Глава 21

Василий Бутурлин бесшумно выскользнул, отправляясь на поиски Елисея.

Дед Прохор, утерев широкой ладонью бороду, тяжело опустил ложку в пустую миску.

— Ты вот, Андреюшка, все к Собору этому примериваешься, — прогудел дед, подаваясь вперед всей своей массивной тушей. — А на кой бес он тебе сдался? На Соборе-то тебя кликать станут, то ведомо каждому. Кого ж еще? Ляхов из Кремля вымели, Шуйских под корень, считай, вырезали. Ты нынче — единственный по праву крови, за кем сила стоит. Зачем собор-то этот решил?

Дядя Олег одобрительно крякнул, крутя пальцами ус, перепачканный в сметане. Поздей лишь прищурился, выжидательно глядя на меня.

Отпив прохладного кваса, пришлось осадить горячих родичей коротким ледяным взглядом.

— Силой взять — ума много не надо. — Слова падали веско в наступившей тишине. — Надо и потом удержатся. Да и, ежели сам на престол сяду, половина боярских родов за пазухой нож затаит. Будут тишком сидеть да удобного часа ждать, чтоб в спину ударить. Мне надобно, чтоб вся земля русская — от сибирских окраин до новгородских посадов — сама мое имя выкрикнула. Чтобы выбор этот их был.

Позволив родичам переварить услышанное, добавил жестче:

— Да и недовольных на Соборе мигом видать станет.

Дед Прохор довольно оскалился в бороду. Поздей согласно кивнул, признавая правоту.

Трапеза закончилась. Поднявшись со скамьи, я оставил притихших родичей и направил стопы к кабинету.

Дверь трапезной скрипнула, и на пороге возник Бутурлин, а следом за ним скользнул Елисей.

— Проходите да садитесь, — раздался короткий приказ. — Разговор предстоит долгий.

Дождавшись, пока приближенные устроятся на лавке, я оперся локтями о столешницу.

— Первое к вам дело. — Голос зазвучал ровно, без лишних прикрас. — Разузнайте мне все про книгопечатание. Есть ли станки? Мастера что, печатное дело знают?

По палате повисло молчание. На лицах отразилось неподдельное изумление. А родичи переглянулись.

— Проведаем через подьячих в приказах, княже.

— Проведайте, — подтвердил я. — Елисей, подойди ближе.

Он тут же приблизился ко мне, нагнувшись, и я зашептал ему на ухо:

— Теперь второе поручение. Самое тайное, Елисейка. Твоя забота. Три простыни, что Марии подают, кровью их забрызгать немного надо, пятен наделать.

Елисей оцепенел. Несколько долгих секунд он переваривал услышанное.

— Мнишек?.. — сипло выдавил Елисей одними губами, подаваясь вперед.

Вместо ответа последовал лишь кивок. Ловушка для вдовствующей царицы обретала осязаемую форму. Раз уж гордячка Марина вознамерилась играть в законную наследницу престола и лгать про плод в чреве, Москва ответит ей.

Отпустив людей выполнять поручения, я вместе с дядей Олегом покинул прохладу государевых палат. Полуденный Кремль навалился одуряющим зноем. Солнце нещадно било по глазам, отражаясь слепящими бликами от золотых маковок соборов.

Чудов монастырь был недалеко, стоило только пересечь Ивановскую площадь. Сапоги глухо стучали по утоптанной земле. Встречные подьячие, торопливо снующие меж приказов, и караульные стрельцы шарахались в стороны, срывая шапки и сгибаясь в глубоких поклонах.

Миновав монастырские врата, я шагнул под спасительные каменные своды. Келья старца Иова встретила привычным полумраком, пропитанным терпким духом ладана и горячего травяного взвара. Патриарх сидел в глубоком кресле, монотонно перебирая сухими пальцами деревянные лестовки.

Служка-послушник поставил на дубовый стол глиняную кружку с парящим отваром и бесшумной тенью выскользнул за дверь.

— Присаживайся, Андрей Владимирович, — прошелестел старец, указав костлявой рукой на резную скамью. — С чем нынче пожаловал?

Опустившись напротив, обхватил горячую кружку ладонями.

— Здравствуй, Иов. Вот все думаю о церкви нашей да в толк не могу кой чего взять. Растолкуй мне, владыка, как церковный уклад изнутри держится, — начал без долгих предисловий. — Как приходы на местах окормляются? Как настоятелей в крупные обители ставят? Сказывают, крестьяне да посадские сами себе попов выбирают по челобитным, а архиереи с них мзду великую берут за грамоту ставленную?

