Верно, дикие гуси,

Заменить собираясь гонцов,

Отправляются с криками в путь,

Оттого что стал холоден ветер

Возле этих речных берегов...

I

Покрапал мелкий дождик, прибил пыль на маленькой станции, намочил старые платформы на путях. Андрей переписал расписание поездов, прошел быстро насквозь маленький грязный городок с большинством еще старых уездных домов, блиставших когда-то купеческой славой, а теперь разваливающихся на красные каленые кирпичи, и вышел на Волгу.

Теплый свежий ветер ровно дышал с пустых волжских просторов на холм, где он встал распахнувшись, поставив на землю свой маленький, перевязанный бельевой веревкой чемоданчик. Ни плесов, ни отмелей, все закрыла почерневшая налившаяся река, лежавшая сплошным тяжелым зеркалом, над которым тосковали чайки и в яркой густой синеве гуляли тучи.

Оглядывая дымы от сжигаемого во дворах мусора, затопленные сараи под холмом, он спустился вниз, к старой двухэтажной пристани, плававшей в грязной пене под берегом. На ней было пусто, безлюдно, деревянные стены облупились, окна забиты досками. На причале, на солнце у теплой стены сидел старик сторож. Андрей присел рядом, поздоровался, закурил.

— А когда, отец, пароходы пойдут? — спросил, с удовольствием вытягивая ноги, щурясь на теплые блики солнца в воде.

— А вот, вода спадет... мусор прогонит... Тогда на отмелях бакены расставят и пустят...

— А что, если по реке, какие здесь города?

— Волжские все города. Как раз вниз верст восемьдесят Саратов будет, а вверх, тоже восемьдесят, Самара. Куйбышев, по-вашему.

— Одинаково, значит?

— Как же одинаково? До Самары дальше, вверх потому что, против реки...

— А колония где здесь?

— Тюрьма? Тюрьма близко. За городом слобода, а в слободе как раз в тюрьму упрешься.

Андрей поселился в слободе у веселой полной женщины, сказав ей только, что он студент из Казанского университета, просто приехал отдохнуть на праздники. Денег вперед она не взяла и паспорт не спросила, а тут же посадила за стол и накормила.

После обеда, спрятав чемодан под койку, он пошел смотреть колонию. Колония оказалась рядом, в конце улицы одноэтажных деревянных изб, и он не сразу понял, что это колония.

Навстречу ему по выбоинам в проваливавшейся дороге прогнали тощих коров с пустым отвислым выменем, прошел пастух в солдатской шинели без погон и в широкой фетровой шляпе. Дорога упиралась прямо в серую бетонную стену, поверх которой не было даже проволоки, за стеной поднимались пыльные корпуса; ни вышек с часовыми, ни глазка в старых покосившихся воротах — обычная провинциальная фабрика.

Железная калитка в стене открылась, выпустила толстую тетку в дождевике и платке, она засмеялась, отмахиваясь от кого-то, и пошла с сумкой наискосок от Андрея, обходя лужи и грязь. А калитка осталась открытой.

Андрей смотрел на нее как завороженный, понимал, что нельзя стоять так, и не мог уйти. Тяжело отъехали ворота, выпустили грузовик, накрытый тентом, плеская грязь из луж, он проехал мимо так близко, что Андрей ясно разглядел молодое усатое лицо водителя, его красную с петухами кофту.

Медленно, все медленнее Андрей подошел к калитке, взялся рукой за шершавую грязную стену и заглянул внутрь, как в колодец. В длинном голом коридоре с крашеными стенами и бетонным полом играло где-то радио. Слева из приоткрытой двери слышался смех, гулкий, как в подвале. А прямо по коридору, за решетчатой перегородкой, в самом конце на табурете сидел маленький мешковатый солдат с автоматом на коленях. За ним, за второй решеткой, по светлому двору лениво прошел кот.

Солдат зевнул, глядя на Андрея, тот выпрямился, пошел от калитки, отирая ладонь. Он обошел забор кругом, стараясь все запомнить.

Запоминать было нечего. Вдоль всей стены тянулись обыкновенные дома, с дворами, банями, сараями и яблонями, еще только-только сквозившими зеленью. Во дворах прямо под стеной вешали белье, играли дети. С другой стороны, там, где холм спускался вниз к реке, навстречу ему по тропе прошли два мужика, с лопатами, в высоких болотных сапогах. Дальше на углу стены он потрогал написанное углем ругательство и, подняв голову, увидел наконец вышку. На вышке под деревянным козырьком стоял часовой, курил, свесившись через перила, и глядел на Андрея, потом сплюнул, перешел вовнутрь...

В дом он вернулся совершенно убитый, лег ничком на койку.

За ужином хозяйка налила ему стакан самогона, поставила тарелку с густым горячим борщом.

— А что, у вас здесь колония? — спросил он ее скучая.

— Тюрьма? Так это давно.

— И кого там держат?

— Разных. Они там и работают, и живут запертые, женщины одни...

— Их что, не вывозят совсем?

— А куда? У них все там... Ночью их машина со станции привезет за ворота, и все, мы их и не видим. Иногда только музыка у них там играет...

Андрей склонился над тарелкой.

— И крепко их охраняют? Не бегут?

— Да как убежишь, люди же кругом...

Ночью он все ходил по комнате, от сундука к шкафу, обратно, курил. Потом попробовал начертить план тюрьмы, но бросил, лег на койку, в отчаянии глядя в потолок.

На следующий день он сходил в город, купил газет, поглядел, как вешают к Первому мая жидкие транспаранты на стенах, зашел на автостанцию, также переписал все расписание. Потом, вернувшись, снова обошел тюрьму, с тоской глядя в окрестные дворы.

Он лежал на койке, выискивая что-то взглядом на дощатом потолке, когда вернулась хозяйка.

— Мы только поговорили вчера... А сегодня поутру как раз арестанток в город гоняли. Рано-рано, не развиднелось еще, колонной прошли, а потом, уже часов в девять — назад. Они улицы метут к празднику... Шумные такие арестантки, веселые... Интересные есть...

Они вышли неожиданно и сразу заполнили всю улицу молчаливой, шагающей прямо на Андрея стеной, как будто их не было, не было, и вот уже возникли разом и идут.

Их гнали в темноте колонной по восемь в ряд, все одинаково серые, в своих серых одеждах и серых же платках; по бокам охранники в черном и солдаты с оружием на ремнях. Неровный топот их грубых башмаков заполнил спящую слободу. И собаки стихли.

Они все шли и шли мимо него с хмурыми лицами, совершенно одинаковые в тусклом свете фонаря; совсем рядом, отведя ветки, мелькнули грубые крепкие лица охранниц, вот уже спины последнего ряда, и все, прошли... Словно полк, вышедший в ночной марш.

В поле ночь рассеялась, ушла в овраг, неровные матовые облака еще тусклы, но слева за тополями небо обрезало уже красным. Колонна вздохнула, ожила, и в ней в разных концах заговорили сразу, засмеялись.

Андрей, поспевая, шел вплотную за последним рядом, почти вместе с двумя замыкающими солдатами, казалось, он спокойно может шагнуть, встать в этот ряд, солдаты молча курили на ходу, не обращая на него внимания, и он с удивлением смотрел, как рослая охранница шагает рядом с последней правофланговой и оживленно рассказывает ей о какой-то новой кофте, купленной в городе...

Солнце вставало в степи за Волгой, уходя сразу за красный завернувшийся облачный край. Они мели улицу и сквер, выходивший к реке, работая весело, дружно, рядами. Охранники ходили среди них, какие-то люди в пиджаках, и везде царила странная праздничная суета, а в улицах на холме курило молча оцепление, отгородившее их от остального города невидимой линией.

Андрей шел вдоль этой линии, вглядывался в их лица. Кто-то засмеялся, показав на него пальцем, одна из них тут же подняла юбку, показывая ему ноги... он оглянулся, отошел в кусты. Рядом в нескольких шагах прошел еще один ряд и охранник, он, забывшись, двинулся к ним, встал, поняв, что не может отличить их даже по возрасту. Они были совершенно одинаковы.

Охранник, крепкий, сухой старик, отошел в сторону, сел, стряхнув пыль, на садовую скамью, развернул газету, поглядывая иногда на метущих, на зелень в клумбах.

Андрей подошел медленно к нему, разглядывая обветренное тяжелое лицо. Тот обернулся.

— Можно? — спросил Андрей тихо и, не получив ответа, снова огляделся.

Набравшись смелости, все же присел на край, закурил, стараясь улыбаться независимо, как простой зевака, но чувствуя нелепость своего присутствия, глядел на них, волнуясь все более.

— Да, праздник завтра, — сказал он, не зная, что говорить.

Охранник снова не ответил, глянул лишь мельком, хмуро.

— А что, вы вот так вот весь день? — снова спросил он глупо.

Старик встал, так же не глядя пошел от скамейки.

— Постойте! — Андрей вдруг встал. — Пожалуйста...

Тот обернулся, оглядев его хмуро.

— Дело у меня есть, — Андрей огляделся еще раз, бросил окурок. — Увидеть мне надо одну... Одну, сидит она у вас. Я заплачу...

Старик засмеялся, складывая газету, еще раз оглядел Андрея, качнул головой и пошел туда за линию, за оцепление.

Слева вышел офицер, Андрей быстро повернулся, пошел в улицу не оглядываясь.

В избе он быстро собрал вещи. Хозяйки не было. Торопясь, поглядывая на улицу, вышел к огороду с вещами, но сел вдруг на поленницу. Подумав, вздохнул, вернулся.

Он закопал все в саду, у сарая, завернув оружие и деньги в целлофан, утоптал землю. Вернувшись в дом, он лег, стал ждать... Незаметно для себя уснул.

После обеда он наконец решил выйти на улицу, постояв, пошел снова к тюрьме. Не спеша двигался вдоль стены, глядя на дворы. Тучи разнесло, солнце грело подсыхавшую землю, и теперь на свету стало видно, как ее уже много.

Из двора хорошего тесового дома вышел старик, пошел ему навстречу. Он был в простых брезентовых штанах, в рубахе, в руке нес ведро, полное бензина. Андрей узнал охранника, машинально поздоровался с ним. Тот прошел, лишь усмехнувшись...

На следующий день, Первого мая, в слободе было тихо, лишь с утра прошли куда-то несколько мужиков с гармошкой, репродуктор в тюрьме играл до обеда марши.

После обеда, выйдя на берег, Андрей сел на холме, на сухой глине, глядел хмуро на реку. Вниз с тяжелой корзиной, полной стираного белья, спустилась баба, прошла по мостку на желтую размокшую плотомойку, поставила корзину, подоткнув юбку, принялась полоскать белые простыни в деревянной проруби.

Обернувшись, он снова увидел охранника. Тот, так же по-домашнему одетый, спускался наискосок к осиннику, где на цепях в воде и на берегу лежали лодки. Андрей долго глядел ему вслед.

Лодка охранника была в стороне от других, кругом никого, пусто, лишь невдалеке маленький сарай, похожий на собачью будку. Старик вынес из сарая мотор, сидел на песке у лодки, копался в нем, склонившись.

Пригревало солнышко. Андрей вышел с холма с полными карманами, держа в руках бутылку и сверток. Старик поднял голову, когда он подошел, огляделся, снова посмотрел на Андрея зло.

— Ну что ты ходишь за мной? — сказал он угрюмо, не вставая, руки его были в масле. — Езжай домой, к маме...

Андрей сел на корточки напротив, открыл бутылку, налил в стаканы.

— Голубь мой, — снова заговорил старик, — ты что, так в тюрьму хочешь?

Андрей так же молча взял сверток, развернул газету, поправил пачки... Старик все смотрел на деньги, долго, водя по куску ветоши масляной рукой...

— Здесь тридцать тысяч, — сказал Андрей, покачивая стаканом.

Старик склонился над разобранным мотором, потрогал в нем, покрутил какой-то валик, снова посмотрел на деньги... Потом встал, не спеша отошел за лодку, оглядел поросшие кустами холмы, сказал не оборачиваясь:

— Убери...

Пошел к сараю, нагнувшись, залез в него, сел на пороге, как пес в будке, глядел все оттуда на Андрея. Андрей искоса следил за ним, выпил, подышал в кулак.

— Иди сюда, — позвал его из будки старик.

Не спеша он собрал все, подошел, сжимая сверток под мышкой, нагнулся, старик отодвинулся вглубь. Андрей пролез в узкую дверцу, сел напротив него. Старик молча выбрал из свертка несколько бумажек, внимательно оглядел их на свет, послюнил, помял...

— Деньги чистые, — сказал Андрей. — Крови на них нет.

Старик засмеялся хрипло, перехватил из-за спины топор, покачав им, с удивлением смотрел на Андрея, сидевшего перед ним спокойно, лишь опустившего руку в оттопыренный карман.

— А что, голубь, если я тебя продам?

Андрей все так же молчал, глядя ему в глаза. Старик снова засмеялся, отложил топор.

— Дурак ты, голубь... Ох, дурак... Ну налей.

Он выпил, захрустел луковицей, улыбаясь, не сводя злых бесцветных глаз с парня, спросил:

— А ты не больной?

— Нет, — спокойно ответил Андрей, убрал руку из кармана. — Не больной.

— Не нравишься ты мне... голубь.

— Ты мне тоже...

Старик засмеялся, снова поглядел на деньги, помолчал.

— Подумаю я.

— Нет, — снова сказал Андрей. — Я ждать не буду.

— Ну тогда я ее уже привел.

— Нет... Возьми половину и скажи «добро». Иначе я уеду.

Солнце светило в низкую дверь, освещая железный хлам на полу, ноги Андрея. Старик смотрел на него хмуро.

— Откуда же ты такой, голубь? — он вздохнул. — Я же тебя кончу...

— Не кончишь...

Они сидели, глядели друг на друга. Старик отвел глаза, налил себе еще, выпил.

— Ладно... Называй.

Андрей помедлил, раскачиваясь тихо:

— Воробьева. Воробьева Татьяна Николаевна, шестьдесят восьмого года рождения... Домашний адрес нужен?

— Зачем же мне, голубь, домашний адрес? — старик покачал головой. — Ладно, ступай...

Андрей отсчитал ему половину денег, остальное завернул в газету, спрятал в карман:

— Не напутаешь?

Чайка, прилетев с реки, кричала за лодкой...

— Знаешь, голубь, я уже сорок лет в тюрьме. Еще папку и мамку твоих сторожил.

— Мои не сидели.

— Ну малы, значит, были... Ладно, ступай, сюда не ходи больше, дома сиди, тебя самого найдут. И не ходи ты возле тюрьмы, как жених...

С холма Андрей оглянулся. Старик сидел все так же в своей конуре, глядел на реку...

II

Дождь прошел, чистый майский дождь, он ждал уже неделю, лежал в доме на койке, старательно читал пыльные книги, что нашел за сундуком, прислушивался настороженно к каждому звуку на улице.

Вечером к нему зашел мальчик, хмурый, коренастый подросток с большими руками.

