тем более на самом деле мне было больше восемнадцати. Но Руперт смотрел так яростно, что, не подчинись я его приказу, он, пожалуй, открутил бы мне нос за неповиновение. После того как я добросовестно выполнила его приказание, мне оставалось ожидать лишь его язвительных замечаний, но принц против ожидания бросил платок на пол.

– С чего ты взяла, что я не приду? – выдержав паузу, отрывисто спросил он.

Я промолчала, потому что ответить «да потому что ты бревно бесчувственное» было никак нельзя. Тем временем Руперт взялся за мою лодыжку, которую от его прикосновения немедленно ошпарило болью, и, похоже, принялся лечить мой перелом магией. Одновременно с этим он буркнул:

– Я ведь, кажется, говорил, что всегда забочусь о том, что принадлежит мне. Или ты забыла?

Я не ожидала этих слов и была вынуждена помедлить, собираясь с мыслями, прежде чем растерянно пробормотать:

– Но ведь вы говорили, что не станете заботиться обо мне, если я буду для вас бесполезной.

– О, ты абсолютно бесполезна, – охотно согласился он, не поднимая глаз от лодыжки. Она уже, кстати, не болела. – Ты не просто бесполезна, а еще и надоедлива. Не слушаешь, что тебе говорят, шляешься непонятно где, раздражаешь меня…

Охваченная жгучим стыдом, я молчала.

– Ты хоть знаешь, сколько мне пришлось побегать сегодня по твоей милости? – добавил он. – Причем в этих проклятущих орудиях пыток. – Он дернул ногой, очевидно, имея в виду туфли. – В них даже стоять больно, не то что ходить!

– Но вы могли не идти за мной сами, а послать кого-нибудь… – промямлила я, не поднимая глаз.

Руперт насмешливо фыркнул, не сочтя нужным отвечать на эту реплику, и продолжил:

– И все-таки тебе удалось принести кое-какую пользу.

Принц наконец отпустил мою лодыжку и поднялся на ноги. Он кашлянул, прочищая горло, и быстро подошел к столу, на котором по-прежнему лежали раскрытая книга и какие-то бумаги. Руперт принялся приводить их в порядок, не глядя на меня и больше не говоря ни слова.

– Какую пользу? – наконец не утерпела я.

– Благодаря тебе я нашел ключ-книгу де Гортена, – помолчав, пояснил он, продолжая разбирать бумаги. – Он пользовался ею как ключом для того шифра, с помощью которого переписывался со своими доверенными торговцами. Вот только я сомневаюсь, что эта обезьяна, – Руперт мотнул подбородком, указывая на варвара, надежно скрученного Максом, – хоть что-нибудь смогла понять даже с ключом.

– Выходит, я не зря попала в плен! – последовал мой радостный возглас. В то же мгновение Руперт обернулся ко мне злой как оса:

– В каком это смысле «не зря»? – прошипел он. – Ты что, собираешься повторить?!

– Нет-нет-нет, – забормотала я, и слезы снова полились из моих глаз, как я ни пыталась их удержать. Руперт наверняка слышал мои судорожные всхлипы в попытках успокоиться, но почему-то больше ничего не сказал, даже не стал требовать не реветь – просто молча вышел из кабинета в соседнее помещение, не глядя в мою сторону.

Когда принц вернулся, солнце только встало, но к тому времени, как они с Максом закончили убирать все следы своего вторжения, унесли тело рыцаря и увели варвара (Руперт также успел взять все необходимые документы из лавки), день уже клонился к вечеру.

Я была вся опухшая от слез, а моя голова раскалывалась от постоянных всхлипов. В какой-то момент я вдруг подумала: а почему, собственно, я все время плачу? Почему мне так горько?

Ответ отыскался довольно быстро. Я не сумела в одиночку справиться со своей бедой, и то, какой бессильной я оказалась перед лицом опасности, сводило меня с ума.

Еще хуже было то, что мне пришлось принять помощь Руперта. Смешно, ведь я знала, что рано или поздно это произойдет! Я шла к нему, с самого начала ища его покровительства, – в этом состоял весь мой план. Я ждала, что он подпустит меня ближе, станет оберегать, и надеялась на такой исход как на самый благоприятный для себя. Вот только теперь мне было вовсе не приятно. Сколько бы я ни твердила себе, что у меня просто нет иного выхода, кроме как принять помощь врага, это ничего не меняло: меня тошнило от себя, и все тут.

Мы с Рупертом шли вдвоем по пустынным ночным улицам по направлению к дворцу, и я все еще продолжала тихо давиться всхлипами и слезами, переживая произошедшее. Наконец Руперт, шедший чуть впереди, резко обернулся.

– Хватит! – отрывисто сказал он.

Луна светила достаточно ярко, чтобы я могла отчетливо прочитать раздражение на его красивом лице. Откуда ни возьмись, налетел ветерок, остужая мои горящие щеки, и растрепал кудри Руперта, которые в свете луны отливали белым золотом. Нервным движением принц отбросил их за плечо – и я смотрела на него не отрываясь, а затем покаянно склонила голову:

– П-простите.

– Реветь тебе не к лицу, – раздраженно произнес он.

Я поняла, что Руперт бросит меня посреди этой улицы, если я еще хоть раз всхлипну, – и зажала себе рот рукой, впрочем, не забыв закатить глаза в ответ на очередную грубость.

Руперт, однако, на меня не смотрел. Отвернувшись, он разглядывал канал, который тек параллельно улице. Через него перекинулись несколько маленьких мостиков. Черные воды канала загадочно мерцали в лунном свете – и весь он вдруг показался мне огромной волшебной рыбой с сияющей чешуей. Голова ее утыкалась в холм, хорошо заметный из любой точки города. А на холме, взирая на город с высоты, стоял Красный дворец – бьющееся сердце Бельфернийской империи, куда мы сейчас направлялись.

Я смотрела на Руперта, пока он любовался лунными бликами на воде, и на мгновение мне показалось, что все это нереально, не по-настоящему. Я очутилась в волшебной сказке, а Руперт стал прекрасным, нездешним сказочным принцем. Но я вовсе не ждала принца в своей жизни!

Впрочем, хотя Руперт и по титулу, и по внешности заслуживал, чтобы его так называли, мне подумалось, что он больше похож на какого-нибудь лесного духа, который чародейством завлекает к себе людей. Я решила так вовсе не потому, что ненавидела его. Просто от одного взгляда в его красивые, но такие холодные глаза становилось понятно, что спасать принцессу из башни он точно не будет. Скорее уж сам заманит ее в какой-нибудь заколдованный лес и там сожрет.

Почувствовав на себе мой взгляд, Руперт обернулся – а я, словно заколдованная, все смотрела на него, падая в зеленую холодную бездну его глаз. В голове у меня по кругу вертелась одна-единственная мысль: что же теперь делать, если меня угораздило повстречаться с лесным духом?

Несколько мгновений мы оба молчали. Затем Руперт разомкнул губы и хрипло сказал:

– Ты…

Потом он замолк. Подобная нерешительность была так несвойственна Руперту, что я даже замерла от удивления. Я ждала, что он продолжит, но он молчал, только отвел взгляд и рассеянно пнул камешек с края дороги прямо в канал. Тихо булькнув, тот канул в черную воду, только круги разошлись. Они все ширились, росли, и каждый был больше предыдущего – причем от одного только маленького камешка.

Лишь когда вода канала вновь стала гладкой как стекло, Руперт заговорил:

– Он не… тронул тебя?

– А? – глупо спросила я, не сразу поняв, что он имеет в виду.

Принц, в свою очередь, дернул головой, словно ему не хватало воздуха, и раздраженно рванул шелковую ленту, которой был завязан его воротник. Он всегда носил удушающе высокие воротники на всех платьях принцессы Лаперты, чтобы скрывать под ними кадык – слишком явное свидетельство его мужественности. Сейчас же ворот был расстегнут – и даже в одеянии принцессы Руперт сразу стал выглядеть как мальчишка. Растрепанный паренек, зачем-то нацепивший женское платье.

Я не удержалась от улыбки, а он, заметив ее, раздраженно скрипнул зубами.

– Я спрашиваю, не сделал ли этот ублюдок с тобой… не обидел ли тебя, – резко сказал он.

О.

Я вдруг осознала, что успела полностью забыть о мерзавце, который измывался надо мной. Появление Руперта так поразило меня, что полностью вытеснило из памяти этого гнусного человека. Да, я ни за что на свете не хотела бы, чтобы этот опыт повторился, и никогда в жизни не согласилась бы пережить подобное. Но тем не менее все произошедшее оставило в моей душе удивительно неглубокий след. Когда я вспомнила, что со мной случилось, то почувствовала отвращение, а не страх. Все… было позади.

Причина подобного отношения крылась в том, что, единожды испытав предсмертную тоску, а затем и смерть, я больше не хотела жить прошлым. Каждый день заново переживать падение де Белуа, которое я не сумела предотвратить, вновь вспоминать собственную казнь – все это могло запросто свести с ума. Именно поэтому я старалась больше не думать о произошедшем.

Руперт смотрел на меня не отрываясь и, вероятно, приписывал мое смущение сегодняшнему событию. На деле же причина крылась отнюдь не в прошлом, а в настоящем. Меня смущал он сам, смущал его взгляд, устремленный прямо на меня, – странный, пристальный, совсем не такой холодный, как обычно. Я не могла его понять. Я сознавала, что выгляжу весьма глупо, так таращась в ответ, но не могла отвести глаз, как заколдованная.

Лента, которой прежде был завязан воротник Руперта, отчаянно трепалась на ветру. После того как он рванул ее, она держалась буквально на одной нитке. Наконец новый порыв ветра сорвал ее с воротника. Отмерев, я успела перехватить ленту рукой, а затем разлепила онемевшие губы, протягивая ее Руперту, как трофей:

– Ваше высочество…

– Мм? – сказал он, не отрываясь от моих глаз. Улетевшей ленты он будто не заметил.

Тоненькая полоска шелка трепетала в моем кулаке, будто еще надеясь обрести свободу.

– Не надо разбрасываться шелковыми лентами, – хрипло сказала я. – Она же дорогая.

Он моргнул, и его взгляд наконец стал обычным – пронзительным, чуть надменным, слегка раздраженным. Поразительно, но меня это успокоило. Было как-то проще, когда Руперт смотрел на меня вот так, с раздражением и возмущением, – что, пожалуй, выглядело почти забавным, если учесть, что я вроде как стремилась к тому, чтобы завоевать его симпатию.

– Вы там у себя в Белуа совсем нищие? – резко спросил он.

– Нет, – растерялась я.

– Тогда откуда у тебя нищебродские замашки?

Меня задел этот упрек, но я не подала вида и спокойно сказала:

– Он… этот человек ничего мне не сделал. По крайней мере, того, о чем вы спросили. Он не… обидел меня.

Руперт едва заметно расслабил плечи.

– Ну и какого демона ты ревела? – уже спокойнее спросил он.

