Глава 20

Малая трапезная встретила вошедших полумраком. Опершись локтями о массивную столешницу, я спокойно наблюдал, как сторожа вводят именитых пленников.

Ежи Мнишек переступил порог, торопливо сгибая спину в угодливом поклоне. Следом, чеканя каждый шаг, вошла Марина. Глухое платье подчеркивало ее природную хрупкость, однако осанка оставалась безупречной, а подбородок надменно вздернутым.

— Прошу к столу, гости дорогие, — проговорил я, указав на широкую дубовую лавку напротив.

Служки мигом придвинули к полякам глубокие глиняные миски. Наваристые щи источали густой мясной дух. Рядом высились горки гречневой каши, щедро сдобренной топленым маслом, румяные пироги-расстегаи и тяжелые серебряные кубки с квасом. Не было только телятины или заморских сладостей, лишь исконно русская снедь.

Сбоку от тарелок легли серебряные ложки.

Поймав презрительный взгляд несостоявшейся государыни, скользнувший по сервировке, я позволил себе короткую полуулыбку.

— Уж не взыщите, пани Марина, — развел я руками, изображая крайнюю степень огорчения. — Искали нынче по всем кремлевским поварням «дьявольские вилы», коими вы так лихо на свадебном пиру орудовали, да не сыскали. Придется вечерять по-нашему, по-православному.

Мнишек-старший нервно сглотнул, уловив скрытую издевку. Осознавая всю шаткость своего положения, старый интриган схватил ложку и принялся торопливо черпать горячее варево, прихлебывая.

— Зело вкусно, княже! Благодарствуем за милость вашу! — забормотал он, утирая усы тыльной стороной ладони.

Дочь к еде не притронулась. Тонкие пальцы сжались на краю столешницы до побелевших костяшек. Взгляд темных глаз цеплялся за каждое мое движение. В нем не читалось ни страха, ни покорности.

Оставив девицу в покое, перенес внимание на ее батюшку. Настало время прощупать его за мягкое.

— Кушайте, пан воевода, кушайте, — кивнул я ободряюще. — Разговор у нас пойдет мирской. Вот думаю, что с вами делать дальше. Коли отпущу завтра на все четыре стороны, вернетесь в свой Сандомир. Как там ваши дела нынче? В силе ли воеводство?

Услышав вопрос, Ежи замер. Почуяв возможность набить себе цену, поляк приосанился. Плечи расправились, голос обрел утраченную солидность.

— О, дела мои идут прекрасно, светлый княже! — Воевода снисходительно взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую мошкару. — Угодья мои за горизонт уходят. Замки в Ляшках Мурованых да Самборе крепко стоят! Солеварни дрогобычские исправно серебро несут, флот свой торговый на реке Сан держу! Людей под моим началом тьма-тьмущая. Почитай, половина Сената в Кракове у меня в должниках ходит! Король Сигизмунд завсегда моего совета спрашивал. Коли поможете нам с дочерью выехать с честью, я любой договор для Москвы выхлопочу.

Слушая эту высокопарную трескотню, спокойно отпил кваса. Распушил перья, павлин недоделанный.

Сцепив пальцы в замок, выдержал долгую паузу.

— Флот, говоришь? Половина Сената в должниках? — переспросил вкрадчиво, не повышая тона. — Странно. Доходят до Москвы купцы и несут совсем иные слухи. Да и ляхи болтают, что неладно в Речи Посполитой у вас дела.

Мнишек моргнул. Ложка выскользнула из его пальцев.

— Шепчутся, будто королевскую кварту вы, почитай, десять годков в казну не платили. Отчего же так? А еще брешут, что замки ваши ростовщиками краковскими осаждаются. Мол, заложены усадьбы давно.

Слова падали тяжело, пригвождая поляка к скамье.

— Выходит, врали купцы? Зазря наговаривали на богатейшего сенатора, который от великой скуки дочь свою решил пристроить на царствие? Али все же правы слухи про те злотые, что покойный государь Дмитрий в Самборе вам посулил за помощь?

Поляк поперхнулся. Лицо Ежи пошло пятнами, рот приоткрылся, но не издал ни звука. Сидящая рядом Марина скривила губы, наблюдая за унижением отца. Кажется, она прекрасно понимала всю жалкую несостоятельность его бахвальства.