Иов медленно кивнул.

— Истинно так, княже. Мир храм строит, мир попа кормит, миру и выборный приговор писать. Таков древний обычай. А в монастырях братия игумена выбирает, коего соборные старцы в узде держат, дабы власть не пьянила.

— О как, интересно, — усмехнулся краешком губ, ставя кружку на столешницу. — И ставят там неуча, что Псалтырь на слух зазубрил, а писаного смысла не ведал. А в обители ставят того, кто выгоден им. И получается, они сами по себе, мы сами по себе…

Старец нахмурил кустистые брови, но промолчал.

— Мы вчистую проигрываем схизматикам войну за умы и души, — припечатал я, переходя в наступление. — Католики по всей Литве да Польше коллегии открывают. Учат детей латыни, наукам, а попутно вбивают в головы свои догматы. А у нас? Половина знаний теряется, грамоте учат на коленке.

Подавшись вперед, вперил взгляд в незрячее лицо собеседника.

— Надобно по всем крупным городам ставить учебные избы для мирских. Чтобы счету, письму и вере учили. А еще скажи на милость, как на окраинах дела обстоят? В Сибири, на южных рубежах? Как там новую паству из инородцев к истинной вере приводят? Где закон слаб, там слово Божье крепким быть обязано.

Иов тяжело вздохнул. Пальцы старца нервно сжали четки. Масштаб государственного замысла владыка уловил мгновенно, но брать на себя ответственность за ломку вековых устоев явно не спешил.

— Прав ты, княже. Глубоко зришь. — Голос Иова задрожал старческой хрипотцой. — Тьма невежества Русь одолевает. Да только стар я уже для таких дел, Андреюшка. Сил нет мирские жернова ворочать. Вот выберем нового патриарха — с ним сии дела и верши…

Аккуратная попытка соскочить с крючка и спрятаться за немощью вызвала лишь усмешку.

— Память у тебя, отче, тоже слабеет? — Тон неуловимо изменился, разом сбросив почтительные нотки. — А мне вот давеча вспомнилось, как бодро ты здесь игумена Троице-Сергиевой Лавры принимал. Того самого, что землицы себе выторговать пытался да Ксению Годунову из-под моей руки вырвать. Сидел, помалкивал, чужими руками меня на зуб пробовал.

Седая голова Иова дернулась.

Не дав Иову времени на оправдания, сменил тему.

— А скажи, отче… Кто из наших видных мужей нынче ходит в Грецию? Святыням Афона поклониться?

Иов растерянно моргнул, сбитый с толку внезапным перескоком мысли.

— Ходят обозы… паломники редкие, — осторожно прошелестел старец, пытаясь нащупать подвох.

— Вот и славно, — удовлетворенно припечатал, поднимаясь со скамьи. — Надо бы отправить кого-нибудь о сане высоком. Того же игумена Троицкого. А то он, погляжу, все о земном печется. О волостях да серебре чужом. Пора бы ему о Боге подумать в дальнем странствии. Года на три. Не меньше. Тебе бы тоже не мешало, да только стар ты для этого.

Иов поперхнулся воздухом. Сухой кашель сотряс тщедушное тело патриарха. Деревянные лестовки с резким стуком ударились о подлокотник кресла.

— Княже! — выдавил старец, судорожно хватаясь за грудь. — Настоятеля Лавры⁈ В ссылку⁈ Сие неслыханно!

Сохраняя на лице выражение благочестия, я неторопливо и истово перекрестился на образа в красном углу кельи.

— Исключительно ради спасения его бессмертной души, отче. Дабы мирские соблазны разум не туманили. И весточку-то ты направил тем, кого видишь патриархом? — сузил я глаза.

— Направил, княже, считай, в тот день и направил.

— Вот и славно, а ты, Иов, подумай, как бы так обернуть, чтобы новый игумен, которого местные старцы решили поставить, ехал в Москву на поклон и здесь уже патриарх его утверждал. Подарки давал. Учил его чему-нибудь. Крепко подумай, как это обернуть, — улыбнулся я, опускаясь на колени. — Благослови, отче.

Иов с тяжким вздохом перекрестил меня.

— Благословляю, княже. Отдохнуть мне теперь надобно. Ох, стар я стар.

Я же, покинув одну святую обитель, направился в другую, надо было навестить тетушку.