— Сказали, чтобы вы ждали еще... — сказал он, не глядя на Андрея. — И еще... Ежели случится что, чтобы не волновались...

— Что случится? Кто сказал?

Но мальчик ушел не простившись.

Андрей стал выходить в город, сидел подолгу в сквере, глядел на распустившиеся зеленые тополя, на мокрые кирпичные дома. Вода на реке спадала, маленький буксир ставил в фарватер яркие желтые буи, и уже прошла вверх, шумно толкая воду, первая пустая баржа.

Вскоре хозяйка принесла новость:

— Из тюрьмы бежал кто-то. Говорят, в больницу отвезли. Тимофеев охранник и солдат, операцию делать, аппендицит. Сделали, она так и ушла ночью со швами, и не видел никто... Старик один только на трассе встретил... Женщина в больничном халате в машину села. А другие говорят, что не одна бежала, а несколько. Ищут теперь.

— Что за чушь! — Андрей прохаживался нервно по комнате. — Почему операцию? Неужели правда?

— Правда. Все говорят, уже и в Самару сообщили, и на всех дорогах посты. В городе милиция ищет. По радио приметы сказали...

— И какие приметы?

— Да не знаю, радио же не слушаю...

Ругаясь про себя, он пошел на берег, взяв под пиджак «марголина», на берегу огляделся, потрогал замок на будке, вернувшись, увидел мальчика, того, что приходил, окликнул его. Тот перешел на другую сторону улицы, даже не оглянулся.

Поехал в город, ходил вокруг больницы, вглядывался в лица на улицах, долго смотрел на двух милиционеров, мывших около участка машину...

А еще через неделю утром, когда он еще спал, к нему зашли два мужика, сели на стульях, глядя, как он встает, одевается.

— Ну как отдыхается? — спросил один лет сорока, невысокий, щупловатый.

— Ничего, — хмуро ответил Андрей, сел, разглядывая их. — А что?

Второй сидел у стены, постарше, с рыжей курчавой бородой, глядел на Андрея внимательно, не мигая.

— Книжечки читаем... — снова сказал первый, взял с пола одну из книг.

Андрей молчал хмуро...

— Ну и ладно, завтра в полночь приходи к лодке, — продолжая разглядывать книгу, сказал мужик. — Только обойди стороной, чтобы не видел кто... Вещи все возьми, больше не вернешься...

— Кататься поедем, что ли?

— И Тимофеев придет... — мужик отложил книгу, встал, второй встал тоже, и Андрей встал. — Ну и ладненько...

И вышли так же, не простившись. Андрей сел на крыльце, закурил, глядя, как соседская девочка идет через скользкий огород.

Вернулась хозяйка, поставила молоко.

— Уеду я завтра, — сказал ей Андрей.

— Ну и ладно, приезжайте еще...

— А что, ничего не слышно больше про эту...

— Про кого? А-а, про арестантку-то? Да уж и забыли, искать уж перестали. Ушла баба, отчаянная...

Чайки кричали, падали в реку, легкая волна билась в пристань, все такую же безлюдную. Лишь окошко кассы отворено, да трое мужиков на причале с мешками.

Андрей сел рядом со сторожем, сидевшим все в той же позе и все так же глядевшим на реку.

Загудел глухо, протяжно пароход, яркий, белый, оставляя дым над Волгой, забиравший круто к пристани, за ним на той стороне белели влажно обнажившиеся плесы.

— Хорошо идет, — с восхищением сказал Андрей.

Волнуясь, он встал, прошелся, закурил. Пароход, сбавляя, подходил прямо на него.

— Сомовский, — гордо сказал старик. — Раньше при купцах гудок у него самый громкий был. Кричал на всю Волгу, ухи рвал...

— Такой старый? А вы что, помните купцов?

— А как не помнить... Бегали вот сюда, смотрели, как люди гуляют. Здесь ресторан был, цыгане...

Андрей обернулся на заколоченный мертвый второй этаж.

— И хорошо гуляли?

— Хорошо... До утра сиживали... Дед мой, бывало, в пролетки их потом, как детей, носил. А то сядут на пароходы и гудят... В Самару, скажем. А один, Чистоплясов, капитанам платил, чтобы те под каждую его рюмку гудком кричали. Встанет за столом, кинет в рот, официянт махнет платком, и, пока губы бородой обтирает, уже все, кто на реке, гудят до самой Казани. Говорил, чтобы все знали, Чистоплясов рюмку выпил...

Пароход тем временем тихо подходил к ним, пугая с волны чаек, матрос над черной надписью «Комсомолец», сонный, готовил конец.

— А был еще на колесах, с паром, — вновь заворчал старик. — И звался «Ласточкой». Осторожно идет, боится, раньше лихачом подлетал, дамы с пристани визжали визгом, но ставил в аккурат всегда, глядишь, на сажень бы ошибся и разнес причал...

Ночь вышла влажная, темная. Андрей пробрался огородами, пришел сырым берегом к лодкам, поставил на песок чемоданчик, озираясь, как вор.

Было тихо, неясное туманное небо висело над плескавшей волной, собака залаяла где-то на холме... Он проверил пистолет, взвел его, поставив на предохранитель, переложил в карманы гранаты, тихо осмотрел закрытую будку, присел, закурив.

Какое-то легкое движение возникло у берега, словно птица пролетела, из разлитого в кустах мрака возникла человеческая фигура. Андрей встал, затоптал папиросу, сунул руку в карман.

— Никого? — человек подошел, оказался щупловатым мужиком, одним из тех, что приходили вчера.

— Ну? — сказал ему Андрей. — Где?

Тот бесшумно открыл замок, скользнул в будку:

— Помоги!

Андрей стоял, глядя в темную конуру.

— Ну? — тот выглянул.

Вдвоем они осторожно вынесли к лодке мотор, вывели лодку на воду, вернулись, вынесли весла, еще один мотор.

— Куда мы? — Андрей старался держаться за его спиной. Мужик возился на корме, устанавливая мотор.

— Хорошо, если месяца не будет... — отозвался он, вдруг замер, прислушиваясь.

Андрей обернулся, увидел людей, спускавшихся в темноте с холма, отступил, оглядываясь, взялся за «марголин». Но люди остановились, и к нему, отделившись, подошел старик-охранник, оглядел его внимательно.

— Кто это? — Андрей косился на остальных. — Что за люди?

Старик тихо позвал их, Андрей увидел, узнал по движению женщину, шагнул к ней, встал, увидев грубое татарское лицо, но тут из-за татарки, тоже в сапогах, в кепке, выбежала девушка.

— Коля! — и встала, зажав рот ладонью. — Господи... А я тебя во сне видела...

Опомнившись, Андрей обернулся. Старик и мужик, ставивший мотор, переговаривались о чем-то тихо. Старик вернулся к нему, хмуро указал женщинам в лодку, когда они отошли, сказал:

— Одну ее не вышло. Вторая с вами до Саратова поплывет, дальше как знает. Она после операции... В мешке продукты, одежда кое-какая на баб... Деньги взял?

— Отдам, как доплывем...

— Ладно... — старик усмехнулся. — Хозяин — барин... Ступай в лодку.

— Спасибо тебе...

— Ох, голубь... Ступай.

Андрей, оглядываясь, прошел мимо женщин, сел на банку рядом с мужиком, взял, как и тот, весло.

— Ну с богом! — сказал с берега старик глухо, как в кулак. — Трогай, Митя.

Митя толкнул Андрея, и они тихо, стараясь не плескать, пошли от берега. Обе женщины, обернувшись на корме, и Андрей, и Митя все глядели на неясную темную фигуру, отступавшую, сливавшуюся с мрачной стеной берега. Они все отплывали в сырую плескавшуюся темноту, словно в море, и, когда берег стал неразличим, на отступивших холмах открылись огни тюрьмы...

III

Их сносило на середину и куда-то вниз, в черную даль, они молча долго гребли, и огни медленно поворачивались, уходили вправо, а другого берега не было, огни растворились, и уже ничего не было, только хмурая туманная ночь.

Мужик перестал грести, сложил весла, перебравшись на корму, прогнал оттуда женщин. Лодку тихо несло в плотном темном коридоре. Он, оглянувшись внимательно на Андрея, снял чехлы с обоих моторов. Резкий звук вдруг разнесся над водой, словно в широком пустом зале, моторы заработали, оглушая ревом, и лодка, подняв носом Андрея, пересевшего вперед, высоко над черной жирной волной, пошла, полетела в расступавшийся туман.

Ветер плотно и ровно бил им в лица, они молчали, маленькие, сжавшиеся в лодке, с тревогой глядели вперед в неясную темноту... Андрей поглядел наверх, стало почему-то светлее, наверное, вверху над туманом вышел месяц. Он оглянулся. Мужик, держа руль, сощурившись от ветра, внимательно глядел на него. Андрей снова стал смотреть вперед, но опять обернулся, сел, подняв воротник, лицом на корму. Обе женщины сидели в середине, прямо на дне, прижавшись друг к другу, а за ними на корме мужик, глядевший почему-то на Андрея все так же пристально, напряженно. Андрей улыбнулся, такой он был согнувшийся, сгорбленный.

Слева от него мелькнуло что-то, Андрей повернулся и увидел, как из тумана вынырнула лодка, бесшумно, как казалось из-за ревущих моторов, пошла параллельно им, сближаясь медленно с ними и медленно их догоняя.

Андрей привстал, глянул на мужика, тот обернулся на лодку, снова уставился на Андрея. Женщины не видели и не слышали ничего, сидели все так же на дне неподвижные. Андрей сунул тихо руку в карман, глядел то на мужика, то на лодку, подошедшую уже близко, летевшую в десяти метрах от них, так что казалось, обе лодки стоят на месте и только ревут. Оттуда на Андрея такой же неподвижный глядел рыжебородый мужик в штормовке, рядом с ним виднелся еще один...

Так они шли рядом в светлеющем, растворяющемся тумане, вдруг мужик, все глядевший на Андрея с кормы, поднял руку, махнул тем в лодке, крикнув что-то, и те сразу отвернули резко, растворились в тумане, пропали...

К утру туман рассеялся, на светлом небе открылся зеленый месяц, стало светло, река заблестела, раздвинувшись, очертила берега, оказавшиеся широко у самого горизонта. Мужик заглушил моторы, правя лишь рулем, сказал:

— Одеваться пора...

Женщины кидали в лодку кепки, робы, татарка рылась в мешке. Андрей торопясь достал из чемодана свитер, брюки, подал не глядя девушке. Обе, встав, быстро снимали с себя все, раздеваясь догола, не стыдясь ни Андрея, ни мужика.

— Не в лодку, за борт кидайте, — снова сказал тот.

Стоя в рост, они бросали в воду одежду, темными пузырями уходившую за корму. Андрей оглянулся. Кругом на зеленом просторе было пусто. Снова с удивлением обернулся на ее голые худые ноги.

Наконец они сели, еще застегиваясь, поправляя стриженые волосы, лодка не дожидаясь задралась снова носом, пошла навстречу засветлевшему небу.

Они вышли перед городом. Уже совсем рассвело, взлетали, кружились чайки, по Волге шли баржи.

Андрей достал, передал мужику деньги.

— Спасибо, Митя.

Тот взял их, спрятал не спеша, сказал тихо:

— Ладно, ваше счастье... Живите...

Андрей смотрел на него с удивлением. Тот засмеялся:

— А то думали порешить вас... В реке оставить, чтоб верно было, — он оглядел еще раз Андрея, женщин, стоявших на берегу, невысокий, щуплый. — Только помните. Если что с вами, с каждым, случится и, не дай бог, кто помянет нас или хотя бы намекнет, то срок, конечно, сбавят, пощадят... Но попадете все же обратно в тюрьму. А в тюрьме опять мы, сторожа. Так что смерть вам будет. Не было никогда этого в вашей жизни, и нас не было и... ладно, ваше счастье...

Сверху Андрей увидел, как лодка вдоль берега ушла по реке вверх, а за ней, отчалив далеко, пошла вторая.

Станция оказалась пустой, светлой, дворник мёл перрон, еще кто-то курил под часами. Подходил поезд.

— Ну! — татарка огляделась тревожно, подхватила свой рюкзак. — Поеду я.

— Куда?

— В Казань, — она кинулась к девушке, обняла ее. — И вы езжайте скорее... — потом подошла к Андрею, взяла его руку, наклонилась свирепо, прижалась к ней лицом.

— Да что вы? — Он отступил, вырвал руку, смотрел на нее удивленно. Потом достал деньги: — Возьмите вот лучше, вам надо будет.

Она взяла, глядя на него:

— Скажите куда, я вышлю! Все вышлю. Всю жизнь работать буду, родные дадут! Куда?

Он отступил еще, качая головой.

— Ну! — Она снова обернулась к девушке. — Где найти, знаешь... Надо будет, спрячу! Будьте счастливы! — И побежала, как мужик, вдоль вагонов, придерживая рукой живот.

Поезд пошел. Андрей, нервничая, сходил к расписанию, оттуда искоса смотрел на нее. Она сидела на лавке, глядя равнодушно.

— Сейчас поедем. — Он вернулся, помолчал, разглядывая со страхом ее отекшее белое лицо. — Как ты?

— Голову бы помыть. — Она посмотрела на него: — Куда мы?

— В Москву. Там спокойнее будет. Или... ты не хочешь?

— Мне все равно...

В вагоне еще спали. Они прошли в тамбур, встали у туалета. Андрей раскрыл окно, впустив шумное свежее утро.

— Дай закурить, — сказала она.

— У меня только папиросы, — он поспешно протянул ей мятую коробку.

Она закурила, с такой жадностью вдохнув дым, будто задохнулась, и, выпуская его медленно через тонкие подрагивающие ноздри, с такой же жадностью сказала грубо:

— Выпить бы!

Он поставил чемодан, достал из него бутылку самогона, что взял у хозяйки, обернулся, ища стакан, но она сама отвернула пробку, обеими руками поднесла бутылку ко рту, стукнулась зубами, заглотала шумно и жадно, закашлялась, закрыв глаза, снова закурила. Он с ужасом следил за ней, и она, заметив его взгляд, засмеялась хрипло:

— Что, не хороша стала Таня? Зря ты, Андрюша, связался. Ох, зря.

— Ну что ты, — сказал он тоже странным голосом. — Не надо... — и, чтобы сказать что-то, спросил: — Где же вы были все эти дни?

— В погребе, — ответила она тихо. — В погребе у Тимофеева... А погреб под стеной, глубокий, так что лежали мы как раз под зоной. Я Зойке шепчу, давай потолок завалим и вылезем, здесь мы... Лежим и слушаем, а они на плацу над нами ходят, ходят... каждый шаг слышно. А потом — хлоп — Тимофеев заходит, такой же, как в тюрьме, в форме, с кобурой. Еду поставит и молчит, смотрит. Не говорил даже, зачем в погребе держит... Потом мы по очереди на ведро сходим, а он уносит...