– Я ревела, потому что была очень жалкой, – созналась я.

– Ты всегда жалкая, – утешил он как мог.

– Вот спасибо, ваше высочество, – мрачно отозвалась я. – Умеете вы поддержать!

Проигнорировав мой полный сарказма ответ, Руперт резко повернулся на каблуках и пошел дальше. Мне не оставалось ничего, кроме как поспешить за ним следом.

Поскольку Руперт сроду не подстраивал своих шагов под кого бы то ни было, а я быстро ходить не могла, он сразу же вырвался вперед. Когда расстояние между нами стало уже настолько большим, что через него могла проехать карета, я заговорила, обращаясь к его стройной и прямой спине:

– Спасибо, что пришли за мной, ваше высочество. Честно говоря, я не думала, что вы… придете.

Он сердито цокнул языком, впрочем, не сбавляя шага:

– Судя по тому, какой бред ты несешь, ты и правда в порядке.

– А почему я не должна быть в порядке? – откликнулась я.

– Как так? – отозвался он, продолжая идти. – Разве ты не чувствуешь себя несчастной?

Это был слишком прямой вопрос, совершенно не по этикету, но Руперт уже далеко не первый раз плевал на этикет. Я отрицательно покачала головой, даром что он шел не оглядываясь и не мог меня видеть.

– Ваше высочество, конечно, все это стало для меня шоком! Я очень испугалась! Но действительно не чувствую себя несчастной. Я в порядке, и вы пришли за мной…

– Нет, ты не в порядке, – перебил он, резко остановившись и оборачиваясь. – У тебя вон нога.

Палец Руперта указал на мою лодыжку, подлеченную им, но все еще болевшую. Стало быть, он помнил о ней, но даже не подумал сбавить шаг. Вот мерзкий тип! Я ответила, не глядя на него и стараясь, чтобы мой голос не выдал возмущения:

– Да. И все-таки я не чувствую себя несчастной.

– Это почему же? – неожиданно миролюбиво спросил он.

– Ну, – я пожала плечами, – случившееся, конечно, ужасно. Однако все, что со мной происходит, не изменяет меня саму. Произошедшее извне не может сделать человека несчастным внутри, понимаете, ваше высочество?

По лицу Руперта было видно, что его не удовлетворил мой ответ. Я же пребывала в замешательстве. Вот уж не думала, что мне однажды придется таким образом доказывать, что я не несчастна!

– Ну и что же, по-твоему, делает людей несчастными внутри? – надменно спросил Руперт.

– Другие несчастные люди, – сказала я, подумав.

– Набор слов, – фыркнул он.

Я не знала, какими еще словами выразить то, что хотела сказать. Спроси меня кто-нибудь: «Нравится тебе день за днем сидеть у ног человека, который отправил на гильотину всю твою семью, да еще и заботиться о нем?» – я, разумеется, ответила бы: «Нет!» Гильотина – это, знаете ли, не тот опыт, который хотелось бы пережить заново. Не говоря о том, что рядом с Рупертом мне было вечно тревожно и беспокойно. И даже в такой день, как сегодня, когда он спас меня от участи худшей, чем смерть, Руперт все равно оставался едким, капризным, регулярно выбивающим у меня почву из-под ног.

И все-таки я не была несчастна. Строго говоря, я не чувствовала себя несчастной даже тогда, когда меня волокли на эшафот. Моя коротенькая прошлая жизнь могла, вероятно, показаться кому-нибудь довольно-таки скучной, но на самом деле она была на удивление хороша.

– В общем, я считаю так, ваше высочество, – наконец сказала я. – Человек становится несчастным, когда сам себя так называет.

– Ну знаешь ли! – Руперт даже повысил голос и тут же оборвал себя. Видимо, понял, что слишком увлекся, и поэтому опустил глаза. Какое-то время тишину нарушало лишь тихое журчание воды в канале рядом с дорогой. Затем он вновь заговорил: – По-твоему, получается, что если кто-нибудь откажется признавать себя несчастным, то он и не несчастен?

– А вы несчастны, ваше высочество? – прямо спросила я.

Вместо ответа Руперт холодно усмехнулся. Наверное, он мог считать себя несчастным человеком – по крайней мере, у него были для этого все основания! Даже то немногое, что я знала о его жизни, уже говорило мне, насколько тяжелой она была.

– Не знаю, – наконец ответил он.

– Как это?

– Я не знаю, что такое счастье, – медленно пояснил Руперт. – А значит, не понимаю, чем оно отличается от несчастья.

Он хотел еще что-то добавить, но, видимо, передумал и лишь упрямо поджал губы.

Я тоже молчала, ошеломленная его ответом. Когда я уже совсем было собралась с мыслями для того, чтобы задать следующий вопрос, он развернулся и быстро зашагал прочь. Я торопливо захромала следом за его стремительно удаляющейся фигурой. Всего на мгновение мы, казалось, стали чуть ближе – и вот он снова отдалялся от меня!

Воды канала блестели серебром в неверном свете луны, а меня сегодня спас мой враг, которого я должна была ненавидеть до конца своих дней. Я не понимала Руперта, а он, в свою очередь, даже и не пытался понять меня. И все же сейчас мы вместе шли по этой лунной пустой дороге, и ночной прохладный ветер овевал наши лица.

* * *

Сведения, которые удалось добыть благодаря моему похищению, оказались на удивление полезными, и Руперт взялся периодически подсылать меня к тому или иному подозрительному торговцу, чтобы я была его ушами и глазами. Все эти торгаши, встречая меня в качестве богатой наследницы де Белуа, относились ко мне исключительно вежливо, и ни один из них не заподозрил меня в шпионаже. Руперт утверждал, что это все потому, что у меня вид идиотки, от которой в жизни ничего подобного не ожидаешь.

– Смотри прямо перед собой, – назойливо прошелестело у меня в ушах, и я поморщилась, послушно глядя вперед.

Впрочем, задача была несложной. Я смотрела прямо и видела письменный стол, на котором всё разложили в идеальном порядке, а прямо за столом высился объемистый книжный шкаф.

Мне вспомнились напутственные слова Руперта. «Просто держи глаза открытыми, и все», – велел он, объясняя мою задачу. Легко сказать! На деле было довольно непросто внимательно, не пропуская ни одного корешка, просматривать книгу за книгой в лавке – причем так, чтобы торговцы ничего не замечали. Впрочем, задача выбора, на какие книги обращать особенное внимание, лежала целиком на Руперте. Он, и только он, определял, какие именно фолианты из увиденных мной с наибольшей вероятностью могли оказаться ключами для тайного шифра. Поразительно, что даже за время моих недолгих светских бесед с торговцами Руперт всегда успевал определиться с выбором.

– Сударыня? – вежливо позвал меня торговец, и я поняла, что молчу уже несколько секунд.

– Да-да, – спохватилась я. – Что вы сказали?

– Для меня честь, что граф де Белуа проявил интерес к моему парфюмерному магазину, – улыбнулся этот приятный мужчина средних лет.

– О, строго говоря, это не сам граф, – объяснила я. – Все дело в графине, моей матери. Ее очень заинтересовала новинка этого месяца, как она называется… «Слезы русалки»?

– Леди Аманда! – ахнул торговец, на мгновение перестав выставлять на столик флакончики с разными ароматами.

– Вы знакомы с моей матерью? – удивилась я.

– О нет, – смутился торговец. – Вряд ли леди Аманда вообще знает о моем существовании. Просто я уже тридцать лет торгую парфюмерией в столице и еще помню те времена, когда ваша матушка была певицей Абада. Собственно, я из тех, кто очень хорошо ее помнит.

Похоже, он не лгал, поэтому я позволила себе немного расслабиться и даже улыбнуться. Наверное, Руперт назвал бы мою улыбку слабоумной, но на деле она уже не раз и не два помогала мне налаживать общение с торговцами. Вот и сейчас я увидела, как смягчилось выражение лица моего собеседника.

– У вашей матушки был потрясающий голос, – сказал он. – Я его преданный поклонник, и не единственный, уж поверьте. Даже ее величество покойная императрица не пропускала ни одного концерта с участием леди Аманды.

– Ее покойное величество? – переспросила я.

Торговец кивнул:

– Именно так. Ведь ее величество в молодости сама была певицей Абада.

Я впервые об этом слышала – и о том, что покойная императрица, оказывается, знала мою матушку, и о том, что когда-то сама пела. Строго говоря, участь покойной императрицы оказалась незавидной. Нынешний император отвоевал свой трон в ходе государственного переворота (который, по сути, был государственной изменой) и, заняв его, превратил последние годы бывшей правительницы в сущий ад.

Зная о том, какая участь ждала императора, которого на троне должен был сменить Руперт, я подумала о том, что, похоже, все наши императоры правили как-то подозрительно недолго. Может быть, на троне лежало проклятие?

Внутренне я горько усмехнулась, потому что воцарившийся Руперт сам по себе был тем еще проклятием – большего и не нужно!

Вслух я вежливо произнесла:

– Не знала об этом. Матушка никогда мне не рассказывала.

– Само собой, – кивнул торговец. – Не те нынче времена, чтобы хвастаться знакомством со свергнутой императрицей, мир ее праху. Абсолютно естественно, что леди Аманда никогда не упоминала о том, что имела честь быть знакомой с ее покойным величеством.

– Вот ведь старый болтун, – со смешком шепнул Руперт, казалось, прямо мне в ухо.

Я тоже не понимала, почему этот мужчина вдруг разоткровенничался на такую опасную тему – мы ведь были с ним практически незнакомы. Словно уловив мое замешательство, он вдруг улыбнулся.

– Но вы-то, сударыня, не из тех, кто станет на меня доносить, верно? – сказал он с легкой усмешкой.

– Почему вы мне доверяете? – удивилась я.

Он тихо хмыкнул и посмотрел мне в глаза:

– Потому что в империи есть такая поговорка: «Де Белуа не верить – никому не верить».

– Ну, это было в древние времена, – смутилась я.

Торговец глядел на меня открыто и прямо, и от этого доверия у меня защемило сердце. Я от всей души надеялась, что Руперт не станет наказывать его только за то, что он немного поворошил прошлое!

– Ну что ж, – сказал тем временем мужчина. – Я распоряжусь отправить несколько флаконов со «Слезами русалки» в Белуа?

– Да, благодарю вас! – отозвалась я.

– О, не за что, – улыбнулся он, провожая меня к дверям и кланяясь на прощание.

Сдержанное достоинство и вежливость этого человека запали мне в сердце, и потому, стоило мне зайти за угол и оказаться в одиночестве, как я сразу же позвала:

– Ваше высочество!

Чем чаще мы связывались подобным образом, тем легче давалась мне эта связь – только и надо было скрыться от чужих глаз и ушей. Руперт, разумеется, был не из тех, кто отзывался с первого раза, но я уже знала: если продолжать упорно звать его, то в конце концов он сорвется и ответит – по крайней мере, что-нибудь обидное наверняка.