Кивнув собственным мыслям, я перевел взгляд на молчаливую фигуру в темном платье. Оставалось понять, что делать с гадюкой Мариной, попытку своего ареста я не забыл и не забуду. По краю тогда прошел.

Ежи попытался что-то выдавить, хватая ртом воздух, но резкий стук заставил его поперхнуться. Марина опустила тонкую ладонь на дубовую столешницу. Звонко подпрыгнула чеканная серебряная ложка.

— Довольно, батюшка, — процедила девица, не удостоив отца даже мимолетным взглядом…

Губы изогнулись в презрительной усмешке, когда взгляд черных глаз впился в мое лицо.

— Вы забываетесь, князь. — Голос ее зазвучал чисто, с легким акцентом, разрезая духоту малой трапезной, словно бритва. — Играете в хозяина, судите отца моего, ровно холопа провинившегося. Меж тем я помазана на царство. Мне присягала Боярская дума. Мне целовал крест народ.

Выслушав эту отповедь, я невольно подался вперед. Внутри этой женщины прятался металлический стержень. Ни капли страха перед тюремщиком. Ни тени сомнений в собственном статусе. Вдова Дмитрия права — ее официально венчали в Успенском соборе, на ее голову публично возлагали Шапку Мономаха. А Старицкий пока — лишь первый среди равных, узурпатор с верным войском за спиной.

В памяти живо всплыл перекошенный яростью оскал Мацея, наставляющего пистоль у ворот подворья. Приказ устранить помеху в моем лице отдала именно эта утонченная особа, сидящая сейчас напротив. Настоящая змея, готовая жалить насмерть при малейшей угрозе.

— Жизнь — штука переменчивая, — парировал я, не скрывая сарказма. — Нынче клянутся в вечной верности, а на завтра с топором лезут в окно.

— Особенно если казна пуста, — мгновенно отбила выпад Марина. Окрыленная фальшивкой, уверенная в помощи ляхов, она ринулась в атаку. — Думаете, я слепа? Ваши хваленые московские вельможи — медведи в золотой парче. Рычат, грызутся за места на лавках, а сами трясутся от каждого шороха. Вы восседаете на бочке с порохом, князь. И фитиль уже тлеет.

Гордячка грациозно поправила кружевной манжет, ни на секунду не отрывая от меня обжигающего взгляда.

— Корона, князь, тяжела для того, кто ее украл. — Слова падали веско, словно золотые монеты на каменный пол. — Скоро вам понадобятся настоящие союзники. Те, кто сможет удержать гнев просвещенной Европы и защитить ваш шаткий престол.

В палате повисло звенящее молчание. Ежи начал переводить испуганный взгляд с непреклонной дочери на меня.

Девчонка искренне верила, что держит партию, и торговалась, даже находясь под замком.

— Просвещенной, говорите? — откинувшись на спинку кресла, покачал головой я. — Кто ж ее просветил-то, пани Марина? Ограбила одного, потом другого! Оттуда и сытость берется. Грабеж да кровь, а сверху тонким кружевом прикрыто. Кажется, в университетах преподают по царьградским книгам, которые украли.

Не дав полячке парировать, сменил тон. Вместо откровенной язвительности в голосе зазвучало мягкое, почти отеческое участие.

— Искренне сочувствую вашей доле. Молодая женщина, брошенная в чужой стране. Только почувствовала семейное счастье и стала вдовой. Обманутая хитрыми иезуитами…

Марина чуть прищурилась, пытаясь разгадать маневр. Узкий подбородок дрогнул, выдавая внутреннее напряжение.

— Ваш батюшка зело точно подметил, — продолжил ровно, не отрывая взгляда от черных глаз собеседницы. — Разве ж женщина послушает советов разумных, когда вокруг столько шептунов в рясах? Пан Ежи слезно уверял меня: вы — лишь невинная, запутавшаяся жертва чужих интриг.

Тонкие пальцы несостоявшейся царицы намертво впились в край дубовой столешницы. Лицо девушки превратилось в белую, лишенную эмоций маску.