Поля неслись мимо них, зеленые, с бархатными волнами свежей озими. Она, вздрогнув вдруг всем телом, снова схватила бутылку, заглотала, давясь, обернулась к нему, не вытирая мокрого подбородка, сказала необыкновенно жалко:

— Не берет...

Люди встали, пили чай, она легла наверх, на грязный матрас, лежала, как мужик, скрестив на груди руки, а он что-то отвечал внизу старухе, расспрашивавшей его.

— ...Да нет, студенты мы.

— А что же, больная она у тебя?

— Нездоровится.

— А что, женское что-нибудь?

— Женское...

Поезд встал, он поднялся, увидел, что она не спит.

— Я выйду покурю, — он старался не смотреть на нее. — Вещи все над тобой. И деньги там.

На узкой грязной платформе он отошел к пустому киоску, закурил, глядя на бабок, шедших мимо с ведрами. Поезд пошел, он встал за киоск, дико, с тоской глядел за набиравшими мимо него скорость вагонами. Заспанный проводник проехал в дверях, глянул на него мельком, плюнул, еще вагон с грязными занавесками, он отвернулся к цветущим у забора вишням, к собаке, лежавшей у лавки, и побежал, споткнулся, едва успел, на ходу влез в вагон под ругань проводницы.

Она сидела на полке, обхватив колени, глядела на него со страхом и удивлением.

— Сигареты хотел купить, — сказал он хмуро. — Закрыто все...

Она вдруг наклонилась быстро к его лицу, поцеловала в щеку, отвернулась. Он вышел в тамбур, замычал, глядя в окно с тоской и отвращением.

IV

Они обнялись, разглядывая друг друга, снова обнялись, Миша хлопнул его по шее, и Андрей вдруг обрадовался. Таня прошла в комнату, такая же безучастная, какой ехала всю дорогу в такси, не глядя на шумные улицы; в комнате за столом, уставленным пивом, сидел все тот же парень, дававший им читать свои работы, и улыбался так же подло, но Андрей вдруг радостно пожал ему руку и даже обнял его, правда тот тут же и поцеловал его слюняво в щеку.

Они сидели за столом, Таня иногда вежливо кивала в ответ на вопросы, едва прикасалась к пиву. Миша же смеясь поглядывал на нее, шумел, рассказывал, как кто-то женился, как в институте прошло собрание, как начали снимать их фильм...

Андрей вышел ненадолго, переложил в диван оружие и деньги.

— Жалко, тебя не было, — кричал Миша. — Тут такую шикарную мулатку показывали! Ну такая ласковая, такая скромная и поет. Дюба́-дюба́, дюба́-дюба́... Не слыхал?[1]

— О чем? — Андрей мельком глянул на Таню, сидевшую с нахальной улыбкой.

— Да бог его знает, я ведь ихний язык не знаю... Там слова все такие: дюба́-дюба́, дюба́-дюба́, и все! Неужели не слыхал?

Потом Таня ушла мыться, они, оставшись вдвоем, сидели за грязным столом и курили, молча глядя друг на друга.

— Значит ее выпустили?

— Да... выпустили. Пересмотрели дело и выпустили... Только я прошу тебя, не говори никому... Говори, что сестра приехала...

— Ладно. — Миша потянулся, извлек из-под подушки водку. — Вот. Этот принес. Я сказал сдуру, что только пьяный могу читать...

— Несчастный человек...

— Ну, брат, пусть не пишет... Так каждый хам писать начнет. И так они уже все захватили, пусть хоть этого не касаются. Знаешь, а я такую штуку придумал. Но тебе, наверное, не до этого... Чего ты?

— Так, устал просто... Не спал, выспаться надо. — Андрей, прислушиваясь к тишине в ванной, постелил простыни, положив две подушки, мрачно оглядел постель, вдруг схватил вторую подушку, сунул за стол.

Таня стояла на пороге с влажными темными волосами, в том же свитере, в брюках.

— Ложись, — сказал он тихо. — Нужно отдохнуть.

Она покорно села на постель, он вышел, постоял в ванной, глядя на себя в зеркало, открыл зачем-то воду... Когда он вернулся, она все сидела.

— Раздевайся, — он едва прикоснулся к ее плечу. — А это я постираю...

Она встала, стянула с себя свитер, сразу обнажив худые лопатки, сняла брюки. Он все стоял, смотрел на ее худые плечи, на груди с маленькими съежившимися сосками, боясь опустить глаза ниже.

— У меня белья нет, — она держала в руке брюки и свитер, стояла прямо, босая и совершенно нагая, не стараясь даже прикрыть мысок черных волос на матово-белом, чистом животе, вся стройная, как девочка.

— Мы купим, Таня. Мы все тебе купим, все, что захочешь, — он подошел к ней, погладил шершавую щеку. — Господи, у тебя лицо заветрилось. Сейчас, — он вышел, радуясь, что нашел причину.

Когда он вернулся, она лежала, накрывшись одеялом, прямая, покорная.

— Вот, «После бритья», другого нет... Но мы купим... Ты сейчас спи.

— А ты? — она лежала, покорно мазала лицо кремом, зажав в кулачке тюбик, тонкими пальцами водила по щекам, по чистому высокому лбу.

— Я? Я еще к ребятам зайду. Да мне есть где спать...

Они смотрели друг на друга.

— Ты же думал лечь со мной, — сказала она твердо, не сводя с него глаз. — Чего же ты уходишь? Да сядь же!

Он сел рядом, погладил одеяло.

— Я уеду завтра... — голос ее тихий, но рука с тюбиком дрожала все отчаянней. — Зачем? Зачем ты сделал все это... Зачем?! — голос ее сорвался.

— Я хотел помочь, — он повернулся к ней, увидел ее дикие глаза.

— А кто тебя просил? Кто тебя просил, кто тебя просил?! — Она села в ярости, одеяло сползло, открыв ее груди. — Кто? Ты думал, я только и ждала тебя! Ты думал, я тебе ноги целовать буду! Дурак! — Она швырнула тюбик в стену. — Тоже мне... Дурак! Дай мне выпить!

Он встал, принес водку, налил в стакан, сунул ей. Она дрожа схватила стакан, глотнула, глядя на него с ненавистью, закашлялась вдруг давясь, вскочила, побежала на четвереньках по одеялу к двери, кашляя, икая. Он с невольной улыбкой глядел на ее ягодицы. Опомнившись, пошел за ней в ванную, обхватил, придерживая за спину. Она рвалась, билась головой о стену, о раковину, кашляла, стонала судорожно. Ее рвало чистой белой водой, и в перерывах между спазмами она продолжала кричать:

— Подлец! Свинья! Ненавижу тебя, идиот! Оставь меня... Не смей меня трогать! Почему ты не пришел тогда? Я... Я ждала тебя... как дура... Два с половиной часа...

— Когда?

— Тогда... Мы же договорились! Я... два с половиной часа! А ты... ты пил с какими-то дурами... Сказал, что поедешь на работу... А сам пил!

— Господи, это тогда еще?

— Ты даже не помнишь... Я уеду! Уеду сейчас... Мне ничего твоего не нужно... Я вернусь туда... Я лучше вернусь в тюрьму! Я тебе все отдам и никогда... никогда не приходи ко мне... Подонок! Как ты мог? Кто тебя просил... Кто тебя просил?!

Андрей, едва сдерживая ее, открыл горячую воду, сунул ее головой под струю.

— А-а-а! — закричала она. — Фашист! Пусти!.. Пусти! Нет, только не в тюрьму, я лучше повешусь! Пусти! Я никогда не вернусь туда! Пусти, гад... Пусти, я повешусь...

Мокрая, дрожащая, она лежала под одеялом, а он тихо вытирал ей полотенцем голову, потом оставил, накрыл ей лоб. Мокрая простынь валялась на полу.

Она затихла, он осторожно поднял стакан, налил себе водки, выпил. Вдруг она быстро повернулась к нему, дернула к себе так, что он уронил стакан на пол, целуя исступленно его лицо, руки, дрожа всем телом, принялась стаскивать с него рубашку. Он сопротивлялся глупо, пытаясь высвободиться из ее мокрых цепких рук, в то же время, согнувшись в нелепой позе, вяло старался отвечать ее грубой, бешеной ласке.

Хрипло дыша, не переставая целовать его в грудь, в локти, которыми он защищался, она, ударившись лбом о колено, стянула с него брюки вместе с трусами и ботинками, швырнула на пол. Он пытался прикрыться одеялом, но она прижалась к нему тесно, извиваясь по-звериному, всем телом, укусила за ухо и все ласкала, исступленно тянула его к себе, целуя громко в губы, в нос, в глаза. Опустив руку вниз, она вдруг отодвинулась, засмеялась тихо...

— Ты что? — спросил он хрипло.

— Ты же не хочешь меня, — продолжала она смеяться. — Я тебе совсем не нужна...

— Да нет... — он смущенно погладил ее волосы. — Просто... Это нервы, наверное... Я еще, наверное, не готов.

— Бедненький, — она поцеловала его в щеку, снова отодвинулась. — Что же ты мучаешься? А может... Может, ты мной брезгуешь? После тюрьмы...

— Ну что ты, — он попробовал обнять ее, но она смеясь высвободилась. — Ну что ты, я же говорю. Так бывает иногда...

— Ну конечно, — она снова быстро поцеловала его в щеку. — Я все понимаю... Не переживай. Тебе просто нужно отдохнуть... Не смущайся! — Она снова засмеялась, убирая его руку. — Ты не старайся только, так будет еще хуже. Полежи просто.

Они лежали вплотную друг к другу, дыша друг другу в лицо.

— Ну какой ты глупый... Я же говорю, не старайся... Попробуй поспать, — она снова чмокнула его в ухо.

Он с тоской глядел в потолок, боясь шевельнуться. Потом сел, прикрывшись одеялом, дотянулся до вещей, долго разворачивал скатанные в ком брюки, вытаскивал запутавшиеся ботинки. Она лежала тихо, прикрыв глаза, дышала ровно. Он прихватил бутылку и погасил свет.

— Ты чего? — Миша, открыв ему дверь, разглядывал удивленный.

Андрей мрачно налил в стакан, выпил, сел на пол у стены. Миша сел рядом, засмеялся...

— Она что, бьет тебя?

Андрей снова налил, снова выпил, закурил, потер лоб.

— Не могу, Миша... Дурак я, осел, дебил полный... Зачем я ее привез? Я смотреть на нее не могу, что я с ней делать буду? Она какая-то другая стала... Этот запах после тюрьмы как будто в кожу ей въелся. Мутит меня, Миша, глядеть не могу, не то что... А она издевается еще...

— А ты ее выпори. Возьми ремень и выпори!

— Зачем?

— А для чувства! Потом пожалеешь, потом полюбишь...

— Ну да...

— Ничего... Вот поедем скоро в Америку, может, там хоть красивые девчонки.

— В какую Америку?

— Я тебе забыл сказать... Нас от института посылают в ихнюю киношколу.

— Именно нас?

— Ну не именно... А кому еще ехать?

— Бог мой, да найдутся, директор вон поедет новый, активисты какие-нибудь... О чем ты говоришь, какая Америка? — Он смотрел на грязный пол. Под дверью в туалет прополз таракан. Андрей встал, потрогал нож на полке, огляделся, вдруг выскочил в коридор, побежал к лестнице. Миша, не вставая с пола, выглянув, смотрел ему вслед...

Она была в ванной, он рванул дверь, вырвав вместе со шпингалетом, она, по-прежнему голая, сидела в раковине, держа перед лицом осколок стакана, вода из крана лилась ей на шею.

Он схватил ее за руку, выкручивая, стараясь вырвать стекло.

— Пусти! — закричала она. — Пусти!

Они порезались оба, но Андрей отнял стекло, швырнул в коридор, и тогда она укусила его за палец.

— Дура! — заорал он, замахав рукой, глядя на нее с ненавистью. — Дура! Хоть вся изрежься, только не здесь!

Она засмеялась, глядя на него, приподнялась, лизнула его в руку. Он отскочил.

— Вылезай!

По-прежнему смеясь, она выбралась из раковины, мокрая, шлепая босыми ногами, прошла в комнату, легла, укрывшись с головой.

Он, взяв укушенный палец в рот, ходил по комнате, поглядывая на постель. Она лежала тихо.

Он все ходил и ходил. Потом сел, зевнул. Взял какую-то книгу, попробовал читать, снова встал. Походив еще, потрогав гамак на стене, он присел рядом с ней, осторожно отвернул одеяло. Она спала, закрыв лицо ладонями.

V

Утром она разбудила его, уже одетая и умытая. Он сел оглядываясь, ничего не понимающий, с тяжелой чугунной головой.

— Господи, еще же рано... — и замолчал, увидев завтрак на столе, порядок в комнате, вымытые до глянца полы...

Высокие редкие облака висели в высокой голубой глубине, и все было зеленое, чистое и такое яркое. Он протер еще глаза, Таня шла рядом с ним, спокойная, не удивлявшаяся ни рыжим цветам в траве, ни апельсинам в ящиках, выгружавшихся на углу, ни всему этому блеску и празднику.

Они зашли в институт, он оставил Таню внизу, сам пошел наверх показаться в деканате. Институт шумел; останавливаясь, здороваясь с разными людьми, Андрей постепенно оживлялся, сон и гул в его голове проходили.

В деканате его поругали, но не сильно, во всех людях чувствовалось какое-то веселье и радость от наступавшего лета. Выйдя, он с удивлением увидел на лестнице среди оживленно разговаривавших девочек-актрис Таню. Она курила и улыбалась так, словно давно училась здесь. Увидев его, она попрощалась с ними, подошла, улыбаясь чему-то. Он огляделся, стесняясь ее.

— Ты что, знакомых встретила? — Они пошли вниз.

— Да нет... Это что, правда, актрисы? И что же они одеваются так? — она посмеивалась тихо.

— Видишь ли... здесь не принято следить за одеждой.

— Не следить тоже нужно уметь... — Они вышли на улицу.

В маленьком универмаге за институтом она огляделась:

— Слушай! У меня же ничего нет. Совсем ничего!

— Покупай, — ответил он. — Покупай все, что тебе нравится.

— Все-все? — она засмеялась.

— Все.

— Ты что, ограбил кого-то?

— Нет. Просто взял, занял. Пусть это тебя не волнует.

И началось. Сначала она купила простую сумочку и попросила у него деньги, чтобы расплачиваться самой.

— Так интереснее...

Затем обошла все прилавки, осмотрела все платья, кофты, туфли, платки и даже шубы.

— Бог мой, шубу-то зачем? — Он с удивлением шел за ней, следил за ее быстрыми движениями.

— Должна же я знать, что у вас носят!

На такси они поехали в центр, в универмаги. Теперь она беспрестанно крутила головой, смеясь, оглядываясь.

В гудящей толпе многоэтажного магазина она схватила его за руку, чтобы он не потерялся, потащила быстро сквозь толпу, как ребенка, иногда вдруг вставая и без стеснения разглядывая какую-нибудь женщину с ног до головы, и, когда та оглядываясь отходила в сторону, бежала смеясь дальше, по-прежнему не выпуская его руки...