– Ваше высочество, ваше высочество, ваше высочество, ваше высочество! – тихо и упрямо бормотала я, уставясь в пустую стену переулка. А потом висок кольнуло: Руперт был здесь.

– Мне сегодня идти еще к одному торговцу, так что не вздумайте пропадать, – вполголоса заявила я. – А если будете игнорировать, я стану вас звать, пока не охрипну!

– Убью, – ласково шепнули мне в ухо. – Закрой рот немедленно.

Я улыбнулась. Говорят, человек привыкает ко всему, и я действительно привыкла к манере общения Руперта. То, что раньше меня пугало, теперь казалось дружеским приветствием.

– Вы в чем-нибудь подозреваете этого торговца? – спросила я. – Удалось вам что-нибудь понять?

– Пока что нет, – сухо отозвался Руперт.

– Ну вот и не посылайте к нему Макса, если пока не удалось!

– Ты что, смеешь мне приказывать?! – возмутился шелестящий голос в моих ушах. Я знала, что он не видит меня со стороны, но все равно помотала головой:

– Как бы я осмелилась, ваше высочество! Я просто прошу.

– Бесишь, – заявил он.

– Раз так, не куплю вам сегодня пирожков, – хмуро откликнулась я.

– Я пошлю Бадена, он принесет.

– А я скуплю все пирожки раньше него. И съем сама.

– Ах ты, – голос в голове задохнулся от негодования. – Ты не посмеешь! Да я тебе больше ни слова не скажу, паршивка!

Забираясь в свою магирету, припаркованную неподалеку, я беззвучно рассмеялась. Несмотря на свое грозное обещание, Руперт тем не менее не оборвал связь, поэтому можно было надеяться, что моя просьба услышана.

Да что там, я была уверена, что он уступит этой просьбе. Руперт определенно относился ко мне куда теплее, чем раньше. Разумеется, он меня не баловал, но, скажем так, обращался со мной почти как с Тори, а это что-нибудь да значило.

Пока я ехала к очередному, уже третьему на сегодня входу в Интерни, мой маршрут практически все время пролегал против солнца. Как быстро летит время, подумала я, морща нос от горячих солнечных лучей, то и дело норовивших ослепить меня. Вот и пришла весна! А этой осенью, то есть уже совсем скоро, Руперт должен официально стать наследным принцем.

Глядя на первые весенние цветы, пестревшие тут и там вдоль стен домов, я думала о весне в Белуа. Надо отдать ей должное, весенняя Шампань была очень красива, но с весенним Белуа сравниться все-таки не могла.

Стоило мне вспомнить о доме, как я сразу же подумала об отце и письме от него, которое получила накануне. Написанное невероятно небрежно для нашего вечно аккуратного отца, покрытое пятнами чернил, оно было исполнено неподдельной тревоги обо мне.

Как я и подозревала, тем «нужным человеком», который поспешил в Белуа, чтобы как можно скорее сообщить моему отцу о постигшей меня беде, была Трисс. Руперт раньше не упоминал о ней, но то, что она сделала, яснее ясного говорило, какую позицию занимал де Гортен и чьим союзником он был. Увы, уже нельзя было сказать, что у Трисс по отношению ко мне нет ничего личного. Не хотелось признавать, но она меня ненавидела. Помнится, когда я вернулась живая и невредимая, она громко зарыдала и бросилась мне на шею. К сожалению, эти крокодильи слезы больше не могли меня обмануть. Как бы мне ни хотелось думать о Трисс хорошо, о прежнем доверии речи уже не шло.

В самом деле, откуда ей было знать, что меня похитили именно в темном переулке, если там совершенно никого не было, кроме меня и злоумышленников? Да и слова варвара-тубарга намекали, что Трисс каким-то образом причастна к случившемуся. Возможно, за моим похищением не стоял сам маркиз де Гортен, но его дочь определенно имела какую-то серьезную причину желать мне зла.

Веселая красавица с волосами цвета морской волны, та Трисс, которую я знала и любила, безусловно, была аристократкой до мозга костей, но, однако, в ней никогда не было жестокой надменности, которая проявилась в нынешней Беатрис. Воспитанная строгим отцом, моя прежняя Трисс выглядела более нравственной, чем я. Та Трисс, которую я помнила по своей прошлой жизни, никогда и ни за что не заманила бы свою подругу в такую чудовищную ловушку.

Трисс, которую я знала, больше не было. Может быть, я всегда обманывалась на ее счет, а может, она изменилась – сейчас это было уже неважно. Я вспомнила, как пыталась успокоить Луана, который чуть не сошел с ума от ужаса, когда узнал, что со мной произошло, – и как Трисс вдруг подбежала к нам и, буквально оттолкнув меня от брата, вцепилась в его руку. Самое смешное, что все это меня даже не удивило, только позабавило.

Впрочем, смеяться я могла разве что над собственной слепотой. Как я могла так долго не замечать очевидного, не чувствовать ненависти Трисс к себе?.. И как же глупо, должно быть, я выглядела со своей щенячьей доверчивостью!

– Я совершенно бесполезна, – пробормотала я себе под нос. Собственно, я не ожидала никакого ответа, но, когда в поле зрения уже показалась следующая лавка, в моих ушах прозвучал спокойный голос Руперта:

– Почему это?

– Потому что, как оказалось, я не могу доверять никому из своих близких, – вполголоса сказала я.

– И это нормально, – буркнул Руперт.

В этом был весь он – ни капли сочувствия! Мне грустно, а он, небось, сидит и чистит свое оружие или что-то еще. Я невольно хмыкнула, представив эту картину, и немедленно услыхала в ответ раздраженное фырканье. «Наверняка хмурится сейчас», – подумала я, а вслух сказала:

– Не хмурьте лоб, ваше высочество!

– Советуй себе, – любезно отозвался он.

– Станете хмуриться – будут морщины, – заметила я.

– Плевать.

– Мне хотелось попросить вас кое о чем, – сказала я после паузы. – Пожалуйста, не лгите мне никогда, хорошо, ваше высочество? Я глупая и наивная и наверняка в любом случае вам поверю… только вы, пожалуйста, все равно не лгите. Ладно?

Это, конечно, было наглостью с моей стороны, ведь я сама обманывала Руперта, а его просила играть честно. Я ждала, что он откажется или попросту промолчит, и потому, не получив ответа, направилась внутрь лавки. Однако когда хозяин уже открывал дверь, в моих ушах прозвучал холодный голос:

– Я так грязно не играю. – Руперт возмущенно фыркнул.

Забыв сделать книксен перед торговцем, я замерла на полушаге. Руперт никогда и ничего не обещал просто так. Если он сказал, что не играет в такие игры, значит, это было равносильно обещанию никогда мне не лгать. Мои губы сами собой растянулись в улыбке, а на сердце вдруг стало удивительно тепло.

– Шевелись, что ты встала на полдороге? – прошипел он, разрушая всю красоту момента. И мне пришлось идти.

Это было странно и даже, пожалуй, смешно. Моя лучшая подруга, которой я готова была присягнуть на верность до гробовой доски, лгала мне в глаза, а человек, который меня убил, только что пообещал никогда не обманывать.

Зайти в магазин мне, однако, не дали.

– Эй, Ларриет! – зазвенел веселый голос. – Не купишь сегодня цветов?

Я обернулась, уже улыбаясь. Меня окликнул Борис, владелец небольшой цветочной лавки, с которым я успела хорошо познакомиться за время, пока наведывалась в эти края по делам Руперта. Лавочка у Бориса была маленькой, не чета помпезному цветочному магазину мадам Марты на Пятой авеню, но здесь продавали цветы не в пример свежее и краше тех, которыми торговала она. Соответственно, отбоя от клиентов у Бориса не было, даром что его товар стоил чуть дороже, чем у именитой конкурентки. Зато он мог им гордиться, и вполне заслуженно.

– Зайду к тебе на обратном пути! – откликнулась я, любуясь его широкой улыбкой.

– В прошлый раз ты тоже обещала, но так и не зашла, – засмеялся он.

Я пожала плечами:

– Не могу же я покупать цветы ежедневно! Сколько, по-твоему, нам, простым слугам, платят?

По правде говоря, моего жалованья дворцовой фрейлины с лихвой хватало на покупку цветов, но Борис думал, что я служу горничной в каком-то столичном особняке. В ответ на мои слова он кивнул:

– И впрямь. Хозяин-то у тебя тот еще жмот!

– Что? – растерялась я.

– Какое же все-таки свинство, – с отвращением сказал Борис. – Выжимать из слуг все соки – и платить при этом сущие гроши!

– Да все не так плохо, – попыталась оправдаться я, но Бориса было не просто заставить замолчать.

– Не так плохо? – возмутился он. – Как же не плохо, когда ты в прошлый раз жаловалась мне, что работаешь на износ, а эта скотина тебе лишней монетки не даст!

Я в ужасе промолчала.

– Нет-нет, он редкий жмот, твой хозяин, так и знай! – убежденно повторил Борис. – Как подумаю об этом, прямо злость берет. И ведь до чего ты терпеливая девчонка, страшно подумать. Тебе, бедной, достаются сплошь окрики да колотушки, а ты даже не желаешь сказать, как его зовут!

Пока Борис распинался, я внезапно увидела рядом с собой Руперта. Как долго он уже стоял здесь? Каким образом появился так незаметно – неужели с помощью черной магии? И зачем ему вообще выходить в город?

Все эти вопросы вихрем пронеслись в моей голове, пока я вымученно смеялась в ответ на праведное возмущение цветочника, с ужасом косясь на фигуру в плаще, стоявшую возле нас. Низко надвинутый на лицо капюшон скрывал глаза Руперта, но почему-то я была уверена, что сейчас они светились нехорошим зеленым светом, как у кота.

«О, Борис, – думала я, леденея оттого, как цветочник входит в раж, на все лады костеря моего хозяина-злодея. – В одном ты совершенно прав! Кому-то сегодня точно достанется… и я даже знаю, кому именно!»

– Ты даже осунулась, бедняжка, – тем временем продолжал болтать он, с состраданием всматриваясь в мое побледневшее лицо. – Неужто этот гнус и впрямь держит тебя в черном теле?

Хуже всего оказалось то, что мне нечем было крыть, ведь в прошлую нашу встречу я и правда наплела Борису с три короба про своего злодея-хозяина, и теперь он, красуясь передо мной и на чем свет понося Руперта, то и дело пересыпал свою речь фразочками вроде «помнишь, ты же сама говорила, что этот жмот…». «Этот жмот» тем временем стоял в одном шаге от Бориса, внимательнейшим образом слушая его трескотню. Я мечтала провалиться сквозь землю.

– Не помню, чтобы я говорила подобное! – наконец вставила я, пытаясь хоть немного выправить дело. Борис закатил глаза, собираясь мне ответить, но не успел – его вдруг перебил Руперт.