Короткий путь по пыльной площади до Вознесенского девичьего монастыря дал время выстроить в голове предстоящий разговор. Времени до Земского собора оставалось в обрез, нужен был тот, кто сможет выбить опору из-под Марины Мнишек в самый критический миг. Не мне же это делать.

Пропустили на территорию монастыря меня свободно, хоть и с ворчанием, монахини недовольно косились на дядю Олега и моих сторожей.

— Ждите здесь, — глухо бросил сторожам, останавливаясь у резного крыльца каменных палат.

Дальше путь преградила сгорбленная монахиня. Сложив сухие ладони лодочкой, она низко поклонилась, не смея поднять глаз.

— Не обессудь, светлый княже, — прошамкала старуха, загораживая проход к жилым кельям. — В личные покои мирским ходу нет. Строгий устав не велит. Пожалуйте покамест в светлицу, а мы мигом матушку Марфу о твоем прибытии упредим.

Коротко кивнув, я шагнул следом за семенящей монахиней по гулким, пахнущим сыростью и воском переходам.

Светлица встретила полумраком плотно прикрытых ставней. Однако монастырским аскетизмом здесь и не пахло. Широкие дубовые лавки устилали богатые персидские ковры, а на столе тускло поблескивала тяжелая серебряная утварь — зримый след властного присутствия царственной родственницы.

Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, впуская Марию Владимировну. Облаченная в глухой черный клобук, она не шла — выступала, одним своим появлением превращая обычную приемную в подобие тронного зала.

Обосновавшись в глубоком кресле, тетка не стала размениваться на пустые приветствия. Лишь цепкие зеленые глаза хищно блеснули, впиваясь в мое лицо.

Опустившись на лавку напротив, я начал без долгих предисловий:

— У меня к тебе дело, тетушка.

Она чуть склонила голову, всем своим видом показывая готовность слушать.

— С Мнишеками надобно кончать. Оставлять их в покое нельзя. И прошу тебя… — Выдержав короткую паузу, отчеканил: — Проводить как можно больше времени с Мариной Юрьевной.

Брови тетки поползли вверх.

— Утешай, как старшая. Задавай вопросы о женском здравии. Стань ей «доброй матушкой», которая печется о молодой вдове, — продолжил ровно, игнорируя нарастающее напряжение в келье.

Мария Владимировна взвилась с кресла, словно подброшенная. Черные одежды взметнулись, лицо исказила гримаса неподдельной ярости.

— Ты в своем уме, племянник⁈ — зашипела она, нависая над столом. — Я — Старицкая! Кровь Рюриковичей! А ты меня в няньки да приживалки к этой ляшке определяешь⁈ Прислуживать соплячке⁈

— Остынь, — оборвал жестко, тетка осеклась от неожиданности.

Указав ей на кресло, дождался, пока она, тяжело дыша, опустится обратно.

— А теперь слушай, зачем это надобно.

Подавшись вперед, выложил перед ней всю задумку. Рассказал про перехваченное письмо послу польскому. Про фальшивый ответ Бучинского, в котором полячке велели сидеть тихо и ждать помощи. Про допрос прачек, подтвердивших, что девица не носит под сердцем наследника. И, наконец, про окровавленные простыни, которые Елисей должен подготовить.

Мария Владимировна слушала, затаив дыхание. Гнев на ее лице медленно, но верно уступал место хищному оскалу.

— Она окрылена надеждой, — подытожил я. — Гордыня распирает ее. Она не удержится. Как только начнется Земский собор, и она увидит, что помощи от Гонсевского нет. Ее бросили. Она выйдет и во всеуслышание объявит о тяжести во чреве, другого выхода у нее нет. И она прекрасно это понимает.

Выдержав паузу, позволил Марии осознать масштаб готовящегося удара.

— И в этот самый миг мы ударим. Перед всей землей православной. А кто в глазах народа сможет лучше всего ее бабью ложь вскрыть?

Губы Марии медленно растянулись в торжествующей, жутковатой улыбке. До нее наконец дошел весь размах комбинации.

— Только ты, тетушка, — закончил мысль, не отводя взгляда. — Родовитая Старицкая. Твое слово станет для нее приговором. Не мне же простыни с бабской кровью показывать. Не поймут. Не примут.

— Истинно так, — хрипло выдохнула Мария Владимировна, откидываясь на спинку кресла. Гнева не осталось и в помине. Сотрем, чтоб и духу ляшского не осталось.

Она окинула меня долгим, восхищенным взглядом.

— Наша кровь! Выпороть ее на глазах у всех… как холопку безродную! Ох, сладостно!