— Господи, здесь же ничего не выберешь!

Они встали у стола с женским бельем, на столе лежало множество всяких бюстгальтеров, пантолончиков, какие-то кружева и что-то совсем уже воздушное и ажурное. Она смеясь легко перебрала все эти нежные прелести, нанизанные на один суровый шнурок, по-видимому, чтобы не утащили, Андрей машинально тоже что-то потрогал...

— Боже мой, ну какие же все дрова! Ладно, вот это, вот это и... — она взяла быстро трусики и приложила вдруг их к Андрею разглядывая.

— С ума сошла! — он оттолкнул ее оглядываясь.

— Хорошо, и вот это. Тебе нравится?

Они вышли, встали, ловя машину. Кроме белья, она купила всего лишь какой-то ремешок.

— И это все? — спросил он с иронией.

— Ах, но ведь больше ничего нет... — она отошла тотчас, заговорила с какой-то девицей.

После этого они объехали еще десяток магазинов. Андрей, одуревший от беготни, от толпы, оставался теперь на улице, курил или просто ждал в такси, но она неизменно возникала вдруг откуда-то, смеясь хватала его за руку, тащила в какую-нибудь очередь, в самую толпу, и люди расступались почему-то, пропускали их.

— Смотри, смотри! — кричала она звонко, взяв какие-нибудь брюки. — Боже мой, какая пошлость! Не берите! — советовала очереди.

Она затащила его в парикмахерскую, усадила его в кресло и, стоя позади него, веселая, сама показывала, как его подстричь, причесать, потом подстриглась сама.

Она выбежала на улицу, порозовевшая, какая-то светлая, он курил прохаживаясь, встал, глядя удивленно. И никакой прически она не сделала, лишь чуть остригла тюремные пряди, но волосы легли как-то просто и ладно, лихо, совершенно при этом изменив ее тонкое лицо, которое показалось ему вдруг удивительно милым и нежным...

Она купила ему рубашку, туфли, заставила его примерить костюм, он отказался, но она просто затащила его в кабинку, смеясь сама сняла с него пиджак, даже пыталась помочь расстегнуть ему брюки. Он, смеясь тоже, отбивался от ее длинных ловких рук.

Светлый летний костюм неожиданно пришелся ему, сидел просто, но как-то очень с шиком. Оглядев его, она тут же сорвала этикетку с костюма, с рубашки, скатала все его старые вещи, вынесла, бросила в корзину для мусора.

— Что ты делаешь? — он склонился над корзиной, достал из кармана паспорт.

— Ну, милый мой, нельзя же быть таким уж студентом!

Он прохаживался на улице, курил все, поводя шеей в новом воротничке, поправлял не нравившийся ему ремень, чувствуя себя неуклюжим, деревянным.

— Ну пошли скорей, я есть хочу!

Он отступил и замер...

Женщина стояла перед ним, изящная и стройная, строгая, в простом, но необыкновенно идущем ей светло-голубом платье, обрисовавшем ее упругие свободные груди, тонкую талию, тугие бедра, длинные легкие руки в простых браслетах; тонкая, чистая шея охвачена голубенькими бусами, и лицо, удивительное лицо...

И девочка стояла перед ним, просторный белый жакет небрежно наброшен на плечи, острый бандитский локоток отставлен лихо, рука в кулачок, простые туфли без каблука на длинных подвижных ногах, и вся подвижная, легкая, стремительная, смеется, глядит на него лукаво...

— Ну что смотришь, гангстер?.. Идем есть? — Она взяла его под руку, широкоплечего, медлительного, в просторном костюме, довольная его глуповатой улыбкой.

На них оглядывались. Андрей сам временами осторожно отстранялся, смотрел не веря на нее, то шедшую рядом легко и гордо, то вдруг бежавшую счастливо смотреть какое-нибудь мороженое...

В «Берлине» швейцар открыл ей дверь, пропустил с почтением, Андрея задержал, оттесняя его животом назад, растерявшегося, смутившегося совсем.

— Это со мной, — она вернулась, освободила его, взяла под руку, смеясь заглянула в лицо. — Ну что... гангстер в натуре?

Они сели в полупустом светлом зале, оглядываясь радостно вокруг, заказали шампанского, икры, еще что-то.

— Я водки хочу! — воскликнула она, обернулась к Андрею. — Можно?

Андрей волнуясь любовался ею.

— Я знаю, — она поправила ему волосы. — Тебя выдает лицо. У тебя ужасно провинциальное лицо.

— А ты? Столичная штучка, сколько раз ты была в Москве?

— Ни разу, вот еще, бывать в этой вашей пошлой Москве! Разве это столица...

Официант принес бутылки, поставил множество закусок, улыбнулся ей сладко.

— Смотри, — она засмеялась. — Он, наверное, принимает меня за проститутку. Зарежь его...

Потом встала из-за стола, пошла гордо через зал.

— Я сейчас...

На нее оборачивались. Андрей налил рюмку, опрокинул в рот, поймал розово-желтый лист осетра, откинулся с папиросой, улыбаясь блаженно на высокие чистые окна.

Она вернулась, села рядом, глядя туманно и задумчиво, вдруг прильнула к нему, поцеловала в губы. Он уронил вилку, прижал ее к себе, обнял.

— Знаешь, — зашептала она, — давай убежим отсюда... Поедем домой.

— Прямо сейчас?

— Да... Сейчас-сейчас, — она дрожала. — Я не могу...

Они встали, шатаясь, как пьяные, она сама расплатилась, пошла торопясь, он едва поспевал за ней.

На улице они кинулись разом друг к другу так неистово, что стукнулись зубами, засмеялись оба, обнялись крепко-крепко, он, теряя голову, поцеловал ее в шею. Она застонала, опустив голову, сказала тихо:

— Господи, я даже домой не доеду...

Она едва добежала до его комнаты, бросая все, срывая с себя одежду еще на ходу, упала на диван, так что он ударился затылком о стену, но даже не почувствовал этого, повторяя все исступленно:

— Таня... Таня... Таня...

VI

Они не выходили никуда и не открывали никому трое суток. В течение этого времени лишь Миша изредка стучал им в дверь и слышал их смех и счастливые голоса.

— Сейчас, Миша! Сейчас выйду... — глухо кричал Андрей. — Подожди минутку! — И снова смех.

— Да ладно, — отвечал Миша, тоже посмеиваясь. — Тебя утром-то будить? Пойдешь в институт?

— Конечно... Я сейчас выйду...

На второй день Миша принес, поставил им под дверь кастрюлю и две бутылки вина, позвал...

— Сейчас, сейчас выйду, — отозвался Андрей. — Подожди, не уходи.

— Да ладно... Я вам тут поесть принес, — он прислушался, но за дверью лишь шуршало белье...

Ночью Андрей, тихо шлепая, голый, занес кастрюлю и бутылки, поставил на пол у стены.

— Ты что там жуешь? — тотчас позвала его Таня. — Ты где? Под диваном, что ли?

— А-а-а, ты не спишь, — он возился у кастрюли, сидя на корточках. — Знаешь, по-моему, это борщ... Очень важный борщ...

Она смеясь встала, подошла, светя наготой, села рядом, поцеловала его в волосы. Он повернулся, вытер губы, поцеловал ее. Они сидели рядом над кастрюлей и нежно целовали друг друга.

— А борщ?.. — засмеялась она.

— Да, борщ. — Он снова поцеловал, ласкал ее плечи, груди, встал, поднял ее, понес к дивану.

— Ты сумасшедший. — Она попробовала высвободиться. — Подожди.

Тела их смутно переплелись в чистом прозрачном свете ночи, шедшем с окна.

— Ну подожди же... — повторила она ласково.

— Сейчас, сейчас... — шептал он. — Сейчас...

Короткая ночь светла и чиста. Теперь она встала, потянулась легко, со вздохом, подошла к окну, раскрыла его настежь, впуская свежесть майской ночи. Прошел теплый дождь, где-то в светлых тучах еще шумела гроза.

Он встал тоже, прошел к ней, обнял ее за бедра, поцеловал в затылок, под волосы. Она вздрогнула, обернулась, нашла его губы...

Светало.

— Хочешь вина? — прошептал он.

— Да... — Они обнявшись гладили друг друга. — Ну неси же...

— Сейчас. — Он прижал ее крепче, все целовал в лицо. — Сейчас...

Она засмеялась, высвободилась, подошла к кастрюле.

— Вкусно... — Она сидя подняла кастрюлю, и они по очереди пили из нее через край.

Он открыл вино и пил из горлышка долго, и она отнимала у него бутылку, вино лилось им на руки, на грудь, они смеялись и целовались снова и снова, все вставали, чтобы дойти до дивана, и никак не могли...

Он лег на спину на постель, она легла ему на грудь, правой рукой он все тянулся, пытаясь поймать упавшую бутылку, и не мог дотянуться.

— Подожди, Таня... Ну подожди же... Таня... Таня...

И вино лилось...

Когда рассвело совсем и за окном вовсю пели птицы, они сели друг напротив друга, утомленные, радостные, рассматривая друг друга.

— Ну пей же, — смеясь он протягивал ей вино, а она хулиганила, целовала горлышко бутылки, его пальцы, руку, все выше и выше, пока они снова не встретились губами. — Ну пей, Таня...

— Нет, ты покажись, покажись, — она смеясь стаскивала с него одеяло. — Ну ты и круглый стал!

— Ничего не круглый. — Он отбивался от нее.

— Круглый, круглый! Вот зад какой насидел, — она шлепнула его сильно. — Ну просто женский зад!

— Ах, женский! — Он, отставив бутылку, схватил ее за руки, перевернул на живот, шлепнул тоже. — А у тебя мужской зад! Острый и деревянный, как табурет!

— Дурак! Пусти... — она вырвалась, но он обнял ее снова, целуя в плечи, в шею, нежное, алое при заре лицо. — Андрей, пусти... Пусти... Ох, Андрей...

Бутылка упала, и вино снова лилось...

И снова днем приходил Миша, шмыгал носом под дверью.

— Черти, живы? Нужно вам еще что-нибудь?

— Сейчас, Миша, сейчас, я выйду, — смеялся Андрей.

— Сейчас я выйду! — передразнивала его Таня и вдруг, накрывшись с головой одеялом, крикнула: — Да заходи уже, чего стоишь!

— А можно? — засмеялся Миша.

— Можно!

Андрей тоже накрылся, Миша зашел, осторожно глянул на диван, улыбнулся хитро...

— Забирай его! — крикнула Таня под одеялом и вдруг дернула одеяло так, что Андрей остался совершенно голым.

— Таня! — Он, стараясь прикрыться, тянул на себя простыню.

Миша хохотал, Таня смеясь тоже выглянула из-под одеяла.

— На, нищета! — она наконец уступила ему половину.

— Ладно, — и он дернул так, что едва не слетел на пол, оставив ее теперь нагишом...

Перестав смеяться, они накрылись, закурили. Миша сел у стены.

— Черти, выходить-то думаете?

— Сейчас оденемся, — очень серьезно сказала Таня и, вдруг засмеявшись, сползла снова под одеяло.

— Нет, правда, пора уже, — отозвался Андрей и захохотал сам.

— Н-да, — Михаил встал, забрал кастрюлю. — Ясненько... Ладно, вечером мяса вам принесу.

А ночью они снова сидели у раскрытого окна, по-прежнему нагие, жевали, кусая по очереди, огромную отбивную, запивая ее вином.

— Ты хоть вспоминал меня? Хоть иногда?

— Да... Особенно зимой. Зимой внизу снег и во дворе больницы, вот там, снег. Под утро все сиреневое... И тоска. Но я не всегда тебя вспоминал.

— А кого?

— Никого. Это что-то такое непонятное без лица, просто светлое... Теперь я знаю, это была ты...

Пришел июнь, теплый, дождливый. Андрей ходил в институт, сидел на занятиях, сдавал какие-то экзамены. Она оставалась внизу под окнами на скамейке и старательно читала что-нибудь, ожидая его, а он слушал монотонный голос педагога, вскакивал со звонком, первым бежал к двери вниз, и они, забыв обо всем, стояли обнявшись, не обращая внимания на прохожих...

Декан с сожалением как-то сказал ему, что в сентябре состоится поездка в Америку и по настоянию мастера они оба, он и Миша, включены в группу. А Виктория Степановна, полная, веселая и глупая женщина, про которую Миша говорил, что она вампир и сосет у него энергию, сказала ему игриво:

— Ты похудел и стал такой светленький-светленький...

Однажды, выбежав на улицу, он увидел рядом с ней Джаника, они смеялись весело.

Андрей с меняющимся лицом медленно пошел к ним, но встал, хотел было уйти. Она обернулась, подбежала к нему удивленная.

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего. — Он стоял в каком-то оцепенении.

Подошел Джаник, хлопнул его по плечу, сказал радостно:

— А я сижу, как старый дурак: девушка, вы кого-то ждете, кто этот негодяй, что заставляет вас ждать, и так и этак, уже едва не сплясал, а это ты! Ты! Пойду утоплюсь с горя... — он ушел оглядываясь.

— Да что с тобой? — она потрогала его лицо. — Господи! — воскликнула, прикрыв ладонью рот. — Да ты ревнуешь! — и засмеялась.

— Нет. Вот еще, — он поцеловал ее в щеку холодно, но не удержался, обнял.

— А что, он очень милый... Ты его теперь зарежешь?

А вечером с шампанским, с цветами ворвался Володя, обнял, расцеловал Андрея, поклонился Тане, поцеловал ей руку, сказал:

— Все знаю. Очень рад за вас.

— Что все знаю? — с подозрением спросил Андрей.

— Да пошел ты... — И открывая, разливая шампанское, Володя стал читать стихи.

Набилось много гостей, все шумели, пили, наперебой говорили умно о кино, поглядывая на Таню, об Америке. Володя пел, снова пили и курили без конца. Андрей вышел, никем не замеченный, но Таня тут же вышла за ним, поцеловала его ласково, вернулась и быстро, в минуту, смеясь, шутя выгнала всех из комнаты. Оставшись одни, они бросились друг к другу, обнялись...

Миша наклеил ее фотографию на старый институтский билет, подчистил что-то, вручил ей.

— Господи, ну почему же я Цирлина? — смеялась она, разглядывая билет. — Ну какая же я Цирлина!

Миша смеясь объяснил:

— Скажи спасибо, что имя исправил, а то быть тебе Раисой. А что, очень даже мило — Раечка Цирлина.

— Скотина. — Она весело свалила его на диван, водила все за нос, за уши, за шею. — Ах ты, волк тамбовский! Вареник ты, а не волк...

Теперь она иногда выходила в город, но делала это редко, обычно лишь ходила за продуктами. Как-то днем она привезла с собой двух девушек, высоких, стройных, одетых не броско, но дорого. Обе молоды и красивы, с шиком, та, что повыше, светлая, статная, держалась гордо, как княгиня, другая, черненькая, с очень темными и живыми глазами, казалась принцессой из детской сказки.

— Лора, Диана, — представила их Таня.