– Надо же, – негромко сказал он, делая шаг вперед. – Какой же злодей этот ее хозяин. Что еще она про него говорила?

Руки Руперта были скрещены на груди, а губы – из-под капюшона виднелась нижняя часть лица – сжались в тонкую линию: верный признак подступающего бешенства. И надо ему было выбраться из дворца в такое неудачное время! Сидел бы себе и дальше, полировал свои ружья! А я теперь отдувайся.

Предчувствуя беду, я быстро встала между Рупертом и цветочником, закрывая Бориса своей спиной:

– Н-нам разве уже не пора?

– А ну, тихо! – свистящим шепотом приказал Руперт, отодвигая меня с дороги и делая шаг к Борису.

– Чего вам, господин? – спросил тот, дружелюбно посмеиваясь.

– Что еще она говорила о своем хозяине? – ледяным тоном произнес принц, подходя ближе к торговцу. Тот стоял, прислонясь плечом к своей цветочной будке, и даже не подозревал, какая опасность нависает над ним в этот момент.

– Да больше ничего особенного, – невозмутимо пожал плечами Борис. – Или нет, вспомнил. Говорила, что рожа у него уж очень высокомерная, характеру под стать!

– Борис! – в ужасе возопила я.

Цветочник наконец сообразил, что в воздухе запахло жареным, но не особенно смутился и лишь отпустил веселый смешок, обращаясь к нависшему над ним Руперту:

– Фу-ты ну-ты. А вы, господин, кто таковский будете? И не жарко вам в эдакую погоду в плаще!

Ответом ему было ледяное молчание. И тут Бориса осенило.

– О! – радостно заявил он. – А не женишок ли вы нашей Ларриет, часом?

Я отчаянно замотала головой, но ни один из собеседников на меня не посмотрел. Рот Руперта – по-прежнему единственная часть лица, видневшаяся из-под капюшона, – чуть приоткрылся, словно его шокировала подобная идея. Впрочем, в его ответной реплике прозвучало лишь одно привычное мне раздражение:

– Бред собачий!

– Тогда чего вы так разревновались? – невозмутимо пожал плечами Борис, весело глядя на Руперта.

Принц развернулся на каблуках и, не говоря ни слова, быстрым шагом пошел прочь. Я кинулась следом. На бегу я оглянулась на цветочника: тот все еще стоял у своей будки, посмеиваясь и почесывая затылок. Трепло! Никогда больше не стану покупать у него цветы!

– Ваше вы… то есть господин! – окликнула я, задыхаясь, и схватила было Руперта за край плаща, но он, не сбавляя хода, резко стряхнул мою руку и продолжил идти вперед, словно меня не существовало.

– Господин! – с отчаянием воскликнула я, из последних сил стараясь шагать вровень.

На сей раз Руперт меня не игнорировал – он остановился, развернулся всем корпусом и резко спросил:

– Что?

Застыв на месте, я прокашлялась и смущенно спросила:

– Вы… сердитесь, да?

– Не сержусь, – отрезал он.

– Тогда почему так невежливо сбежали?

– У меня рожа под стать характеру, разве нет? – едко спросил принц. – Держу марку.

Покраснев, я опустила голову. Язык мой – враг мой!

Руперт тем временем одним движением плеч сбросил свой плащ, словно только и ждал, когда мы покинем Пятую авеню, чтобы избавиться от него. Прежде чем плащ успел спланировать на мостовую, я ловко подхватила его и заискивающе улыбнулась Руперту:

– Вообще-то я имела в виду комплимент. Этот цветочник просто все перепутал! Я имела в виду, что ваше выс… то есть в-вы, господин, мудры настолько, насколько прекрасны. Внешнее всегда отражает внутреннее!

Руперт насмешливо поднял брови.

– Если это так, то у меня для тебя плохие новости, – протянул он. – Учитывая, какая ты дурочка…

Итак, он только что заявил мне, что я уродина. Это был один из многочисленных талантов Руперта – макнуть человека лицом в грязь буквально парой слов. Вот только, в отличие от Бориса, я не могла высказать Руперту все, что о нем думала!

Принц вновь устремился вперед, и я, торопясь следом, чтобы отвести душу, представляла себе, как пну его в коленку и он споткнется и шмякнется во весь рост. У-у-у, гнусный тип!

Руперт тем не менее не только не споткнулся и не шмякнулся, но и весьма быстро добрался до конца улочки, по которой мы шли. Там он остановился, прижимаясь к углу дома, и тихо свистнул, подзывая меня, будто собачку. Этот оскорбительный жест означал, что Руперт советует мне поторопиться. Легко сказать! Он и раньше вечно везде носился как угорелый – вероятно, из-за своего непоседливого характера, – а теперь, когда заметно вытянулся и отрастил пару длинных ног, за ним и вовсе было не угнаться. Последние футы своего пути я преодолевала почти бегом.

– Ты ползаешь, как сонная черепаха, – немедленно заявил Руперт, когда я, задыхаясь, наконец добежала до него.

– Нет, это вы носитесь как укушенный, – возразила я, опираясь на стену и пытаясь выровнять дыхание.

– Многих торговцев уже знаешь? – спросил он, игнорируя мое замечание.

– Ну, некоторых с Пятой авеню точно, – ответила я, подумав. – Я ведь в последнее время часто бываю в тех краях.

– И улыбаешься им направо и налево, как слабоумная, – вдруг разозлился он.

Я озадаченно уставилась на него, не понимая, что именно в моих словах вызвало у него такую реакцию. Он же неожиданно наклонился, рассматривая мое лицо с неприкрытой насмешкой, которая заставила меня нахмуриться, потому что я чувствовала, что сейчас он скажет какую-нибудь гадость.

– Улыбнись, – скомандовал он, постучав своим длинным пальцем по моему лбу. Я не выдержала и фыркнула от смеха.

– А ну, не смейся! – потребовал принц. Я гневно уставилась на него. Разве не он велел мне только что улыбаться, а теперь запрещает? Он что, совсем меня за дурочку держит?

– Вы сами приказали мне улыбнуться! – возмутилась я, на что этот мерзавец тотчас нашелся с ответом:

– Приказал. И увидел, что ты похожа на смеющийся пельмень. Больше так не делай!

Прежде чем я набрала в грудь воздуха для достойного ответа, он уже отвернулся и начал высматривать что-то за углом дома, у стены которого мы стояли. Похоже, он кого-то поджидал. Я как раз собиралась спросить, зачем мы здесь торчим, но Руперт шикнул на меня и прижался к стене. Сообразив, что следует быть предельно незаметной, я, в свою очередь, тоже прижалась к стене и даже присела, чтобы казаться меньше ростом. Руперт беззвучно фыркнул, искоса поглядев в мою сторону:

– Ты чего?

– Мы разве не в засаде? – уточнила я.

– Я – да, – надменно заявил он. – А ты можешь…

Он вдруг осекся, потому что в переулке появился какой-то человек. Прежде чем тот успел нас заметить, Руперт коршуном бросился на него и схватил за горло. Его жертва была куда мощнее и выше, чем сам принц, но неожиданная атака ошеломила мужчину. Пока он пытался восстановить равновесие, Руперт уже отступил на шаг и, подпрыгнув, ударил его ногой в лицо. Мужчина упал, а Руперт выхватил пистолет и направил его на упавшего. Тот попытался встать, но принц яростно пнул его в грудь, и тот захрипел, откидываясь назад.

Я замерла у своей стены, не в силах ни подойти к Руперту, ни окликнуть его, ни даже пошевелиться. Если он собирался избивать людей, то ему следовало взять Макса для таких дел!

– А ну, отдай, – тем временем потребовал Руперт, нависая над своей жертвой и настойчиво протягивая руку.

– Да ты кто вообще?! – прохрипел мужчина.

Руперт оскалился:

– Не бери в голову. Отдавай! Ну!

Он спустил курок. Раздался выстрел, и пуля взрыла землю совсем рядом с головой незнакомца. Тот запоздало шарахнулся, издав короткий вопль.

– Я знаю, что ты шпион Марвана Вольтерганга, – заявил Руперт. – Знаю, что тебя подослал де Гортен.

Мужчина, побледнев, с ужасом смотрел на Руперта.

– Проклятье! – выругался принц. – У тебя должны быть какие-то ключи от склада или что-то в этом роде. Давай, ну!

– Нет, нет! – забормотал мужчина. – К-клянусь вам, я даже не понимаю, о чем вы…

Не дав ему договорить, Руперт снова спустил курок, и на сей раз из дула пистолета вылетела не пуля, а сгусток черного света. Я подумала, что Руперт застрелил его, и зажала рот рукой, чтобы не закричать, – еще не хватало, чтобы сюда сбежались люди.

Однако, вопреки моим ожиданиям, человек, в которого ударил луч света, остался жив. Теперь он катался в пыли, скрючившись от боли и беззвучно скуля. Отвернувшись от него, Руперт широкими шагами подошел ко мне, выхватил небольшой нож и, как и всегда, без колебаний быстрым движением вспорол себе ладонь. Кровь вскоре наполнила ладонь, как чашу. Не замечая ничего вокруг, Руперт принялся чертить этой кровью очередной магический символ на стене.

– К-кто он? – спросила я дрогнувшим голосом, глядя, как быстро – слишком быстро! – кровь капает из ладони Руперта, а затем переведя взгляд на мужчину, по-прежнему извивавшегося от боли.

– Человек Марвана Вольтерганга, – отрывисто ответил Руперт.

Кто бы это мог быть? Вольтерганг… В первое мгновение мне показалось, что я вряд ли когда-нибудь слышала такое имя. И только когда Руперт уже закончил рисовать и поволок обездвиженного мужчину к образовавшемуся в стене проему, я наконец вспомнила:

– Вольтерганг! Глава гильдии наемников?!

Руперт не ответил, но его молчание почти всегда означало согласие. Итак, моя догадка верна… Поразительно, что де Гортен связался с наемниками! Воплощение надменной южной аристократии, маркиз всегда был крайне щепетилен во всем, что касалось чистоты крови и статуса тех, до кого ему случалось снизойти. И такой человек связался с грязными наемниками, даже не с частной охраной! Насколько я знала де Гортена, он ни за что не стал бы прибегать к подобным услугам, разве что положение его было поистине отчаянным.

Но для чего ему было нанимать этих людей? На нашем юге нынче мирно до зевоты – ни волнений, ни войн. Разве что маркиз де Гортен замыслил… измену?!

Я оцепенела от страха. Искоса взглянув на меня, Руперт с заметным усилием зашвырнул обездвиженное тело жертвы прямо в дыру, открытую им в стене. Поскольку мужчина был гораздо крупнее принца, у Руперта на лбу даже выступили бисеринки пота.

Я смотрела, как зарастает отверстие в стене, и, когда она вновь стала прежней, я носком туфли затерла на земле кровь, накапавшую из ладони Руперта, и подошла к нему.