Успокоившись, тетка хлопнула в ладоши, приказывая подавать на стол. Напряжение спало, уступив место деловитому уюту. Покудова служки расставляли перед нами миски с холодным квасом и пирогами, Мария Владимировна, вернув себе благостное расположение духа, принялась жаловаться на местный быт.

— А Нагая-то, инокиня Марфа, совсем из ума выжила, — ядовито процедила тетка, элегантно отламывая кусок пирога. — Сидит в соседних палатах и ядом плюется. Вчера опять с ней в сенях сцепились. Я ей говорю: подвинься, матушка, не тебе одной здесь поклоны бьют. А она мне в ответ шипит, словно кошка облезлая!

— Ничего, — хмыкнула Мария, отпивая кваса. — Я ее к ногтю прижму. А к полячке сегодня же пойду.

— Вот и славно, тетушка, — улыбнулся я.

— Слухи-то, что твой языкастый подьячий о женитьбе пустил, пошли. Сказывали мне, что отцы твоих невестушек уже вовсю за тебя орут. А двое даже на торгу подрались, в бороды друг другу вцепились при всем честном народе, — улыбнулась она довольно.

— И нам это ничего не стоило, тетушка, — кивнул я.

— Хорошо, с выдумкой так, — согласилась она.

Посидев еще не много с тетушкой и поболтав, я направился на выход.

Покидая Вознесенский монастырь, чувствовал, как тяжесть спадает с плеч. Ловушка для Марины Мнишек захлопнулась.

Вернувшись в свои палаты, я облегченно выдохнул и сбросил кафтан на подставленные руки служки и с гудящими от усталости ногами опустился в резное кресло.

Едва успел плеснуть себе кваса, как в приоткрытую дубовую створку заглянул Викша и доложил тихо:

— Там Бутурлин с Елисеем у дверей топчутся. Милости просят пред очи предстать, сказывают — с нужными вестями пожаловали.

Коротко кивнув, я прошел в свой кабинет. Тяжелая дубовая створка скрипнула, впуская ожидающих, и тут же плотно закрылась, отсекая лишние уши.

— Сказывайте, — опустился я в кресло.

— Печатный двор на Никольской крепок. Заправляет там нынче Иван Невежин, сын Андроника. Работают в полную силу.

Елисей перехватил слово:

— И здесь, в самом Кремле, штанба стоит. Анисим Радишевский верховодит. Мужик тертый. Днем пушки льет на государевом дворе, а по ночам литеры режет. Бумагу берут дорогую, заморскую. Только вот беда, княже…

Елисей хмыкнул, нервно почесав подбородок, и добавил:

— Чернецы там аки псы цепные бдят. Льют сплошь Евангелия да апостолы.

— Славно, — кивнул я.

Взгляд скользнул по стопкам неразобранных челобитных.

— Какое число нынче, Василий?

Бутурлин моргнул удивленно от внезапной смены темы.

— Июля девятый день на исходе, государь.

Тянуть дальше — значит, отдать инициативу врагу.

Резко поднявшись, я сгреб со спинки стула кафтан.

— За мной.

Выход в коридоры обдал духотой, я быстрым шагом направился на улицу. За мной едва поспешали Елисей с Бутурлиным и Олег со сторожами.

Мимо, громыхая подкованными сапогами и бряцая бердышами, протопал десяток стрельцов. Жизнь кипела.

Распахнув тяжелую, обитую железом дверь Посольского приказа, я шагнул через порог. В палате стоял сизый дым от плавящегося воска. За длинными дубовыми столами скрипели перьями писари, щелкали костяшки счетов, шуршал пергамент. Афанасий Власьев, красный и взопревший, разбирал кипу грамот.

Увидев меня, глава приказа вздрогнул.

«Как бы его кандрат не хватил, вон уже как на меня нервно реагирует», — пронеслось в голове.

Гусиное перо выскользнуло из пухлых пальцев Афанасия, оставив жирную чернильную кляксу на белоснежном листе.

Голос ударил наотмашь, мгновенно заморозив работу во всей палате. Подьячие замерли над счетами, боясь лишний раз вздохнуть.

— На завтра созывай Большую Боярскую Думу. Всех. От князей до последних думных дворян.

Власьев судорожно сглотнул, округлив глаза. Двойной подбородок чиновника мелко затрясся.

— Случилось чего, светлый князь?

— Время вышло, — припечатал жестко, глядя прямо в перепуганное лицо дьяка. — Пора день Земского собора ставить, срок подходит!