Они сели тут же, разворачивая свертки, заговорили оживленно, достали французский коньяк, дорогие сигареты, засмеялись, шепчась, лишь черненькая Диана глянула на него раз с интересом.

Андрей отложил тетрадь, в которой писал, закурил папиросу, встал, пошел из комнаты в тапочках, в домашних штанах и майке. Таня вздохнула, вышла за ним.

— Кто это?

— Это девочки, я познакомилась с ними, мы в магазине были вместе. Что ты?

— Ничего. Какие-то они...

— Нравятся? Они, между прочим, валютные девочки. Посмотри, как они держатся... Или ты снова ревнуешь?

— Нет. — Он поцеловал ее. — К проституткам — нет.

— Ну не уходи, посиди с нами...

Он вернулся, накинул рубаху, сел. Они все так же, не обращая на него внимания, рассматривали платье леопардовой расцветки, переговаривались тихо, лишь Таня глядела на него изредка быстро, радостно.

Насвистывая, в трико с дыркой, с тетрадкой, торчавшей из кармана, вошел Миша, почесывая живот, оглядел девочек, покачал головой.

— Кто это? — Он сел рядом с Андреем на пол. — Какие королевны...

— Это, Миша, и есть валютные проститутки, — сказал Андрей так же тихо.

— Настоящие?

— Самые настоящие...

Миша крякнув встал, подошел осторожно к ним, встал позади Лоры, сидевшей на стуле, наклонился, разглядывая ее. Она оглянулась.

— Ничего, ничего, — он пожал плечами. — Я просто смотрю.

Диана засмеялась. Миша снова наклонился к Лоре, сказал довольный:

— А ты хорошая девчонка!

— Очень приятно, — отозвалась та и снова отвернулась.

Андрей с удовольствием следил за Мишей. Тот осторожно потрогал Лору за локоть:

— Слушай, а вы правда за валюту работаете?

— Да. А что? — строго, тоном учительницы спросила Лора.

— Здорово! — обрадовался Миша. — Уважаю! — Он присел рядом с ней на стул, потянулся, сложив губы трубочкой, медленно чмокнул ее в щеку.

Андрей захохотал. Диана и Таня тоже.

— Ну и что дальше? — Лора и бровью не повела, даже позы не поменяла.

— Ничего. — Миша погладил ее по шее. — Просто очень хотелось бы узнать, как они...

— Кто?

— Ну арабы... Такие же?

— Такие же.

— Здорово! — Миша потер глаз. — Я подозревал это. А я, знаешь, в той комнате живу, — он снова чмокнул ее в щеку.

— Ну и что?

— Ничего. Я и жениться могу.

— На мне? — Теперь и Лора улыбнулась.

— Могу и на обеих. Обе вы хорошие... Настоящие драгуны. Вам бы бакенбарды еще!

— И что мы будем делать? — Лора смеялась.

— А все! — Он потрогал ее ушко. — Я вам дрова буду колоть, воду носить... Полочки всякие прибивать.

— Нам не надо... полочки. — Она убрала его руку.

— А у меня есть еще план, — живо откликнулся Миша. — Одного секретного завода в Тамбове. Мы его арабам продадим. Ну?

— Отойди, — Лора смеясь отталкивала его.

— Ну хорошо! — воскликнул он горько. — Ну что тебе стоит? Один только раз без денег жалко?

— Жалко, — она отталкивала его, обернувшись к Диане, смеялась все.

— Ладно. — Миша встал, достал из кармана тетрадку. — Сколько это стоит? Ну?

— Сто пятьдесят долларов. — Она смотрела на него весело. — Ладно, для тебя сто!

— Один раз — сто долларов? — Он прошелся. — Ладно! — Протянул ей тетрадку. — Это мой рассказ, я оцениваю его скромно долларов в триста...

— Отойди. — Она хохотала, вытирая слезы. — Дырку зашей.

— Боже мой, — он повернулся к Андрею. — Боже мой! Боже мой, мне не верят.

Они ушли, уехали в черном лимузине, и Таня вместе с ними. Андрей зашел к Мише, они сели, закурили, глядя друг на друга...

Когда Таня вернулась, Андрей и Миша расставляли на полу пластилиновые фигурки.

— Что это? — Таня взяла одну из них.

— Не трогай. — Андрей отобрал у нее фигурку. — Это всадник.

— А где же ноги? — Таня снова взяла.

— Не трогай! Ног у них не видно, они едут полем в высокой траве медленно, шагом. И солнце встает.

— Ты что, обиделся? — Она погладила его по волосам. — Ну хочешь, я верну им все эти тряпки... Миша, ты чего такой грустный? Ты им понравился очень, хочешь я дам тебе телефон?..

— Вот еще... — отозвался Миша. — Бог с ними, они, конечно, знатные, но бегать за ними, переживать... Я одно знаю, надо не суетиться, а сидеть на месте. И все, кто тебе нужен, сами пройдут перед тобой.

— Дай ей яблоко, — тихо сказал Андрей.

— На, смотри, — Миша протянул ей ладонь. — Видишь?

— Что?

— Яблоко. Неужели не видишь? — удивился он.

Таня засмеялась.

— Да вот же оно. — Он привстал, разглядывая свою ладонь. — Оно пахнет первыми морозами, а здесь сбоку на нем крапинки. Это мое яблоко, никто его не украдет и надкусить не сможет, — он говорил тихо, серьезно. — Захочу и подарю его тебе, ты сможешь хрустеть им и радоваться, а захочу закину за Урал...

Таня не смеялась больше.

— Или превращу его в луковицу. И скормлю им. — Он вдруг нагнувшись поднял одеяло, заглянул под диван. — Здесь у меня живут два гнома и коза, когда мне хорошо, они радуются, как я, а когда плохо, я заставляю их по очереди заниматься скотоложеством с козой... — Он засмеялся тихо. — Вот сегодня я их всех троих в комсомол принял...

Андрей усмехнулся, посмотрел на Таню. Она сидела замерев, глядела на него, широко раскрыв глаза, изумленно, словно увидела только сейчас, вдруг всхлипнула будто. Она подвинулась к нему, поцеловала куда-то ниже глаза, обняла, все целовала его лицо и смеясь вхлипывала, крупная слеза катилась по щеке, она обняла его крепко-крепко...

Миша встал тихо с дивана, ушел. И гномы ушли. Они сидели вдвоем на полу, пух тополиный летел из окна, кружился на полу, где всадники шли по брюхо в высокой траве. И светило солнце...

Ночью она лежала тихо, едва дыша, и все глядела на окно, на светлое небо.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Ты не спишь? Не знаю... Мне страшно. Я вдруг вспомнила все. Все...

— Не бойся. Они не найдут нас...

— О чем ты пишешь? Дай мне почитать.

— Зачем тебе?

— Интересно...

— Ну ладно, потом как-нибудь... Ничего особенного...

— Скажи, а правда то, что говорил Миша?

— Он же шутил...

— А я верю... Мне страшно. Давай выйдем на улицу... Сейчас нельзя лежать. Что-то происходит, я чувствую...

Где-то стучала и стучала машинка. Кто-то печатал всю ночь.

Они вышли, на Каменном мосту прямо над сонной рекой машина шурша ушла по чистому, вымытому асфальту, сразу стало тихо.

Было часа четыре утра. Июньская светлая ночь, кругом ни души, чистые мостовые, Замоскворечье, беспорядок крыш, колоколен за спиной, а прямо перед ними красный и чистый казавшийся пустым Кремль. Сирень на набережной, на небе тихие сиреневые тучки, гладкая густая вода под мостом.

Они сели на парапет, Андрей тихо обнял Таню, запахнув на ней кофту. В Замоскворечье неистовствовали птицы.

— Посмотри, как хорошо, — он поцеловал ее в волосы. — Какое чудесное утро...

Она молчала, все глядела на Кремль.

— Нет, — повела зябко плечами. — Мне страшно... Посмотри, какой неживой, мертвый Кремль...

— Ну что ты, Таня, все спят просто... Сегодня воскресенье к тому же.

— Нет, — она так же серьезно покачала головой. — Они не спят. Они ходят по длинным коридорам... Вон там, смотри! Они видят нас... Что, думают они, спрятались? Не спрятаться... Они видят нас... Андрей! — Она обернулась к нему. — Я ни за что не вернусь в тюрьму! Понимаешь?..

— Понимаю... — Он погладил ее. — Они не найдут нас...

— Им не надо искать нас... Мы и так... здесь, у них... Они просто играют... А захотят, и мы опять все будем заниматься скотоложеством... — Она засмеялась холодно, зло.

Андрей прижал ее к себе, огляделся с тревогой...

— Чушь какая... Ничего они не могут, лежат, ворочаются сейчас, снотворное глотают... Несчастные старики. А мы, мы можем делать что угодно... — Он засмеялся вдруг.

— Что?

— Я подумал сейчас, как один из них, самый важный, проснулся... и нос трогает. А у него прыщ на носу вскочил... Он прошлепал босой в ванную, стоит, трогает свой нос, злой, лохматый. А завтра ему доклад делать...

— Не надо, Андрей. — Она тоже засмеялась, прижавшись к нему. — Ну не надо, я прошу... Ты правда меня любишь?

— Вот еще... — Он нагнулся, целуя ее лицо.

— Давай уедем... куда-нибудь.

— Поедем на море?

— Поедем... Только Мишу тоже возьмем, ладно?

— Ладно...

От Василия Блаженного вылетела черная машина, нырнула под мост, понеслась по набережной.

— Вот видишь. — Он смеялся тихо, счастливо. — За доктором поехали, прыщ лечить... А ты не веришь.

— Дурак... — Но она тоже смеялась.

Вода плескалась тихо о быки моста.

VII

Они приехали затемно. Автобус, в котором кроме них троих была лишь зевающая толстая баба-кондуктор, круто заваливаясь на бок, мчал их через редкие огни поселков, темные, непроглядные сады, сквозь полные мрака кипарисовые туннели и высадил их за светлыми башнями рыбзавода.

Здесь, у основания мыса, сразу за дорогой, начинался пустой дикий пляж, открывавший спокойное, светившееся уже по-утреннему море.

Они пошли пешком, неся чемоданы, по плохой сыпучей дороге, вдоль долгого пляжа под высоким обрывом. Над ними на скалах из песчаника нависали тяжелые корявые сосны, откуда-то сверху сыпались все шурша мелкие камешки. Небо и море наливались постепенно одинаковым чистым бесцветным светом, в котором далеко впереди слабел, тонул одинокий фонарь в ущелье, куда они шли.

Решили купаться, спустились на пустой пляж. Бросая вещи, увязая во влажном песке, подошли к зашумевшему краю моря.

Таня отвернувшись переоделась быстро, Андрей и Миша босые сидели на песке, курили, наслаждаясь свежим бризом, ровно дувшим с моря. Ни души кругом, лишь вдали несколько спящих палаток.

Раздевшись, подошли к Тане, стоявшей у воды, зябко обхватившей плечи. Миша встал на колени на мокрую чистую гальку, задумчиво разглядывал прозрачную воду, потом, подозрительно щурясь, сунул в нее палец, поводил. Нагнувшись, осторожно лизнул море языком.

— Бог мой, оно же соленое...

Таня сидела на корточках, черпая ладонью воду. Миша встал рядом с Андреем. Все трое с удивлением и тревогой смотрели на чистую обозначившуюся серебром линию горизонта.

Они сняли две маленькие комнаты на втором этаже высокого просторного дома, стоявшего на горе в саду из инжира, груш, виноградника. Сад спускался к мелкому чистому ручью, вытекавшему тут же в море.

— Неплохо живут, — заключил Миша.

Он стоял на широкой каменной лестнице с перилами, спускавшейся во двор, и оглядывал ладные крыши в ущелье, крепкие каменные стены, мандариновые деревья в широких дворах. Внизу под навесом еще висела нитка желтого прошлогоднего табаку, через ручей гулял толстый боров с хорошими поросятами.

— Чего не жить, если дают... — Андрей тоже смотрел на все это почему-то сердито.

До обеда они лежали на песке, купались в синем, липком море, снова лежали, не на подстилках, а прямо на горячем мраморном песке.

— Откуда у тебя такой купальник? — Андрей сыпал ей песок на живот.

— Девочки подарили, — она радостно валила его, целовала, клала голову на грудь.

Обсыпанные песком, они сплевывали с губ песчинки. А Миша все ходил по шею в воде, не плавал, а ходил часами по дну, насвистывал что-то и все трогал ласково, целовал море.

— Смотрите, здесь кто-то плавает! — кричал он иногда, забравшись на лохматый лиловый риф, покрытый крупными мидиями.

И они бежали в море, ныряли с головой, плыли к нему кто вперед...

Обедали на террасе маленького кафе, стоявшего над пляжем у ручья. Ветер трепал полосатые зонты, угрюмый армянин жарил на огне мясо на вертелах, косился на Танин купальник и, перемотав катушку старого пыльного магнитофона, снова включал на всю мощь джаз Гленна Миллера. Мотая головой, морща лоб, он совершенно заходился под эту музыку, забывая про мясо, деньги, даже про Танины бедра, за столиком у стены его друзья и соседи, сидевшие здесь вечно, играли в нарды и так же заходились под музыку. И Миша, покачиваясь от удовольствия, поднимал стакан с чистым белым вином, которое они покупали у хозяина, кричал:

— Я не знаю, какая там у них Америка, но, по-моему, вот это и есть Америка! Лучше этой Америки и быть не может!

После еды курили, глядели, отодвинувшись в тень, на море синее, у горизонта фиолетовое, на белый нырявший на ветру пароходик. Миша, обернувшись, спрашивал Андрея:

— Много у тебя еще денег?

— Есть.

— Когда кончатся, я предлагаю развернуться здесь. Мне даже стыдно, что я здесь никого не ограбил! Ты посмотри на этих грузинов...

— Это абхазцы, — Андрей жмурился от поднятого ветром песка.

— Ну абхазцы. Я просто долгом своим считаю начать их грабить.

— А потом?

— А потом уедем в Америку. Все вместе, и Танюшу возьмем.

— Как же вы Танюшу возьмете? — спрашивала Таня.

— Ерунда. У меня знакомый прапорщик есть на финляндской границе. Главное, ему только водки поставить... Напьемся, и все само выйдет. Протрезвеешь уже в Италии.

— Там нет Италии.

— Ну бог его знает, я не знаю, не был там никогда. Может быть, там вообще ничего нет. А туристов возят в Конотоп. Может быть, и Америки вообще нет, придумали ее... Я одно знаю, здесь нам жить больше не можно... Хамы кругом забрали все... И вообще я спать хочу...

После обеда они лежали в комнате, открыв все окна, слушая, как блеет во дворе коза, как шумит ветер в саду. Потом выходили вновь, шли куда-нибудь в горы, пробираясь крутыми тропинками, обходя заросли, изгороди, сидели где-нибудь на холме над кукурузным полем.

Вечером Андрей достал из чемодана «марголин», разобранный на части, масленку, сидел, аккуратно чистил ствол, протирал тщательно затвор.