– Как глубоко вы поранились на сей раз, – тихо сказала я. – Даже кровь не останавливается…

Руперт взглянул на свою распоротую ладонь, будто впервые ее видел, и так сильно растопырил пальцы, что они стали напоминать птичью лапу.

– Больно? – спросила я. – Нельзя так себя ранить! Вы даже не едите как следует для таких кровопотерь!

– А если бы мне было больно… – вдруг странным голосом сказал Руперт. – Что бы ты сделала?

«А чего бы ты хотел, – мысленно огрызнулась я. – Уж болит, так болит, нечего себя кромсать!» Я внезапно разозлилась на него. Сначала пускает себе кровищу, а потом спрашивает, что бы я предприняла! «Врезала тебе хорошенько, чтобы стало еще больнее», – захотелось ответить мне, но вместо этого я тихо вздохнула, взялась за край свободной батистовой рубашки принца и рванула ее двумя руками.

Тр-р-р-р! С громким треском рубашка разорвалась спереди, оставляя в моих руках изрядный кусок ткани. Я победно улыбнулась. Батист, не батист – а разорвался как надо!

На лице Руперта, еще мгновение назад лишенном всяких эмоций, застыло выражение крайнего удивления.

– Ты что, рехнулась?! – прорычал он, пытаясь прикрыть растопыренными пальцами здоровой руки обнаженный торс.

– Было бы на что смотреть, – пробормотала я, отводя глаза и чувствуя, как предательски горят щеки, но заставила себя продолжать: – Вас нужно перевязать, пока вы не истекли кровью. А у меня при себе ничего нет, даже платка…

Руперт мгновенно перешел от удивления к негодованию:

– Если тебе нужна тряпка, рви свое платье!

– О нет, – ужаснулась я. – Ваше высочество, вы что, приказываете мне сорвать с себя одежду?!

Руперт скрипнул зубами, но смолчал, и, поймав его за хрупкое, будто птичье, запястье, я принялась аккуратно перевязывать его ладонь. У меня, конечно, не получилась настоящая повязка, но в качестве временной меры сойдет!

Стоило мне закончить, как на снежно-белой ткани стало проступать тошнотворно яркое, четко очерченное алое пятно, отчего у меня сам собой вырвался горестный вздох.

Руперт мог сутками ничего не есть – таким способом он стремился отсрочить собственное взросление. Чем быстрее он превращался в юношу, тем труднее ему было притворяться принцессой. В результате, и без того худой, он напоминал скелет – казалось, ткни посильнее, и он сломается пополам. И при этом он еще регулярно пускал себе кровь для черномагических символов!

Нет, ему в самом деле, как видно, жизнь не дорога! А мне-то что делать, если он возьмет и помрет?

– И не вздумайте умирать, – хмуро сказала я Руперту, отпуская его руку.

– Я и не умираю, – не менее хмуро отозвался он.

– Продолжите в том же духе, точно вгоните себя в гроб!

– Ого, – усмехнулся он. – Ты что, насылаешь на меня проклятие?

«Как вы узнали?» – чуть было не съязвила я, но вовремя прикусила язык.

Вопреки моим ожиданиям, когда мы возвращались во дворец, Руперт нимало не смущался своего непотребного вида. Люди на улицах косились на его рваную рубашку, но он шел с высоко поднятой головой, преподнося свои лохмотья, словно розу в волосах. Напрасно я убеждала его накинуть плащ: он ни в какую не соглашался прикрыть не только голое тело, но и лицо, за исключением фешенебельных кварталов, где его могли знать как принцессу Лаперту.

– Ваше высочество, – спросила я в какой-то момент, старательно отводя глаза, – вам что, совсем не стыдно?

– Абсолютно, – отрезал Руперт.

– Сейчас жарко, конечно… но все-таки прикрылись бы плащом? – взмолилась я, но тщетно. Руперт лишь злодейски ухмылялся.

В конце концов, когда мы оба добрались до дворца, уши алели у меня, а не у него. Слава богу, мы воспользовались не парадным входом, а задней дверью, которая вела прямиком в сад.

Тори заметила нас первой. Она как раз держала в руках енота – да так и застыла с открытым ртом, забыв его выпустить.

– Ваше высочество! – ахнула она при виде Руперта в лохмотьях. Енот покорно свисал с ее рук, а на его мордочке читалось явное страдание.

Луис Баден, который развалился в глубине комнаты на единственном диване, наоборот, пришел в восторг от вида принца.

– Наше высочество изволили переквалифицироваться в уличного побирушку! – восхитился он.

– А ну, заткнись! – мгновенно осадил его Руперт, проходя в комнату и царственно одергивая на животе остатки рубашки.

Баден захохотал:

– Вот это видок, ваше высочество! У какого бродяги вы отняли эти тря…

Бабах!

Злой, как гюрза, Руперт схватил со стола ружье и выстрелил не целясь. Пробив насквозь диван под рыцарем, пуля застряла в паркете, но Баден продолжал хохотать, будто не заметил ее. Меня передернуло от звуков его безумного смеха. Нет, он все-таки маньяк!

Руперт всегда был требователен к Бадену, бесцеремонен с ним до жестокости – не оттого ли, что хорошо видел его нутро? Принц умел проникать в суть вещей как никто, исподволь… Да что там – силой и напролом в самую сердцевину человека.

– Вы поранили руку! – ужаснулась Тори, заметив мою импровизированную повязку. Спустив наконец енота на землю, она шустро просеменила к принцу и принялась хмуро изучать его голый торс и перебинтованную ладонь.

В ответ на ее серьезность Руперт чуть улыбнулся. Мрачный, бледный, опасный, сейчас он выглядел до трогательности покорным Тори – и причиной такой перемены был его взгляд. Обычно пронзительный и холодный, сейчас, в присутствии Тори, он смягчился.

Луис Баден посмеялся над ним и едва не схлопотал пулю в лоб, а Тори просто проявила заботу, и вот он уже смотрит на нее с такой сердечностью. Нет, все-таки у этих двоих совершенно особые отношения, вдруг поняла я. Нам с Баденом остается только мечтать о подобной любви.

Похоже, Руперт любил в этом мире одну лишь Тори, а значит, мне нечего надеяться на то, чего он не может мне дать. Баден, по всей видимости, тоже заметил эту особенную нежность во взгляде Руперта, обращенном к Тори, и по-детски надул губы, поднимаясь с продырявленного дивана.

– Где это вас так угораздило? – ревниво спросил он. – Надо было позвать меня.

Руперт мотнул головой:

– Тебе не следует лишний раз светиться. Императрица уже начала подозревать Барбароссу.

Баден отмахнулся:

– Этой глупой женщине в жизни не понять, что ваше высочество и есть Барбаросса. Ко мне она цепляется просто потому, что я невысокого происхождения. – Он страдальчески поморщился, а потом обернулся ко мне: – Давно не виделись, леди Ларриет.

Он мягко улыбнулся и в два шага преодолел расстояние между нами.

– Здравствуйте, – пролепетала я, в свою очередь отступая на шаг.

Я знала, что Баден входил в свиту Руперта, поэтому была в какой-то степени готова к тому, что мы станем с ним часто видеться. И все равно он меня пугал: я не могла забыть того дня, когда он, холодный и страшный, пришел в наш дом, чтобы увести моих отца и брата на смерть. Конечно, я понимала, кто именно отдал Бадену приказ, но если мой страх перед Рупертом был отчасти абстрактным и словно неосязаемым, то Луис Баден запомнился мне как вполне реальный палач.

– Вы все так же не любите меня, леди Ларриет? – с улыбкой спросил он.

Баден отлично знал, что я боюсь его, хоть и не понимал причины подобного отношения. Но такой уж он был своеобразный человек – говоря мне об этом, улыбался, ничем не показывая своей обиды.

– Мы видимся уже далеко не первый раз, – с укором заявил он, – вам не стоит меня бояться.

– Не понимаю, о чем вы, – пробормотала я.

В ответ Баден усмехнулся и неожиданно взял меня за руку. Я оцепенела, вскинув на него глаза, – и в следующее мгновение между мной и Баденом втиснулся Руперт.

– Убери от нее руки, ты, извращенец! – рявкнул он.

Только что весело скалившийся Баден в одночасье спал с лица. Отдернув руку, словно обжегшись, он воскликнул:

– Не смейте на меня наговаривать! Кто еще здесь… и вообще… – Его вдруг осенило, он взглянул на Руперта с ужасом. – Так вот почему леди Ларриет меня боится?! – с негодованием воскликнул он. – Вы что, наплели ей, что я действительно… что у меня репутация…

– Хватит, – прорычал Руперт.

– Леди Ларриет, я не такой! – взмолился Баден, обращаясь ко мне из-за его плеча. – Клянусь вам, я нормальный мужчина! Честное слово, я люблю зрелых дам… С такими, ну, знаете… зрелыми формами!

Я холодно встретила его взгляд. Его сбивчивые оправдания лишь добавляли отвращения к нему. Баден открыл было рот, собираясь, видимо, продолжить, но в этот момент доведенный до белого каления Руперт схватил его за шкирку, прервав дальнейшие излияния, и буквально потащил к выходу в сад.

– Да как ты смеешь смотреть своими похотливыми гляделками на юную девушку, ты, старый козел! – рычал он.

– Когда это я смотрел на леди де Белуа?! – завопил Баден, слабо отбиваясь, но хватка Руперта, по всей видимости, была стальной.

– Сейчас! – рявкнул Руперт. – Вот прямо сейчас!

– Да я бы никогда!

– Выметайся, – с бешенством выплюнул принц, подтащив его к порогу. – Я поймал вольтергангского наемника – им и займись. Деньги изъять, ценности обналичить. А ну!

– А вы жестокий человек, ваше высочество!

– Ты все еще здесь?!

– Ухожу, ухожу!

Бросив на него уничтожающий взгляд, рыцарь с проклятиями канул в глубинах сада.

Руперт вернулся в комнату с каменным лицом. Понятно, что оно не изменилось бы ни от одного слова или поступка Бадена, сделанного напоследок. Я размышляла, действительно ли он выгнал рыцаря из-за меня или просто использовал мою кандидатуру как предлог, чтобы принудить Бадена вернуться к работе. Так или иначе, я начала с того, что присела в реверансе:

– Благодарю, ваше высочество!

– За что это? – буркнул Руперт.

Похоже, что я все-таки была для него лишь предлогом. Наверное, он разозлился бы, начни я разъяснять, за что именно благодарна, поэтому мне оставалось только пожать плечами.

Проводив глазами сэра Бадена, Тори снова подбежала к Руперту и принялась бережно освобождать его руку от присохшей повязки.

– Как же вы себя резанули-то, – охнула она, когда увидела рану. – Небось шрам останется!

– Не было другого способа, – коротко отозвался Руперт.

– Вы же не собирались больше пользоваться черной магией, – огорчилась Тори.

– И все-таки пришлось.