Пусть тешится иллюзией скрытого превосходства и строит планы. Мнимая надежда делает пленника спокойнее.

Поднявшись из-за стола, учтиво склонил голову.

— Благодарю за беседу. Время позднее, пора отдыхать.

Стрельцы у дверей мгновенно подобрались, ожидая указаний.

— Пана Мнишека перевести в дальние покои, — отчеканил приказ, глядя поверх воеводы. — Стражу удвоить.

Стража увела пленников. Оставшись в пустой трапезной, я скрестил руки на груди, провожая взглядом прямую спину удаляющейся Марины. Девчонка держала удар.

Задача вырисовывалась дьявольски сложная. Пустить помазанную царицу под нож — значит, сотворить великомученицу. Выдворить за рубеж — своими руками вручить тем же иезуитам живое знамя для новой интервенции. Выдать замуж за покладистого русского боярина, заперев в глухой вотчине? Так кто такую возьмет. Единственное нормальное решение — сослать в монастырь.

Ошибаться здесь нельзя. Да и Ежи еще можно пустить в дело, коли правильно дернуть за ниточки.

Немного посидев, я отправился спать.

Пробуждение далось на удивление легко. Вчерашний ужин с Мнишеками вымотал изрядно, оставив после себя лишь горькое послевкусие чужой лжи. Скинув одеяло, сел на краю постели, разминая затекшую шею. Коротко плеснув в лицо водой, позволил служкам одеть меня и накинул на плечи плотный кафтан. Впереди ждала утренняя служба.

Под древними сводами Успенского собора царила привычная полутьма. Иов, облаченный в тяжелые патриаршие ризы, неспешно вел литургию. Окружавшие меня думные чины истово крестились, кладя земные поклоны. Механически повторяя движения за остальными, я позволил мыслям течь в сугубо мирном русле. Взгляд зацепился за массивное напрестольное Евангелие. Золотой оклад, густо усыпанный драгоценными каменьями, тускло мерцал в свете восковых свечей. В памяти невольно всплыл древний греческий Псалтырь, найденный в старицких каменоломнях. И здесь, и там книга представала предметом роскоши, сакральным артефактом, доступным лишь узкому кругу избранных. Спрятать за семью печатями, украсить рубинами и пылинки сдувать и доставать только по особому случаю.

Ответ пришел сам собой, жесткий и ясный. Ежи Мнишек скулил о засилье иезуитов. А ведь католики побеждают не столько саблями, сколько умами. Всплыла в памяти давно прочитанная повесть Гоголя. Православный казачий полковник собственными руками отправлял сыновей учиться в католическую академию. Почему? Да потому что иной альтернативы не существовало. Иезуиты выстроили первоклассные школы, вербуя элиту с юных лет. Победив на поле боя, Московия вчистую проиграет войну за будущее, если немедленно не наладит массовое книгопечатание и не начнет выстраивать систему образования. Покойный Борис Годунов отправлял отроков в Лондон, надеясь получить ученых мужей. Державе жизненно необходима собственная академия и свой Печатный двор, чтобы идти вперед.

Вернувшись в палаты, скинул парадные одежды. В малой трапезной уже накрывали стол и собрались родичи. Дед Прохор, Поздей и Олег.

Я уселся за стол, и началась неспешная трапеза. Родня пребывала в превосходном настроении.

— Что там по описи? Не зря спины рвали?

Поздей отложил резную ложку и довольно крякнул.

— Обижаешь, Андреюшка. Серебра в слитках и ефимках вытянули изрядно. Тысячи три, не меньше.

— Добро. А сукно аглицкое и остальное?

Над столом повисла пауза. Олег озадаченно почесал в затылке. Прохор Евстигнеевич нахмурился.

— Лежат кипы в подклете, — нехотя выдавил Поздей. — Много. Да только… почем аршин нонче? И кому сбывать этакую гору? Товар-то приметный.

Впрягать Савку Кожицу в сбыт краденого сукна прямо сейчас было преждевременным — товар слишком горячий, привлечет лишнее внимание.

— Успеется еще, — махнул я рукой.

— Василий, — обратился я к Бутурлину, который стоял за моим плечом. — Найди Елисея… Есть пара дел для него.