Таня читала. Зашел заспанный Миша, сел рядом, разглядывая обойму... Андрей следил за ним.

— Н-да, уважаю, — Миша засмеялся и стал жать Андрею руку. — Уважаю! — Он взял одну из гранат. — Давай рванем магазин!

— Положи... — Андрей аккуратно обмотал все в тряпки, спрятал в чемодан.

— Ладно... — сказал Миша. — Я себе тоже достану.

— Зачем? Тебе не надо...

Таня с кровати смотрела на них.

Был шторм, море, набрав пыли, било меловыми волнами в берег, пеной покрывая мокрые скалы, обдавая выше головы людей, пробиравшихся вдоль обрыва к дороге. Тучи низко шли над морем из Турции и приносили дожди, лившие целыми днями.

Они сидели дома, иногда даже не вставая с постели. Таня, загоревшая, с побелевшими ресницами, все молчала, тревожно глядя в окно, или лежала тихо, отвернувшись к стене.

— Ну что с тобой? — целовал ее Андрей. — Не грусти.

— Не знаю, — отвечала она и старалась улыбнуться. — Это дождь тоску наводит... — Но снова замолкала, смотрела на Андрея странно.

— Ну что случилось? — томился он и сам отходил к окну, с неясной тревогой глядел на мокрые, туманившиеся холмы, на вздувшийся, шумящий ручей.

— Нас ищут, наверное... — говорила она тихо. — Где-то звонят, сообщают приметы, где-то идут, лежат бумаги... Сколько нам еще осталось?

— Перестань, — он садился к ней. — Им не до нас. Знаешь, сколько у них дел?

— Нет. У них одно дело — мы. — И она, не отвечая на его поцелуи, глядела спокойно на Мишу, который, открыв дверь к ним, садился спиной на пороге, курил, выставив на крыльцо босые ноги, мыл их под дождем, объявляя изредка:

— Собака прошла за ручьем. Мокрая, как шапка...

И приехала Лора. Поднялась по ступеням, мокрая, свежая, под большим мужским зонтом, поставила в комнату чемодан, оглядев весело Мишу.

— Ну здравствуй, жених... — Они по-мужски пожали друг другу руки.

Она по-матерински обняла Таню, радостно бросившуюся к ней на шею, поцеловала Андрея, огляделась смеясь, стряхивая капли с волос, достала тут же шампанское, коньяк...

— Что же вы, черти, слякоть развели? Юг называется...

И они устроили пикник. Андрей сбегал на мокрый двор, взял у хозяйки сыра, холодного мяса, зелень, в сухом просторном подвале она наполнила две большие фляги старым отстоявшимся вином, остальные, одевшись, спустились в свитерах, кедах. Они разобрали сумки, корзины, выпили сначала тут же виноградной водки из старых рюмок, что вынесла хозяйка, толстая добрая армянка, прикрываясь зонтами вышли к ручью, выпили еще на скользком берегу у ограды и, уже не очень прикрываясь зонтами, отправились вдоль ручья вверх.

Смеясь, переговариваясь, они шли по камням, прошли загоны для скота, вошли в орешник, где на них глянула понурая мокрая корова. Справа и слева поднимались сырые холмы и впереди над свисавшими к ручью лианами были холмы, на них изгороди, сады, мокрые кукурузные поля с клубившимся туманом, дождь сыпал мелкий, теплый, и вверху ходили круто тучи, открывая и пряча далекие и высокие хребты Бзыби.

Ручей петлял, с галечных перекатов прятался в узкие туннели, заросли, они то шли по воде прямо, не выбирая пути, то, встав, целовались, прижавшись мокрыми лицами, и тогда где-то впереди их звал звонкий голос Лоры. Подхватив корзины, они бежали, пока не находили их, Лору, утиравшую дождь с лица, и Мишу, курившего на камне.

— Миша, — спрашивала тогда Таня, — а мы возьмем с собой в Америку Лору?

— Возьмем, — отвечал Миша.

— А Диану?

— Возьмем. И хозяйку возьмем, она мне носки подарила. И Татарина, и всех режиссеров, и Джаника, Костю и всех комсомольцев и обкомовцев, и мастеров, и старух, и детей! Мы соберемся у границы утром, угрюмые и сирые, с узлами, сетками, все триста миллионов, над рекой туман, утки в камыше, тихо... Я закричу с горы страшно: «В Америку... мо-о-ожно?!» И мы пойдем, двинемся разом вброд...

Отогнув кусты в одном из ответвлений ручья, они проникли в глубокий сумрачный каньон с колодцами и стенами, заросшими густо мхом, с ваннами в скалах, с водопадами. Вверху на зеленых плитах лежал навес из упавших деревьев, лиан, гирлянд мха, с которых падали тяжелые капли.

Они разложили закуски на расщепленном стволе на мху, белый сыр, лаваш, желтый пласт холодной мамалыги.

— Ну! — Лора взяла флягу, не удержалась и расцеловала всех. — За счастье...

Наверху по крутой, петляющей тропе подошли к туманившемуся провалу, встали, держась за мокрый можжевельник.

— Неужели мы там были? — тихо сказала Таня, глядя вниз. — Отсюда кажется, там живут ведьмы.

И тогда Миша вдруг достал из кармана что-то черное и толкнул Андрея. Тот увидел ясно мелкие капли на залоснившейся, жирной, черной гранате.

— Ты что, с ума сошел? — Он зло отнял гранату. — Какого черта ты ее взял?

Таня и Лора с удивлением глядели на них.

— Здесь же люди, пограничники ходят...

Все стояли притихшие, с какими-то странными лицами. Веселье оборвалось, сразу стало тоскливо.

— Ладно, — Андрей вдруг решился. — На! Знаешь, как?

— Может, не нужно? — робко спросила Таня.

— Нужно, — Андрей хлебнул из фляги, спустился пониже, заглянул в провал, столкнул туда камень. — Только отойдите подальше...

Он встал рядом с Мишей. Тот уже держал за кольцо.

— Только я прошу тебя, кидай сразу. Запал четыре и две секунды, — он обернулся к девушкам. — Давайте только что-нибудь крикнем! На счастье! Ну!

Миша, присев, смотрел на Андрея.

— Давай! — заорал он.

Миша дернул что было сил кольцо, пошатнулся, падая вперед, Андрей схватил его за шиворот, тогда только неловко, от груди, Миша кинул... Все молчали, глядели, как она повисла в воздухе над провалом, как, громко щелкнув, от нее отлетает скоба предохранителя. Она исчезла внизу, и все.

— Наверное... — сказал Миша.

И тогда ударило. Не внизу, а здесь, со всех сторон, сильно, словно взорвали гору. Они, оглохшие, не сговариваясь побежали по склону от провала, лишь Андрей удержался, вернувшись, подхватил сумки, глядел все завороженный, как из ямы поднимается желтый сернистый дым...

Они бежали через мокрый лес вниз, не разбирая дороги, вылетели на открытый холм, по его гребню среди кустов, соскальзывая в мокрой траве, падая, катились кубарем. Наконец выбежав на обрыв над морем, Миша сел и засмеялся, и все расхохотались, упали на землю, толкали, стараясь отдышаться.

— Что же вы не крикнули?

— А ты сам-то чего не кричал?

Внизу плескало свинцовое море, дождь кончился, под холмом где-то в мокром саду залаяла далеко собака...

Море успокоилось, весь конец июля они ходили загорать на дикие пляжи. Там было чисто и пусто, лишь в дальнем ущелье жили дикарями целые коммуны хиппи и нудисты.

Каждый раз, когда они проходили мимо их палаток, дощатых столов под навесами, рыб, вялившихся в тени, Миша махал рукой какой-нибудь голой девушке, говорил с сожалением:

— В нудисты, что ли, записаться? Прийти и сказать, я давно мечтаю, примите меня в нудисты...

Как-то он решился и заговорил с одной из них. Она одна сидела на корточках в воде на дальнем мысу, с золотистыми волосами, заплетенными в тысячи косичек, с золотистой кожей, на которой блестели крупинки песка и соли.

— Скажите мне, дураку, — он глядел на ее голую спину, на голые бедра. — Вы что там, золото ищете?

Девушка перебирала камни в воде, не обернувшись, не прекращая своей медленной работы, ответила сухо:

— Не останавливайтесь, идите. У нас свои дела, у вас свои...

Лора загорала и купалась без лифчика, когда они уходили плавать, Таня, стесняясь, тоже снимала свой за камнем.

Андрей и Миша курили на песке, глядели на них.

— Ну как ты с Лорой? — спрашивал Андрей.

— Да бог его знает. — Он пожимал плечами. — Она такая хорошая, такая ласковая. Мы с ней лежим, шепчемся всю ночь.

— Как честный человек, ты теперь должен жениться... А как же все твои предшественники?

— А они мне как братья будут. — И они смеялись, уткнувшись в песок.

Они уехали в августе, Андрей и Таня проводили их на катере до самого Адлера. В аэропорту они обнялись.

— Ну вы не задерживайтесь, — сказал Миша Андрею. — Буду в Москве ждать. Как объявитесь, поедем ко мне в Тамбов. А потом уж в Америку...

— Ты поедешь в Тамбов? — Таня поцеловала Лору.

— Нет, что ты... Работать надо... Ну ладно, еще раз счастливо вам. Прощайте.

Андрей и Миша стояли все.

— Да ладно, — сказал Андрей. — Дней через пять приедем уже...

— Конечно, — Миша хлопнул его по плечу, все не уходя. — Ты уж это, поосторожней...

— Ладно... Агузаровой, если увидишь, привет...

— Ладно... Пойду.

— Ладно... Иди... Иди уж... В комнате приберешь хоть...

— Ладно...

И сразу стало пусто. Они пошли в какой-то ресторан, сели за открытым столиком. Заиграла музыка, кругом веселились. Андрей все курил, Таня смотрела куда-то в сторону.

Подошел огромный кавказец, удивительно похожий на того в Оренбурге, пригласил Таню танцевать. Она пошла. Андрей, усмехнувшись, поправил ворот рубахи и, не прикасаясь к вину, еде, все курил, курил.

А ночью в темноте, когда снова собирался дождь, они вышли из машины в ущелье и услыхали крики и ругань. Таня, испуганно прижавшись к нему, взяла его за руку, они прошли мимо группы усатых угрюмых абхазцев. Один из них стоял с сигаретой, держал за волосы некрасивую худую русскую девицу. Она смотрела по-совиному на Андрея зло и затравленно, но на помощь не звала. Они прошли. Позади них снова зашумели, заговорили.

В комнате он сел, закурил, глядя в пол.

— Ну что ты, — Таня погладила его. — Она сама виновата. Я ее видела уже... В машинах каталась...

Андрей встал, достал чемодан, быстро развернул в тряпках части «марголина», сложил их, загнал обойму.

— Андрей, я прошу тебя! Ну зачем?

— Не знаю... — Он отвел ее руки. — Ну а как еще?

Она пошла за ним. Спрятав пистолет под пиджак, он подошел к мужчинам, все стоявшим в темноте у ручья, вошел в круг.

— Стой, сука, стой, тварь... — говорил тот, что держал девицу за волосы.

— Отпусти, — тихо сказал Андрей.

Они все смотрели на него молча, сдвинувшись кольцом.

— Она блядь, — сказал мужик, не выпуская ее волос.

— Чего ты хочешь? — Его толкнули в затылок не сильно.

Кто-то маленький потянул его за пиджак.

— Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?

— Андрей! — крикнула из темноты Таня.

Андрей медленно достал «марголин», взвел затвор, вытянул его в руке, медленно отходя от них в сторону.

Они с удивлением смотрели на пистолет.

— Пошли, — сказал он едва слышно. — Пошли все тихо... Сейчас положу.

Они отошли, пятясь в темноту, встали там, дыша тихо. Андрей взял девицу за руку, повел в дом. Таня пошла рядом.

В комнате он закрыл окна, задернул шторы, сразу стал собирать вещи. Таня молча принялась помогать ему.

Девица села на стул, безучастно шмыгнула, смотрела на них равнодушно. Андрей закрыл чемодан, застегнул сумку, оглянулся, снял с вешалки мокрый купальник.

— Если хочешь, до города поедешь с нами.

— Не поеду я... — ответила она равнодушно. — Не хочу.

Андрей смотрел на нее. Таня подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ты хоть здесь побудь до утра, — сказала она.

— Чего я буду сидеть? У меня своя комната есть... — Она встала, взяла плечики со стола. — Я вешалку у вас заберу... У вас и так много... — И пошла к двери.

Андрей смотрел ей вслед...

Они ушли. За домом перелезли через изгородь, прошли холмом в черной чаще, оттуда вышли на дорогу, огляделись.

Было пусто, накрапывал дождь. Их подобрал маленький грузовик, до города они тряслись в мокром кузове. На автостанции они пересели в легковую машину...

В Адлере они снова взяли машину. Шел дождь, на серпантинах машину выносило на противоположную сторону. В туннелях свистел ветер. Они сидели тихо, прижавшись друг к другу. Андрей гладил ее волосы.

В Туапсе они уже на ходу сели в переполненный вагон московского поезда.

VIII

Вышли из гор в кубанские степи, справа балки да холмы в бурой траве, слева желтое жнивье, все мокро, тучи рваные, за рекой туманится желтый дождь, бабы в подсолнухах.

Народ качается в сонном пыльном вагоне, зевает на тусклые стекла, слушает с испугом худенького мужичка с волосами на прямой пробор, его тихий, монотонный голос:

— Они были всегда при всех царях, при всех правительствах, всегда в ремесле, в искусстве... Они первые выехали из Киева, а теперь пугают Библией. И падет на землю звезда, и имя той звезды — Полынь... Полынь — Чернобыльник... Молот-Камень... Метро-то под Кремлем прорыли, под землю теперь провалятся... А чьи святые в церкви? Кто нам преисподнюю подарил... Крестом крестимся...

— Поспи, — шепнул Андрей Тане.

Она покачала головой, все сидела, сжавшись в углу, глаза блестят, губы сухие, обметанные...

— А как же Горбачев? — испуганно оглянувшись, спросила мужика бабка. — Неужто не видит он всего?

— Видит, да только стреляли уж самого... Один он, убьют и нету...

Через проход за столиком ехал молодой попик, весь в черном, лицо озорное, мальчишеское даже, в бороде. Бабка-богомолица, ехавшая с ним, привстав закрывала от чужих столик, мазала ему маслице и черную икорку, лупила яички, сало резала тонко, шептала все что-то и из белой бутылочки в стаканчик наливала...

Покушав, он полез на верхнюю полку, извернулся живо, как мальчишка, глянул на Андрея весело.

На мокром полустанке Андрей покормил Таню молодыми горячими картошками, огурчиками кислыми. Баба полила картошку маслом, говорила все, глядя на Таню:

— На здоровьице, на здоровьице...

Бабка, ехавшая с попиком, тоже вышла, купила всего — и огурчиков, и яблочек, когда они вернулись, батюшка снова сидел, кушал полосатый арбузик со свиным хвостиком.