Принц отошел к столу и, ссутулясь, присел на его край, а затем с силой потер лицо обеими ладонями. Сейчас, когда он был по-прежнему обнажен до пояса, я увидела, насколько он худой – ребра можно пересчитать. При одном только взгляде на него – усталого, тощего, изможденного – нетрудно было понять тревогу Тори. Стоило Руперту чуть оступиться, сделать неверный шаг, и он окончательно себя угробит. Впрочем, я-то знала, чем все закончится. Несмотря ни на что, Руперт благополучно выйдет сухим из воды и наденет на себя императорскую корону.

– А вы-то! – вдруг спохватилась Тори, на мгновение отвлекаясь от обстоятельного осмотра Руперта. – Вы-то в порядке, госпожа графинюшка?

– Да, – кривовато улыбнулась я. – Не волнуйся за меня.

Из сада приковылял енот и, переваливаясь с боку на бок, шустро устремился ко мне с явным намерением обнять. Похоже, он только что сидел где-то в кустах, потому что всю его шкурку покрывали ярко-зеленые пятна от травы и какой-то мусор. За прошедшее время наши отношения с енотом преобразились: теперь, когда я чесала его за ушами, эта тварь утробно мурлыкала и посвистывала, забавно жмуря глазки.

Животные довольно незатейливо устроены, подумала я, почесывая енота. Кто делает им хорошо, тот хороший, а кто делает плохо – тот плохой. Следом я со смущением поняла: а ведь люди, пожалуй, не сложнее. Не приручила ли я этого дикого енота точно так же, как Руперт приручил меня?..

– Ваше высочество, – позвала я.

Принц вопросительно уставился на меня. Он как раз накидывал на плечи свежую рубашку и, одеваясь, наклонил голову, отчего сноп золотых закатных лучей из окна подсветил его макушку. Бледному, худому и малокровному Руперту недоставало красок во внешности, и потому он словно сливался с окружающей действительностью, как лесной фейри среди густой зелени сада. В теплом закатном свете, обнимающем его со спины, он вдруг показался мне крестьянским юношей со старинной картины, русоволосым и прекрасным, который только что вышел из зарослей густой ржи…

– Чего тебе? – сухо спросил крестьянский юноша, и морок рассеялся. Передо мной вновь стоял принц Руперт. Тон его был не слишком дружелюбным, но я взглянула на его тонкие черты лица и скрепя сердце продолжила:

– Хочу завтра сходить кое-куда… одна. Можно?

Руперт высоко вскинул брови, видимо, не ожидая от меня такой наглости. Опасаясь, что сейчас он мне запретит, я поспешила объясниться:

– Я хотела бы встретиться с моей тетей Амелией.

– Амелия де Белуа? – повторил он. – Любовница Вентибальда?

Не слишком-то вежливо так говорить о тетушке в присутствии племянницы, то есть меня! Впрочем, я не особенно любила тетю Амелию, поэтому его слова меня не задели.

– Можно сказать и так, да, – произнесла я.

– Ну сходи, – разрешил Руперт.

Я во все глаза уставилась на него, не веря, что он так легко меня отпускает. Подобное равнодушие было странным для Руперта, ведь эрцгерцог Вентибальд как раз был одним из тех, кого Руперту стоило опасаться.

– А ваш камешек мне нужно будет глотать? – уточнила я, проверяя свою догадку.

– Не нужно, – отмахнулся Руперт. – Сама как-нибудь разберешься.

– Правда? – спросила я, не веря своим ушам. Неужели он не боится, что я ему солгу или утаю что-нибудь?

Я по-прежнему смотрела на Руперта в недоумении, и он огрызнулся, видимо, потеряв терпение:

– Что смотришь?

– Ничего, – смутилась я. – Просто удивилась. Кажется, ваше высочество и вправду начали мне доверять!

– Вот еще, – фыркнул он. – Я никому не доверяю.

– А вот и доверяете! – торжествующе заявила я. – Иначе бы заставили меня проглотить камешек, чтобы самому смотреть моими глазами.

– Да просто меня мутит, когда я это делаю, вот и все, – прорычал Руперт, уходя в отказ. Я лукаво улыбнулась, склоняя голову набок и прищуриваясь:

– Не-е-ет, ваше высочество. Вы мне доверяете!

– Чушь собачья, – отрезал он.

Я силилась не улыбаться, но мои губы сами разъезжались в счастливой улыбке. Видимо, будучи не в силах ее выносить, Руперт вдруг шагнул ко мне, еще даже не одернув до конца свою рубашку, и ущипнул за щеку.

– Ай! – воскликнула я. Спасибо, конечно, что не ударил, но больно все равно очень!

– Я же приказывал тебе не смеяться! – заявил он, не выпуская моей щеки.

– Вот еще, – пропыхтела я, пытаясь освободиться из его пальцев, но хватка у Руперта была стальной. Даже удивительно, сколько силы скопилось в его худом теле.

– А ты становишься дерзкой, – прошипел он. Мгновением позже я наконец обрела свободу.

Щека моя болела так, словно Руперт намеревался оторвать ее окончательно, но настроение все равно было победным. В конце концов, эти страдания стоили того, чтобы повидаться с тетушкой Амелией с глазу на глаз!

* * *

Когда я вновь оказалась у ворот тетушкиного особняка, на сей раз они были широко распахнуты. В саду за изящной оградой пышно – как раз по сезону – цвели гортензии, а за ними виднелся дом, стены которого были выкрашены в приятный глазу нежно-мятный цвет.

И оформление особняка, и убранство сада изрядно отличались от того, какими я видела их в последний раз. Впрочем, насколько я могла судить, это было вполне в характере тети. По рассказам отца я знала, что она страшно любила все модное и терпеть не могла никакой рутины. Единственным, что не изменилось с моего прошлого визита, была ель на воротах – наш фамильный герб де Белуа.

Стоило мне осторожно постучать в дверь тяжелым кованым молотком, как она тут же распахнулась, словно меня ждали, хотя я никого не предупреждала о визите. Встретивший меня дворецкий замер в поклоне:

– Леди Ларриет, добро пожаловать! Госпожа Амелия вас ожидает.

От этого приветствия возникло неприятное ощущение дежавю: снова столичный особняк и предупредительный слуга, который сообщает мне о том, что его хозяйка меня ждет. Вот сейчас я войду в гостиную и увижу Беатрис, уже готовую меня предать…

Мне, конечно, не хотелось впадать в излишнюю мнительность по отношению к родной тетке, но они с отцом уже много лет не поддерживали никакой связи. У тети Амелии, строго говоря, не было никаких причин проявлять ко мне какую-либо любезность. Так почему теперь она меня ожидала?

– Госпожа… то есть тетя Амелия ждет меня? – уточнила я.

– Да, Ларриет, – дворецкий улыбнулся. – Прошу простить, что не называю вас леди де Белуа, но в этом доме так обращаются лишь к госпоже Амелии.

Я пожала плечами. Вообще, тетя Амелия после своего союза с эрцгерцогом больше не была де Белуа, но я не стала спорить со слугой.

– Ничего страшного, – сказала я. – Зовите меня, пожалуйста, как вам будет угодно.

Парадная гостиная, в которую меня привел дворецкий, была, пожалуй, самой большой комнатой во всем особняке. Ее отделали розовым – розовые стены, розовые ковры и мебель, – словно какой-то безумный маляр щедро плеснул на нее краской из ведра. Не только пол, но даже потолок в этой комнате был выложен розовым деревом, а дверную ручку отлили из розового золота. Осматривая это великолепие, я не удержалась и наморщила нос.

– О небо, – насмешливо произнес чей-то мелодичный голос. – Неужели тебе здесь не по нраву, моя дорогая?

Я обернулась и наконец-то увидела тетушку. Она сидела на диване, обитом розовым бархатом, изящно подобрав ноги и совсем затерявшись в подушках, – вполоборота ко мне, не давая себе труда даже как следует взглянуть на меня. Я направилась к ней, отвечая на ходу:

– Мне просто кажется, тетя, что это все немного… чересчур.

– Как странно, – нараспев отозвалась тетя Амелия. – Я была уверена, что тебе всегда нравился розовый. Ведь это я помогала Аманде отделывать твою первую детскую комнату. Помню, когда тебе, еще совсем малышке, давали зеленую ленточку и розовую – ты всегда первой хватала розовую!

– Маленькие девочки и правда обычно любят розовый, – согласилась я, добравшись до центра гостиной и наконец встречаясь с тетей Амелией взглядом.

Мелодично рассмеявшись моим словам, она, в свою очередь, поднялась мне навстречу.

– Как ты забавно рассуждаешь, – заявила она. – Как будто сама уже не маленькая девочка!

При взгляде на нее разрозненный пазл вдруг разом сошелся. Я вспомнила и это лицо, и фигуру, и даже манеру держаться. Чем внимательнее я всматривалась, тем отчетливее замечала, что уголки губ тети опущены, а глаза кажутся печальными, но умелый макияж и броский наряд создают впечатление, что передо мной веселая и даже яркая особа. О, тетя Амелия ничем не походила на уроженку скромного Белуа! Глядя на нее, я начала понимать, чем именно она так не нравилась моему вечно чопорному отцу.

– Конечно, вы правы, тетя, – произнесла я, отвечая на последнее замечание. – Можно я сяду?

– Ну разумеется! – Она сделала изящный жест рукой. – Ведь это гостиная, а ты – гость. Садись, конечно же!

Она взглянула мне в лицо и лукаво улыбнулась – и эта улыбка, распустившись, словно роза, на ее губах, разом сделала ее красавицей. Забыв сесть, я таращилась на тетю открыв рот и не могла поверить, каким образом женщина, столь похожая на моего отца, могла быть такой прекрасной.

Тетя вновь улыбнулась, опуская взгляд и делая вид, что не замечает моего восхищения.

– Давно не виделись, моя дорогая, – проговорила она.

– Да, – согласилась я, наконец садясь вслед за ней на диван. – И в самом деле…

– Надо же, ты меня еще помнишь. – Она покачала головой. – Поразительно!

Я и в самом деле помнила ее. Только помнила не размытую фигуру, которая склонялась над моей кроваткой, тряся разноцветными лентами, а блестящую даму, приветствовавшую меня на балу дебютанток. Еще я помнила молодую женщину, наложницу эрцгерцога Вентибальда, которая решительно поднялась вслед за ним на эшафот и была казнена. Обо всем этом я тете сказать не могла и потому лишь кивнула, привычно скрывая собственные воспоминания.

– Ну, какими судьбами, Ларриет? – с любопытством спросила тетушка, вновь забираясь с ногами на софу. – Я слышала, ты разыскивала меня, когда приехала в Шампань в прошлом году.

– Да. – Я снова кивнула. – Хотела с вами повидаться…

– Интересно, – медленно сказала тетя. – Ведь мы с тобой не так близки, чтобы ты торопилась ко мне, едва въехав в город. Да и прежних связей у меня нынче не так много, так что я вряд ли могла быть тебе полезной… Зачем же ты меня искала?

Она взглянула на меня в упор, но без гнева. Похоже, ей и правда было просто интересно.

Я вдруг решилась.

– Тетя, если я спрошу вас кое о чем, вы скажете мне правду?

Вместо ответа она приложила к подбородку сложенный веер, который держала в руке, и загадочно взглянула на меня. Мне вдруг вспомнилось, как ее голова дергается, словно в конвульсии, а потом падает и катится по залитому кровью эшафоту. Я крепко зажмурилась, прогоняя страшное видение.

– Это будет зависеть от того, что ты спросишь, – тем временем ответила она. – Но я обещаю тебя не обманывать. – Она усмехнулась. – Я не лгунья, в отличие от твоего дорогого отца.

– Вы называете отца лжецом?.. – поразилась я.

– О, – протянула тетя Амелия, постукивая веером по губам. – Скажу тебе так, я не знаю никого, кто лгал бы столько, сколько мой драгоценный брат.

– Но отец – честный человек! – попыталась возразить я.

– Ну что ж, Ларриет. – Она снова улыбнулась. – Значит, одна из нас сейчас ошибается – или ты, или я!

Она со стуком положила веер на столик подле дивана, и от этого движения из ее прически выпала парочка птичьих перьев – розовых, в тон гостиной, – и, кружась, спланировала на пол. Потянувшись, тетушка взяла из вазочки печенье, принесенное для нее одной из горничных, а затем с удобством откинулась на спинку дивана.

– Пожалуй, ты пришла поговорить не об этом, – сказала она, весело посматривая на меня. – Что тебя интересует? Дай-ка подумать. Неужели хочешь спросить совета, как соблазнить принца? Тоже метишь в императрицы? Если так, то, моя дорогая, скажу тебе сразу: ничего не получится. Арнульф не интересуется романтическими отношениями.

– Я н-не знала, – пробормотала я.

Тетушка философски пожала плечами:

– Теперь будешь знать. В империи грядут перемены, Ларриет, и очень скорые. Тебе лучше выбрать, кого держаться, чтобы не проиграть. Найджел умна, но труслива и в любом случае не подходит для трона. А Лаперта…

Она понизила голос до шепота, словно собираясь рассказать секрет. В глазах тети вдруг блеснул какой-то нехороший, зловещий огонек, и я невольно отпрянула, страшась того, что она собиралась сказать. Тем временем она продолжала:

– Лаперта… ну, что здесь скажешь. – Она качнула головой. – Она ведь даже не бельфернийка, не так ли? Так что ей странно претендовать на трон.

– О чем вы, тетя? – спросила я. – Почему вы говорите, что она не бельфернийка?

Тетя взглянула на меня с жалостью, словно на умственно отсталую, а потом взяла со столика веер и стукнула меня им по щеке:

– А ты что, не знаешь ни одного слуха о ней? Ну же, Ларриет… Не будь дурочкой и подумай как следует!

Какое счастье, решила я, потирая щеку, что Руперт сейчас со мной не на связи. Эти рассуждения могли бы стоить тетушке жизни.

– Вы намекаете, что ее высочество не дочь императора? – спросила я. – Или имеете в виду слухи о… происхождении ее матери?

– Это не слухи, – отрезала тетя Амелия. – А факт.

– Почему вы так уверены?

– А ты спроси своего добродетельного отца! – вдруг рассердилась она.

Тетушка вскочила на ноги, и закатный свет, падавший из окна за ее спиной, высветил тонкую талию, делая ее еще тоньше и изящнее. Я уставилась на изящный стан, затянутый дорогим кружевом, а потом, отмерев, схватила ее за руку:

– Тетушка!

– О, будь так любезна, не зови меня тетушкой, – насмешливо воскликнула она, отнимая у меня руку. – Я сразу чувствую себя старой клячей!

У меня напряглись плечи от этой внезапной перемены ее настроения. Тетя Амелия все еще смеялась, но теперь казалось, что смеялась она уже не со мной, а надо мной.

– Ты боишься меня? – вдруг повелительно спросила она.

– Нет, – запросто ответила я.

– А стоило бы! – заявила тетушка, пристально глядя мне в лицо. – Я даже не знаю, зачем ты ко мне пришла, ведь у меня нет ни малейшего желания тебе помогать. – Она тряхнула головой. – Лари, ты глупое дитя! Слепая материнская любовь Аманды тебя испортила.

– Испортила? – переспросила я.

– Тебе вообще не следовало входить во дворец, – заявила она. – И я, и мой брат – мы оба разными путями намерены защитить де Белуа, но ты в эти планы не входишь. Бедняжка! Ты хоть понимаешь, что твой отец о тебе даже не думает? Для него важно только Белуа и ничего кроме.

– Но для меня Белуа тоже важно, – заметила я.

Вместо ответа тетушка фыркнула.

– И я не ищу защиты у отца, – продолжила я.

Она склонила голову набок, слушая меня. На ее тонких губах блуждала улыбка, а в глазах светилось странное чувство – что-то между жалостью и отвращением. Потом она протянула руку и легко погладила меня по щеке.

– Я хочу защитить Белуа, – хрипловато проговорила я. – И защита отца мне не нужна. Я сама его защищу.

– Глупая ты птичка, – вздохнула тетя. – Так и быть, если Вентибальд придет к власти, я сохраню тебе жизнь… Точнее, он сохранит, конечно, – послушает мою просьбу. Не так уж сложно, в конце концов, еще немного побыть ночной кукушкой… – Она вдруг усмехнулась, тряхнув головой. – Да что там, это будет даже забавно.

Я знала, что эрцгерцогу Вентибальду не бывать императором. И если уж так посмотреть, из нас двоих в будущем не тетя сумеет сохранить мне жизнь, а я попытаюсь ее спасти. Впрочем, неизвестно, прислушается ли Руперт к моей просьбе.

При всем этом тетушка с большим апломбом рассуждала о текущем раскладе сил, видимо, ничуть не опасаясь того, что я могу донести на нее за дерзкие речи. Я почти удивилась ее откровенности, но потом поняла: вероятно, она попросту не считала меня сколь-либо серьезной угрозой. Так или иначе, я молча слушала ее, не возражая.

– Все, – решительно заявила тетя. – Больше ни слова не скажу! И вообще, что ты хотела узнать?

– Если это не будет слишком дерзко с моей стороны, – начала я, – мне хотелось спросить вас, почему вы стали наложницей эрцгерцога. И почему так уверены, что он станет императором.

– Это в самом деле дерзкий вопрос! – развеселилась она.

Губы ее улыбались, но глаза смотрели настороженно.

– Ты спрашиваешь, почему я так уверена? – протянула тетушка. – Я ведь тебе уже сказала. Спроси своего отца.

– Отец знает об этом? – поразилась я.

– О да. – Она усмехнулась. – Мой трусливый братец знает обо всем. Он полон ядовитых тайн, как змея полна своим ядом, он давится этими тайнами, но молчит… И он не просто знает… – Она замолкла, осекшись.

– Не просто знает, а… – рискнула подтолкнуть ее я.

– Лари, – с отчаянием сказала тетушка, – мне не стоит говорить с тобой о том, чего ты не знаешь, пойми. Если твой отец не счел нужным тебе рассказать, то я и подавно не имею права.

– Но я ведь знаю, что чего-то не знаю, – упрямо заявила я. – Вот поэтому-то и пришла к вам!

– Только не делай такое лицо! – воскликнула она. – Ты заставляешь меня испытывать к тебе жалость.

Тетя положила свою мягкую ладонь мне на лоб и пробормотала что-то так тихо, что я не сумела ее услышать, – только что-то о том, что я на кого-то похожа. Кого же я ей напоминаю?

– Ты знаешь так мало, Ларриет, именно потому, что мой брат тебя очень любит, – сказала она уже громче.

– Как это? – переспросила я.

– Ну смотри, – вздохнула она. – Ты говоришь, что хочешь защитить де Белуа, верно? А почему? Потому что любишь свою семью, не так ли?

– Так, – кивнула я. – Я люблю де Белуа. Люблю отца, матушку, Луана. И хочу их защитить.

– Как трагично, – после паузы прошептала тетя, не отнимая своей руки от моего лба.

– Не говорите загадками, пожалуйста, – взмолилась я.

– Прости. – Она медленно покачала головой, наконец убирая руку. – Я покинула Белуа, а значит, больше не вправе рассуждать о его делах. Но я дам тебе один совет, Ларриет. Не привязывайся к принцессе Лаперте.

– Почему?

– Потому что она скоро умрет.

С момента нашей встречи на губах тети играла легкая улыбка, и вот сейчас она внезапно пропала. Ее лицо застыло, словно у фарфоровой куклы, и на нем горели лишь одни глаза, которые ясно предупреждали меня: берегись! Или, точнее, не предупреждали, а обещали… Обещали скорую гибель, если я не сменю сторону.

Своей обратной дороги от особняка до дворца я практически не помнила. Я правила магиретой, наполовину оцепенев и ничего не соображая, – в результате мне лишь чудом удалось не столкнуться с другим экипажем, ехавшим навстречу. Окрик водителя встречной кареты привел меня в чувство. Издав панический писк, я с силой вцепилась в рулевое колесо, отчаянно вытягивая его на себя, и кое-как сумела замедлить ход, избежав столкновения. Магирета, сильно вздрогнув, поехала медленнее, распространяя вокруг запах горелых прао.

«Она скоро умрет», – все звучал в моих ушах холодный тетушкин голос. Звучал как проклятие!

– Скажи, – спросила она меня тогда, пока я сидела, пытаясь прийти в себя, – скажи, Ларриет, ты любишь власть?

Я молча покачала головой.

– А я вот люблю, – спокойно призналась тетя. – Даже пристрастилась к ней. Уж слишком сладкие они, эти крошки, перепадающие, если как следует лижешь сапоги эрцгерцога. – Она усмехнулась и добавила: – Вот это-то и вбило самый большой клин между мной и твоим отцом, дорогая. Он боится власти. А я… о, я хочу ее получить…

Насколько я помнила, моя тетя хотела стать императрицей и верила, что эрцгерцог исполнит ее мечту. Но эта надежда выглядела абсолютно беспочвенной при нынешнем раскладе сил. Пусть Руперт не сможет стать наследным принцем – все равно у нынешнего императора еще двое детей, а вдовствующая императрица, как и императрица нынешняя, вполне способны произвести на свет новых наследников.

Да и сам император вовсе не стар. О том, что он умрет спустя несколько лет, сейчас знала только я. Планируй Вентибальд избавиться от него, в любом случае оставалось немало высокородных дворян, которые могли бы жениться на принцессе Найджел, продолжив императорский род, не говоря уже о том, что был еще Арнульф – вполне взрослый принц. Одним словом, у эрцгерцога не было ни малейшего шанса наследовать трон. Если только он не замыслил измену. Как ни крути, это было единственным правдоподобным объяснением чаяний тети Амелии.