Тане становилось все хуже и хуже. Лицо ее горело, Андрей бегал, носил ей воду, заставил маленького, похожего на обезьянку проводника вскипятить чай, но она отказалась, попросила тихо:

— Жарко мне, Андрюша, выйдем в тамбур.

Въехали в город. Хлопая дверьми, мимо них ходили какие-то люди.

— Что за город? — спросил Андрей выглянувшую в тамбур богомолицу.

— Екатеринодар, милые, Екатеринодар...

Проводник уже пятый раз пробежал через тамбур, оглянулся снова на Таню.

— Скотина... — Андрей прижимал ее к себе, дрожавшую в ознобе, слабеющую.

— Не злись, — она улыбнулась. — Просто им интересно смотреть на нас. — И замерла в ужасе...

В тамбур, стуча сапогами, вошли милиционеры, все рослые, усатые парни, в портупеях, при оружии. Двое прошли в вагон, двое задержались, нагло оглядывая их с ног до головы.

— В чем дело? — спросил Андрей деланно весело.

— Откуда едете? — Они смотрели больше на Таню.

Она отвернулась к нему, спрятала лицо на его груди.

— С юга, а в чем дело?

— Отдыхающие? — Один из них лузгал подсолнухи, плевал кожуру на пол.

— Отдыхающие...

Отдав лениво честь, они прошли в вагон. Таня, вздохнув, осела, он поддержал ее.

— Ну что ты, что ты... Это не нас. — Он целовал ее в сухой горячий лоб. — Потерпи, скоро приедем. Я куплю тебе паспорт, и комсомольский билет, и профсоюзный, и все удостоверения, все справки, целую кипу справок, и ты всем будешь их показывать... Всем. А потом уедем... Уедем отсюда.

— Я есть хочу... — прошептала она, оседая на пол... — Голова кружится.

Он уложил ее в вагоне. Проводник объяснил ему, что в Краснодаре зарезали милиционера, теперь ищут во всех поездах...

За Краснодаром, когда ехали среди пустых скошенных полей, ей стало совсем плохо.

— Доктора надо, сгорит совсем, — сказала бабка, помогая усадить ее.

Ее стошнило, он, оглядываясь на грустные лица, заглядывавшие из прохода, вытер ей рот платком.

— Доктора! Ну кто-нибудь, спросите!

— На станцию надо...

Подходили к станции. Она потеряла сознание.

— Скорее! — заорал он. — Кто-нибудь! Черт, Таня! Таня... — Поднял, понес ее к выходу.

Батюшка, ловко прыгнув в свои черные туфли, подхватил ее, помог ему.

— Вещи, вещи собирайте! — крикнул людям.

Они вынесли ее на землю. Здесь было свежо, она застонала. Кто-то спустил их чемодан, он раскрылся, упал в лужу.

— Подержи, — Андрей передал Таню батюшке, сам кинулся, запихал все в чемодан, звякнув железом. Головы гроздьями свисали из тамбура.

Он побежал за батюшкой прямо через пути. Тот легко, сильно нес Таню к старой кирпичной станции, какие-то люди, склонившись с платформы, помогли ему. Андрей догнал их, выхватил ее, понес сам.

— Ну прощай! С богом! — Перекрестил его батюшка и, подтянув штаны, прытко бросился догонять поезд.

— Сюда, сюда, клади прямо на стол!

Он внес ее в большую серую комнату, положил на стол, на какие-то бумаги, склонился над ней, тормоша, оглянулся дико.

— Воды! Да кто-нибудь, воды!

Вбежал милиционер с графином, другой поднял Таню за плечи, слушая сердце. Андрей увидел, что это отделение милиции.

— А почему сюда? — Он рванул кого-то в форме за плечо. — Вы что? В больницу надо, в больницу!

— Да вы не волнуйтесь, сейчас...

Они положили ее в «уазик», сержант сел рядом, все глядел на Таню испуганно, бережно придерживая их чемодан.

— Да вы не волнуйтесь! — уговаривал Андрея другой.

В больнице его, как он ни упирался, выгнали в коридор. Он ходил у двери, прислушивался, привставал на цыпочки, снова ходил. Обернувшись, вдруг замер, увидев, что в коридоре, бывшем, по-видимому, приемной, вдоль стен на лавках все сидят люди и смотрят на него.

Старики с палками, мужики на костылях, какие-то дети с перевязанными лицами, девка у окна с рукой в гипсе, все молчат и грустно, испуганно смотрят на него. Он отошел, сел рядом с женщиной, державшей за руку парня, посидел раскачиваясь.

— Жена ваша? — спросила женщина.

Он кивнул, обернувшись, увидел отрешенное, белое лицо парня, его правую руку в намотанном до локтя бинте, набухшем от крови, увидел, что рука вместо пальцев заканчивается чем-то тупым, совершенно бесформенным, мокрым от крови, капавшей на пол... Дернув головой, снова встал.

— Бедная, застудилась, верно... — снова сказала женщина.

Кто-то закашлял тягуче, хрипло. Какой-то ребенок все ныл, всхлипывал в больничной тишине, и мать, причитая, успокаивала его. Не в силах более ждать здесь, Андрей вышел на лестницу, закурил.

Милиционер, молодой парень, державший его вещи, тут же подвинулся, давая ему место у перил, кашлянул вежливо.

— Вы уж не переживайте. — Он попробовал улыбнуться. — У нас доктор хороший... Вылечат.

Андрей кивнул ему, взял у него чемодан, осторожно придерживая, закрыл плотнее.

— Да я подержу... — Тот хотел помочь.

— Я сам...

— Жена у вас красивая... — сказал парень задумчиво и вздохнул.

Андрея позвали. В кабинете сидел один доктор, молодой полнеющий парень с бородкой.

— А где? — Андрей шагнул к нему, оглядываясь. — Вы что? Где она?

— Не волнуйтесь, все в порядке. Ей сделали уколы, она в палате.

Андрей сел, обмяк.

— Что у нее?

— Не знаю. Подозрение на гепатит. Но, может быть, аппендицит... Придется полежать несколько дней, если что, сделаем операцию.

— Какую операцию? Вы что, ей нельзя... Не может у нее быть ничего...

Доктор, кивая, записывал что-то, глянул на Андрея:

— Цирлина ее фамилия?

— Что? — Андрей увидел ее студенческий билет, тот, что делал Миша. — Ах да, Цирлина...

— А паспорт у вас?

— Зачем паспорт?

— Положено. — Врач смотрел в стол.

— Нет у нас паспортов... Мы студенты, наши паспорта у товарища все были... Он уехал в Москву.

— Вы поедете или останетесь ждать?

— Куда я поеду? — Андрей привстал, оглянулся. — Слушай. Ты вот что, я тебя прошу как человека... Не надо ее резать, дай какие-нибудь таблетки, и поедем мы... Нам до своих надо добраться. Понимаешь? А билет ее отдай уж мне, нужен он...

Они сидели молча. Доктор глядел в стол, перебирая бумаги. Потом протянул ему билет.

— Спасибо тебе.

— Следующий! — крикнул тот, не глядя на него. — Палата во дворе, на первом этаже... Смотри...

В палате, простой деревянной комнате, на койках с капельницами лежали еще две женщины. Таня лежала у окна, бледная, испуганная, попыталась встать, когда он вошел.

— Лежи. — Он обнял, приподняв ее худую, в больничном белье, прижал целуя.

Старая сестра, стоявшая в дверях, покачала головой, вышла. Женщины на койках отвернулись.

— Прости меня, — прошептала она. — Я сама не знаю, как это вышло. Господи, я так ждала тебя...

— Лежи. — Он погладил ее волосы. — Тебе лучше?

— Да. Нам надо ехать? — Она хотела встать. — Я сейчас.

— Лежи. — Он уложил ее, наклонившись, целуя ее лицо, зашептал: — Как стемнеет, открой окно, я буду ждать...

Она засмеялась тихо, обняла его:

— Опять убежим... Господи, давай поедем домой, ладно? Я уже не хочу ни в какую Америку, только домой...

— Ладно...

Когда стемнело, он высадил ее в окно прямо в больничном халате, поддерживая, провел через черемуху к дороге, где стоял, не глуша мотора, грузовик.

— Знаешь, они не спят, — смеясь слабо сказала она. — Они пожелали нам счастливого пути...

Водитель, усатый мужик, гнал машину всю ночь, переодевшись, она спала на плече Андрея, иногда целуя его во сне в шею. Когда вышла заря, она проснулась. Он показал ей бурые степи, сказал:

— Не бойся, теперь все будет хорошо. Это все уже наши земли, казачьи. Сначала кубанские, там донские, там астраханские, а за ними — Гурьев и вверх по Уралу наши, уральские... Здесь не выдадут... А? — Он повернулся к мужику. — Как казаки?

— А чего казаки? — отозвался тот. — Было бы куда... Снялись бы да пошли снова...

В Гурьеве, купив билеты на поезд, они, чтобы не ждать на станции, вышли через толпу казаков, прошли через маленький шумный базар в тихие переулки. Он не сдал вещи, нес в руке, настороженно оглядываясь на углах.

Был тихий душный вечер, пыль лежала на тополях, на вишнях, во дворе старого дома, на куполах маленькой яркой церкви, ласточки ныряли с куполов...

— Давай зайдем, — предложила она. — Поставим по свечке.

Они вошли, Андрей поставил чемоданы, купил у бабки несколько свечей. В церкви было тихо, пусто, за клиросом ходил кашляя священник, в стороне молились две старухи, косились изредка на солдата, стоявшего у стены.

Обходя грубо малеванные иконы в крашеных рамах, они по очереди поставили коричневые свечи испуганно глядевшему на них Николаю Чудотворцу, худенькому, похожему на мальчика Георгию Победоносцу, огляделись, не зная, кому поставить еще.

Таня засмеялась, Андрей, поглядев на нее, наклонился, поцеловал ее, еще раз, долго...

— Здесь же нельзя... — сказала она, не отпуская его рук, глядя с грустью. Глаза ее открылись вдруг широко.

Не сговариваясь, они быстро вышли на улицу, забрав вещи, спеша, почти бегом, пересекли улицу, пугая летучих мышей, прошли двором в какой-то темный подъезд и здесь, задохнувшись, бросив чемоданы, обнялись крепко-крепко, прижавшись друг к другу. Андрей дрожащими руками, расстегнув, потянул наверх ее платье.

— Господи. — Она тихо, беззвучно плакала и неловко помогала ему. — Господи, это нехорошо, вот так в подъезде. — И тут же зашептала горячо: — Скорей поцелуй меня, скорей, я хочу, скорей, скорей...

Что-то мешало ему в руке, перегнувшись через нее осторожно, он положил на пыльный подоконник горячие слипшиеся свечи...

IX

Они ехали по грейдеру вдоль пустых пшеничных полей, свернули у забытого богом поселка, где мазанки и скотники стояли в беспорядке без зелени как попало и на кучах навоза играли грязные дети, съехали с холма в горчичное поле, за полем пошла высокая трава, озера в камышах, с озер, крича, взлетали серые цапли.

Хутор стоял в такой глуши, что по пути им дважды пришлось поднять в чаще стаи жирных желтых куропаток.

Григорий, двоюродный брат Андрея, худой высокий мужик, сам вышел навстречу, обнял Андрея, кивнул Тане, понес их вещи в просторный бревенчатый дом, стоявший на высоком из степного камня фундаменте. Двора не было, и забора не было, дом крыльцом уходил сразу в высокую траву, тропинка вела к сараям, где стоял мотоцикл, к бане, а слева за бугром, на котором стояли еще два таких же русских дома, в длинном чистом озере плавали, ходили берегом гуси.

В горнице сели, заговорили не спеша. Жена Григория бойко накрывала ужин, старший сын пошел затопить баню.

— Дома как? — спросил Григорий.

— Ничего. Мать, отец живы, слава богу, привет передают.

— А откуда едешь?

— Из Москвы. На море были, вот заехали по пути.

— Домой?

— Да, — Андрей неопределенно кивнул. — Таня захворала... В себя придет, и поедем. А ты все в колхозе?

— Да, электриком так и работаю... Хозяйство вот держим, две коровы да прочее.

— А гуси на озере твои иль соседские?

— Да бог его знает, уже запутались отличать. Берем, режем, когда надо, а кто на зиму придет, тот, значит, и свой.

— Да, гусей тьма у вас.

— Это мало. Весной подохли больше, то ли болели, то ли грязь какая, отравились чем.

— Какая же грязь у вас?

— Хватает. Везде теперь грязно. Дождь пойдет, волос лезет. — Он поводил по жестким с проседью волосам. — Кепку стал носить...

Ночью после бани выпили, накинув ватники, пошли тропинкой за сараи. Таня в простой деревенской юбке помогала жене Григория доить коров. Ожившая, она улыбнулась, выглянула из хлева им вслед.

За сараем сели на доски, закурили. Мычали коровы, где-то впереди за чащей загудело трубно.

— Чего там? — спросил Андрей.

— Урал. Баржа по реке идет, вверх, в Уральск...

— А за Уралом какие места?

— Наши. Станица Чапаевская там...

Помолчали. На бугре забрехала собака.

— Ну рассказывай, — брат глянул на него.

— Чего?

— Чего... Прятаться будешь или как...

— Не знаю... Уедем мы... Вот домой заедем, повидаемся.

— Куда? На море, что ли, опять...

— Не знаю... Думаю в Америку уехать... Да ты не смейся.

— Я и не смеюсь...

У светлой глади озера гоготали, возились бесчисленные гуси. Чайка пролетела, крикнув больно...

— А что? Куплю ей документы. Съезжу сам сначала, посылают меня... А там придумаю...

Брат все молчал, глядел на звезды, по-осеннему яркие, густые.

— Прожить, думаю, проживем, мозги им нужны... А нет, все одно, что здесь нищета, что там. Все равно здесь жизни нет. Ну чего ты молчишь?

— А чего говорить... Веришь — езжай. Только тоска там.

— А здесь не тоска?

— Здесь свои.

— Свои... Такие свои, что лучше чужие. Там хоть на воле будем.

— Где теперь воля... — Григорий потянулся, хрустнув суставами. — Воля... Я после тюрьмы тоже все рвался, думал, главное — уехать подальше... Стою, было, гляжу с холма на Китай, думаю, реки там, что ли, другие, горы... Вот, два сына у меня... Езжай, коли тошно. А надумаешь вернуться, помогу, и дом поставим здесь...

Где-то далеко в ночи снова загудела баржа.

В комнате тихо, слышно, как стучит сердце, звезды в окно заглядывают, столько, что светло. Они лежат обнявшись, не спят.

— Как тихо здесь, — шепчет Таня. — Я совсем здорова уже... Как тихо, будто мы одни...

— А может, останемся здесь?

— А ты смог бы здесь жить?

— А ты?

— Не знаю. Сначала смогла бы, а потом — не знаю...

Они лежат неподвижно на широкой деревянной кровати, на тугих льняных простынях.

— Я почему-то вспомнила, — снова шепчет она, — как пошла в школу. Мама мне не купила портфель, не успела, все работала и работала... И я пошла с ее старой сумкой... Я так плакала тогда во дворе, даже на первый урок не пошла, все плакала... А ты помнишь?

— Да... Мы все были маленькие, в белых рубашках, в наглаженных брючках, загорелые, под чубчик стриженные... И все стоим, важные все, серьезные, знакомимся за руку, называемся по фамилии, этот такой-то, а я такой-то, оттуда-то, как маленькие графы... Хочешь вернуться туда?

— Нет, — просто, легко ответила она. — Не хочу... Правда хорошо?

— Правда... Хорошо...

X

Они приехали с рассветом. Город только просыпался, в улицах шли первые автобусы, во дворах кричали петухи.

Марат уже встал, его жена возилась на кухне. Они посидели, покурили в коридоре.

— Все тихо?

— Тихо. Ее искали в мае, в июне искали, а теперь тихо.

— А меня не искали?

— Кажется, нет. Но вы лучше не ходите, особенно она. Живите у меня.

Он ушел по делам, его жена, маленькая скромная татарка, накормила их, собрала маленького сына в ясли, ушла. Таня легла, задремав, они договорились, что он сам приведет ее мать сюда. Перед уходом он погладил ее по голове, она улыбнулась ему спокойно.

Никто не встретился ему, улицы уже вновь опустели, все были на работе.

Оглядевшись внимательно, обойдя несколько раз двор, он наконец прошел к ее дому. Дверь была заперта, видимо, мать была в смене.

Он прошелся по городу, решил зайти к своим, но дома тоже никого не оказалось. Соседская девочка, выглянув на стук, поздоровалась с ним весело:

— С приездом вас, дядя Андрей. Вы в школу идите, мама там ваша.

Он улыбнулся ей, кивнул, вышел из дома, прошелся до школы, но туда почему-то не вошел. Школа стояла тихая, пустая...

Марата он увидел на улице. Тот шел, спешил к нему навстречу. Андрей оглянулся тоскливо на машину, разгружавшуюся у магазина, на балконы с бельем, свернул в подворотню, сел на камень, опустив голову. Марат догнал его, тяжело дыша, взял за плечо.

— Ну говори, говори, — Андрей сбросил его руку. — Все?

— Она сама виновата. — Марат сел рядом. — Пошла зачем-то к этому... Коле. Там ее взяли.

Во дворе завели мотоцикл. Через подворотню, оглядываясь на них, без каски выехал лохматый парень. Андрей засмеялся, встал.

— Ладно, — сказал весело. — Куда пойдем?

— Она уже у них в гормилиции. Мне ребята сказали, что у нее все нормально. Ее не трогают.

— Ладно, — Андрей засмеялся снова. — Надо же какой казус. Форменный казус...

Марат взял его за локоть, повел куда-то дворами, куда, он не следил.

Марат оставил его одного в Шанхае, в какой-то кухне, закрыв на ключ. Он ничего не делал, сидел все, тихо качаясь на стуле, разглядывал свои руки, складывал что-то из пальцев, какие-то фигуры... Он сидел долго.

Вернулся Марат, сказал, что ее сейчас будут отправлять на вокзале. Они снова пошли переулками, Марат ласково, не крепко придерживал его за локоть.

Они долго ждали на вокзале у багажного отделения, Марат курил, следил за подъезжавшими машинами, за пестрой вокзальной толпой, Андрей, не глядя никуда, сев на тележку носильщика, прикованную цепью к столбу, снова сдвигал, складывал сосредоточенно свои пальцы.

Он встал сразу сам, Марат едва успел поймать его за руку, сжал крепко, что было сил, они пошли к углу, там, где у ящиков, контейнеров уже сошлись люди, окружив милицейскую машину, из задней двери которой двое сержантов ссаживали, поддерживая под руки, ее.

Она помедлила секунду, оглядываясь, ища кого-то среди людей, молча, хмуро смотревших на нее. Сержант, маленький, крутобокий, крепкий, на целую голову ниже Тани, снял фуражку, отер пот со лба, взял ее за плечо. На ней не было даже наручников, она стояла в том голубом платье, что купила первым в Москве. Поведя плечом, она поправила растрепавшиеся волосы, снова оглянулась на людей. Андрей рванулся к ней, толкнув чью-то спину, Марат повис на нем, схватив за горло, и она закричала, не видя их, в толпу, всем:

— Заберите меня! Заберите меня от него! Заберите меня! Пусть уйдет! Пусть уйдет! Пусть уйдет! Я не хочу, скажите ему, я не хочу его видеть! Пусть оставит меня в покое! Скажите, пусть уйдет. Пусть уйдет! Скажите, я ненавижу его, ненавижу! Пусть уйдет, скажите... Скажите!!!

Ее увели, кричащую, рвущуюся из рук, а двое все стояли, держась за кобуру, смотрели напряженно на людей, вглядываясь в их лица. Она оглянулась еще раз, посмотрела с такой тоской...

Машина уехала, люди расходились молча, хмуро, не глядя друг на друга. Марат пошел на перрон, Андрей все стоял среди расходившихся людей, глядел на мусор под ногами. Какой-то мужик толкнул его зло:

— Набежали... Не видали, как баба плачет!

— Так это магазинщица?.. — спросил в стороне кто-то тихо. — Людка, что ли?..

— Да нет, Воробьева дочка, та, что с тюрьмы бежала... Видел кто-то.

Его взял кто-то под руку, он поднял голову, увидел незнакомую женщину, заговорившую тихо, скоро:

— Андрюша, сынок, ты иди домой, тебе здесь не надо, и на вокзал не ходи, теперь ей уже больше не поможешь. Хорошо, мать еще не знает, сказать бы не успели, а то прибежит, горе-то какое... А тебе уехать лучше, многие видели уже вас, народ не скажет, да вдруг сволочь какая найдется, из зависти... Ступай, родной... — И она отошла так же тихо.

Вернулся Марат, взял его за локоть, повел через грязный сквер, где люди сидели на лавках, жевали пирожки и глядели на них.

Дома он усадил Андрея на кровать, стал собирать ее вещи, разбросанные на постели.

— Я знаю одного из них. Они ее в купе везут, нормально довезут, не тронут... Вещи ее я спрячу.

Расческа ее еще лежала на зеркале, в ней остались ее волосы.

— Ты что делать будешь?

— Поеду. Домой зайду да поеду. Дел много...

— Ладно... чего теперь... Хочешь я с тобой пойду?

— Не надо...

Он проехал в автобусе, вышел, прошел домами. Был еще день, совсем светло, люди только-только шли с работы. В подъезде он задержался, постоял, держась за изрезанные перила, потом зашел под лестницу, прислонил чемодан к стене, похлопал себя по карманам.

— С приездом, Андрюша, — окликнул его кто-то.

Он кивнул, улыбнулся спокойно.

— Надолго?

— Да нет... ненадолго.

XI

Он увидел день, тихий, неяркий, теплый. Кто-то копался в саду, очищая грядки, непривязанная собака пробежала вдоль забора, встала, опершись передними лапами на штакетник, зарычала на него тревожно, глухо. В домах, в раскрытых окнах колыхались занавески, старик грелся у подъезда, на крыше сарая неслышно прошел кот, лег лениво.

Он оглядел все это еще раз, бросил окурок, вошел в подъезд. Дверь ему открыл парень в одних трусах, увидев Андрея, отступил в коридор, удивленный.

— Ты... Коля? — спокойно спросил Андрей.

— Я... — Он отошел еще дальше, оглянулся куда-то.

Андрей вошел, прикрыл дверь тихо.

— Чего тебе надо? — спросил парень зло.

Андрей молча разглядывал его крепкие сухие руки, красивое острое лицо, бегающие цепкие глаза. Весь он сухой, подтянутый как спортсмен, голые ноги худые и крепкие...

— Ты один? — снова спросил Андрей.

— Один. — Парень снова оглянулся куда-то. — А что?

Андрей пошел на него, тот пятясь осторожно вышел в маленькую кухню, зашел за стол.

Андрей молча, придвинув табурет, сел, не сводя с него глаз, принялся очищать грязь на залоснившихся рукавах пиджака. Парень вдруг засмеялся быстро:

— Ну ты чего как псих? Все ходишь, говори, что надо.

— Сядь, — тихо сказал Андрей. — Коля...

— Страшный какой... — Коля медленно сел на край стула, глаза его быстро обежали кухню, снова остановились на Андрее.

Они молчали. Андрей тихо, медленно начал раскачиваться, руки его лежали на коленях. Он сидел и качался, и качался, не сводя глаз с парня.

— Ну ты чего? — не выдержал тот.

— Зачем она приходила?

— Кто?

Андрей расстегнул пиджак и не спеша достал «марголин», взвел его, убрал под стол. Казалось, он просто сидит, наклонившись к столу, спокойный, тихий.

Парень потрогал стол, подобрал под себя ноги, сел прямо:

— Ты чего? Я-то здесь при чем? Ее не у меня взяли. Я из окна видел, она вышла уже, а ее двое ждут, взяли под руки, она глянула наверх, и я понял... Я-то здесь при чем? Ты, псих! Сами виноваты, попались!

— Зачем она приходила?

— Да так просто... Посидели, поговорили... Она фотографии свои забрала... Твое-то какое дело, ты! — заорал он вдруг. — Сука! Чего ты лезешь?

Андрей раскачивался снова, сказал совсем тихо:

— Убью я тебя...

— За что? — Коля встал, сел снова. — За что?

— Зачем она приходила?

— Да! — заорал он снова. — Да! Я ее драл здесь. Да!

— Врешь... Зачем она приходила?

— Да откуда я знаю? Просто зашла, я говорю, посидели, поговорили и все. Все! Это же баба, тварь, кто ее поймет! А ты, дурак, спутался, влез тоже! Нашел из-за кого... Ты что? — он смотрел на ствол. — Ты что, из-за бляди повелся...

— Нет, — Андрей снял предохранитель. — Ты тварь, подонок, из-за тебя все вышло. Если бы ты женился...

— А ты сам... Сам! — заорал он. — Я уже после тебя был! Да подожди, подожди секунду. — Он смеясь выбрался из-за стола, достал откуда-то снизу бутылку водки, звякнул вилками, ножом, бросил зачем-то тарелку, закатавшуюся перед Андреем. — Сейчас, подожди... — И вдруг, кинувшись, ударил Андрея в грудь.

Тот, чувствуя, что падает, хотел выстрелить, но «марголин» уже выкрутили, вырвали из его руки. Он, не понимая, в чем дело, почему не может бороться, почему руки не слушаются его, все старался встать, съезжал медленно по стене, в кухню вбежал второй парень, постарше, пнул его в бок, сказал что-то Коле, тот, тяжело дыша, держал «марголин», кричал глухо:

— Тварь, убить меня хотел! Убить хотел...

А Андрей все съезжал и съезжал на пол, с удивлением глядя на гладкую деревянную рукоять, торчавшую у него в груди.

— Тварь, убить хотел, вот ведь... убить хотел... — Коля дрожащими руками налил в стакан водки.

— Скоты, — Андрей закашлял на полу красным. — Что делаете?

— Испачкает все. — Второй приподнял его, прислонил к стене. — Мешок надо. От шубы...

Он выбежал в комнату, Коля выпил наконец водки, задышал, наклонился, разглядывая Андрея:

— Ну что? Говорил, не лезь... Убить хотел...

— Дурак... — Андрей хрипел, дотянувшись до груди. — Вытащи.

Вернулся второй с большим прозрачным мешком из толстого полиэтилена, вытряс на пол крошки нафталина.

Вдвоем, торопясь, они надели мешок на ноги Андрею, помогая ему, подняли вдвоем, натянули хрустящий полиэтилен до горла, снова посадили, второй с трудом, упершись коленом ему в грудь, вытащил широкий мокрый нож, что-то захрипело в его груди, светлые розовые пузыри вышли горлом, Андрей уронил голову.

— Главное, чтоб дыр не было, — сказал старший парень, проверяя мешок. — Кончать надо...

— Как?

— Как, как. Голову придержи, — он взял покрепче нож.

— Подожди. Может, не надо?

— Ну давай скорую вызовем! — зло крикнул он. — Нежный? В тюрьму хочешь?

— Подожди. — Коля взял стакан с водкой, наклонившись, влил Андрею в пузырящийся рот.

Тот, закашлявшись, захрипел, пришел в себя, глянул на них жалко, грустно.

— Кончать надо, — торопил старший.

— Подожди...

— Постойте, — Андрей сказал тихо. — Не убивайте... — голова его моталась непослушно, полиэтилен прилип к животу, бурый, как на оттаивающем мясе. — Мне еще надо... — Он вдруг замер, глядя на их склонившиеся лица, на нож, взгляд его стал тоскливым.

— Ну все, — сказал старший, взял его за волосы.

— Ладно... — ясно сказал Андрей, он что-то делал руками в мешке. — Сейчас... — он наклонился, кусая что-то, потянул, вытащил зубами матовое кольцо с алюминиевыми усиками.

Они смотрели с удивлением, ждали, а он падал набок, и, когда упал, из мешка выкатился глухо черный ребристый лимон.

Он замычал, пополз, быстро двигая локтями, из мешка в коридор, хрипя, в глазах его была тоска, а за ним на полу на четвереньках сидел над гранатой Коля, зажмурившись, визжал как свинья; другой, закрываясь руками, отступал, отступал к стене...

Ахнуло широко, тяжелым ударом отозвалось в квартале, пугая птиц, останавливающихся, оглядывающихся людей, вылетели звеня в домах стекла, выглянули головы, глядели со страхом на старый дом, в котором вынесло раму, и теперь из пустого проема выходил тихо желтый, сернистый дым. Мужик, копавший в саду, выпрямившись, все хлопал в оглохшие уши, а вокруг него по свежей черной земле бегала с тоскливым воем собака.

В камере при тусклом желтом свете стоял смех. Женщины в одинаковых серых юбках и платках, сидевшие на табуретах, на двухъярусных солдатских койках, утирали руками глаза и смеялись, глядя на Таню, а она, в таком же сером, забравшись на стол, прохаживаясь, смеялась сама и все рассказывала им про море, про Москву, живо показывала жестами, какие женщины ходят и что носят и как на них оглядываются мужчины. Даже худая, хмурая старуха, сидевшая в самом углу в тени, когда никто не видел ее лица, улыбалась, вытирая шершавые сморщенные щеки, глядела счастливо.

Она и проснулась ночью первая от крика, сразу прошла к дверям, вызвала охранника. Когда зажгли свет и, гремя дверью, вошли охранники и врач, она, уже одетая, сидела в своем углу, безучастная, хмурая, даже не глядевшая на столпившихся в проходе женщин.

Они молча расступались, давая дорогу врачу, который прошел к койкам, отодвинул босую, одиноко плакавшую девушку и, тяжело кряхтя, наклонился, встав на колени, полез под койку, разглядывая Таню, лежавшую на животе с задранной к сетке головой, повесившуюся на полу на таких коротких шнурках, что их едва хватило на петлю...