Внезапно я задумалась: а что, если в прошлой жизни Руперт казнил эрцгерцога Вентибальда за дело? Что, если тот в самом деле собирался захватить корону силой? Этим вполне можно объяснить нынешнюю связь де Гортена со всяким наемным сбродом. Маркиз мог собирать армию для Вентибальда, чтобы затем с ее помощью осуществить переворот.

По спине побежали мурашки от этих мыслей, и я съежилась от ужаса на сиденье, уже подъезжая ко входу в Красный дворец. Однако, немного подумав, я поняла, что нет никакого смысла сидеть и трястись здесь в одиночестве от страха. Резко выдохнув, я расправила плечи, выбралась из магиреты и смело шагнула в ворота дворца Руперта.

Итак, тетя Амелия не стала со мной откровенничать. Значит, придется поговорить с отцом. Похоже, именно у него хранились ключи к ответам на все мои вопросы. Стало быть, следовало узнать, что он задумал, даже если для этого придется сознаться, что я вернулась из будущего.

«Ох, – думала я, шагая по тропинке, ведущей к покоям Руперта, – куда я только смотрела в прошлой жизни! У отца было так много секретов от меня, а я так слепо ему доверяла».

Даже моя уверенность в том, что его казнили без вины, теперь пошатнулась. И все же я сделала усилие для того, чтобы взять себя в руки. Нельзя сомневаться в отце! Я знала его. В конце концов, если бы передо мной встал выбор – поверить тете, которую я едва знала, или отцу, – то я не задумываясь выбрала бы его. Потому что, не доверяя ему, кому я могла поверить?

И все же как я не хотела испытывать подобных сомнений! По моей душе, словно по водной глади, расходилась мелкая рябь от брошенного камешка подозрений. Отец был точно невиновен. Но точно так же он скрывал немало тайн.

Я вспомнила, как странно смотрела на нас с Луаном Трисс, вспомнила сочувственный взгляд тетушки – и вдруг остановилась как вкопанная. Горло сжал спазм, и на мгновение я увидела очертания того, на что все пытались мне намекнуть. В отчаянии я зажмурилась, чтобы прогнать эти страшные тени грядущего. Тело заколотила нервная дрожь, и я обняла себя за плечи, ничего вокруг не замечая. «Да это же просто трусость!» – кричал какой-то голос в голове, но я старалась не слушать его. Я почувствовала, что продрогла, так страшно холодно мне стало! И тогда я упала на колени прямо посреди дороги, будучи не в силах идти дальше, и скорчилась, словно впав в какое-то оцепенение.

Я плакала без слез, кривя лицо в жуткой гримасе, благо меня некому сейчас было увидеть на этой пустынной дороге, ведь гости у Руперта бывали нечасто. Что же мне делать?!

Все еще сотрясаясь от сухих рыданий и по-прежнему стоя на коленях, я безуспешно пыталась взять себя в руки, когда меня грубо схватили сзади за воротник. Во всем Красном дворце был лишь один человек, способный на подобные жесты.

– Ты что это тут ползаешь? – как всегда хмуро осведомился Руперт. – Мелочь, что ли, просыпала?

Я подняла голову, встречаясь с бесстрастным взглядом принца, и заставила себя непринужденно улыбнуться. Наверное, по мне было видно, что я только что пыталась плакать, но, в конце концов, лицо у меня от природы круглое, так что он мог и не заметить, что оно немного…

Отпустив мой воротник, Руперт вдруг резко наклонился, будто ловил мышь, и почти уткнулся носом в мой нос.

– В чем дело? – резко спросил он.

Смутившись, я попыталась наклонить голову, избегая его изучающего взгляда, но он ухватил меня за подбородок сухими сильными пальцами и заставил поднять лицо. В глазах потемнело от подобной бесцеремонности.

– Признавайся, – скомандовал Руперт.

– В-в чем? – от удивления я начала заикаться и, запаниковав, попробовала его отпихнуть, однако не преуспела. В тощем, как палка, теле Руперта крылось немало силы, даром что запястья у него были даже тоньше моих. Словно далекий сон, я припомнила, что когда-то могла удерживать его голову на подушке своими руками… Тем временем Руперт досадливо цокнул языком:

– Что у тебя с лицом?

– Это я от природы страшненькая, ваше высочество, – мрачно ответила я.

– Я и не об этом, – фыркнул он. – И повторять не стану. Выкладывай! Ну!

Яростный приказ на мгновение лишил меня дара речи. Что я могла ему рассказать? Я слишком боялась за тетю Амелию, чтобы передавать Руперту ее дерзкие слова, и слишком растерялась, чтобы говорить с кем бы то ни было об отце.

– Я просто немного огорчилась, – наконец выдавила я.

– Из-за чего?

– Похоже, я больше не могу доверять тому, кому верила больше всего на свете, – проговорила я, глядя в зеленые глаза Руперта. – И теперь мне страшно.

– Кому это ты там не можешь доверять – своему отцу? – деловито уточнил Руперт.

Он попал в яблочко, не целясь. Я жалко улыбнулась:

– Простите, но я правда не хочу развивать эту тему. Это… не связано с вашим высочеством.

Руперт медленно разжал пальцы, выпрямляясь.

– Что тебе сказала Амелия де Белуа? – спросил он, глядя на меня сверху вниз.

Я заставила себя улыбнуться, поднимаясь на ноги, и с запинкой ответила:

– Ничего… ничего особенного. Просто… она сказала… она говорила о том, что… э-э-э… дворяне в последнее время волнуются… и что вашему высочеству следует… э-э-э… быть осторожным.

Мне казалось, что от этой лжи мои губы горят, будто обожженные.

– Значит, моя жизнь в опасности? – с любопытством спросил Руперт.

– Нет-нет, что вы, – проговорила я. – Зачем такие ужасные слова…

Я замолчала на мгновение, борясь с собой, а потом заставила себя кивнуть и договорила:

– Ужасные слова… сказала мне тетя, ваше высочество. Она сказала, что вы… что вы можете умереть.

Принц ничуть не изменился в лице, даже бровь не поднял. А потом внезапно расхохотался.

– Правильный ответ, – заявил он, смеясь.

– Что? – опешила я.

Он вдруг шагнул ко мне, резко посерьезнев. И, прежде чем я успела отстраниться, крепко обхватил меня пальцами за затылок, а потом прижался губами к моему лбу. Все это заняло едва ли пару секунд, но у меня все равно от изумления отпала челюсть. Руперт тотчас отстранился, вытирая рот и смеясь. В его ладони мокро блеснуло что-то маленькое и черное.

– Это! Что это?! – возопила я. – Это же… ваш камешек?! Но как?!

– Он последний, правда, – засмеялся этот подлец. – Больше их в тебе нет.

– Вы солгали мне! Ваше высочество просто-напросто подлый лжец! – не переставала возмущаться я.

Вместо ответа он протянул руку и вложил камешек в мою ладонь. Затем пробормотал что-то – и камешек обратился горсткой черного пепла. Тупо уставившись на черную пыль у меня в руке, я затрясла головой:

– Нет. Нет-нет-нет-нет. Вы же обещали! Вы мне обещали, что не станете за мной шпионить!

– Честное слово, – он все еще смеялся. – Это был последний. Правда.

– Я вам не верю, – с горечью сказала я.

– Ну, – после крошечной заминки заявил он, – вообще-то, да. В тебе остался еще один…

Я взглянула на него, и кровь бросилась мне в лицо. К моему крайнему ужасу, этот мерзавец даже не пытался изобразить сожаление! О, до чего захотелось врезать ему, этому наглому красавчику, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни!

Руперт тем временем вновь посерьезнел.

– Это был последний раз, когда я лгал тебе, обещаю, – проговорил он. – Хочешь, дам клятву черного мага, что больше не стану так делать?

– Что еще за клятва? – мрачно спросила я.

– Ну, если коротко, – он осклабился, – то, дав ее, я умру, если солгу.

Он стоял скалясь, страшно довольный своей затеей, а меня вновь охватил гнев. Вот же фигляр, предлагать такие идиотские вещи в такой момент!

– Мне от вас ничего не надо! – со злостью крикнула я и неожиданно для себя залепила ему пощечину.

Глаза Руперта стали огромными, словно он не ожидал, что я когда-либо посмею выкинуть что-то подобное. Пораженная своим поступком не меньше, чем он, я застыла, медленно осознавая, что только что натворила.

– Ты… меня… ударила? – наконец с расстановкой спросил Руперт, касаясь кончиками пальцев пострадавшей щеки.

– Нет-нет-нет-нет-нет, – в ужасе забормотала я.

– Ты что, рехнулась?! – рявкнул он.

– Н-но это же в-ваше высочество меня вы-вы-вынудили! – воскликнула я, пятясь.

Потом развернулась и бросилась бежать в комнаты, благо до них оставалось совсем немного. Тори! Мне срочно нужна Тори, потому что только она защитит меня от его гнева!

– Тори! – отчаянно закричала я, вбегая внутрь, но в комнате никого не было. Подумав, что она в саду, я развернулась и обнаружила, что в проеме двери стоит Руперт, упираясь рукой в косяк так, что у меня не было никакого шанса проскользнуть мимо. Он кровожадно улыбался.

– Иди-ка сюда, – хищно повелел он.

– Ваше высочество, – взмолилась я. – Честное слово, я вас не била! Это просто… э-э-э… столичная мода. Да, мода. Вместо приветствия хлопать приятного тебе человека по щеке…

– Подошла сюда, я сказал! – рявкнул он.

– А вы меня ударите, да? – жалобно спросила я, оставаясь на месте. – Ваше высочество, учтите, я от такого умру. Вот прямо возьму и умру. Нельзя меня бить.

– О, я тебя не ударю, – пообещал он, вновь хищно улыбаясь. – Ну!

Спотыкаясь, на подгибающихся ногах я подошла к Руперту, глядя на него как кролик на удава. Он наблюдал за мной горящим взглядом, но лицо его снова застыло, как маска, – живыми оставались только глаза. Это внушало слабую надежду. Все-таки в глубине сердца было у него что-то хорошее, не мог он окончательно…

Но стоило мне подойти ближе, как он выбросил вперед руку и щелкнул меня в лоб с такой силой, что из глаз полетели искры. Больно было до безумия!

– А-а-а! – закричала я, хватаясь за лоб. В глазах немедленно закипели слезы.

Руперт схватил меня за плечи, удерживая на месте.

– Смотри-ка, не умерла! – шепнул он, смеясь и будто не замечая моей злости.

– О, да идите вы!.. – с яростью выкрикнула я, безуспешно пытаясь освободиться из его рук.

– Куда это я должен пойти? – протянул он, скалясь.

– В-в сад, – запинаясь, проговорила я и посмотрела в его злые и веселые глаза. – В сад, ваше в-высочество. Такая, знаете ли, погода сегодня хорошая…

Он продолжал смеяться, слушая мои неуклюжие попытки исправить положение.

И я вдруг перестала горевать об отце.