Лот-Бородина подчеркивала, что особым образом христианские мотивы появляются в легенде о святом Граале. Она начала заниматься этой темой еще в 10-е гг. прошлого века в рамках штудий ее мужа Фердинанда Лота: в приложении к его книге «Этюды о прозаическом “Ланселоте”» (1918) были опубликованы этюды «Ева-Грешница и спасение женщины в “Поисках Сен-Грааля”» и «Эпизод о телеге в прозаическом “Ланселоте” и поэме Кретьена де Труа» [ «Ланселот, рыцарь телеги»], которые ранее, в 1916 г., она представила в виде докладов в Практической школе высших исследований. Впоследствии Лот-Бородина неоднократно возвращалась к этому вопросу – в 30-е гг., после долгого периода исключительно семейных забот[817], возник цикл статей «Вокруг Святого Грааля»[818] – во многом под влиянием вдумчивого, критического прочтения ею работ Е. В. Аничкова, а также Э. Жильсона и о. С. Булгакова. К этому же жанру следует отнести выполненные Лот-Бородиной в 20-е гг. переводы со старофранцузского на современный французский язык: «Эрек и Энида» и «Ланселот и Галаад»[819]. Она четко выразила свою позицию по поводу возникшей еще в конце XIX в. кельтской (фольклорно-мифологической) гипотезы происхождения легенды о святом Граале, полемизируя с ней и отстаивая христианские источники легенды, а в конце жизни подчеркивала и ее восточно-христианские корни.

Первоначально Лот-Бородина следовала в своих анализах точке зрения мужа, Фердинанда Лота. Как и последний, она трактовала встречающиеся в романах Кретьена де Труа (из цикла «Ланселота – Грааля») отсылки к легендам о Соломоне и все ветхозаветные мотивы как христианские аллегории – продукт западноевропейского средневекового воображения. В легенде о Граале аллегорически представлена драма падения и восстановления, Адама и Христа. Согласно Лот-Бородиной, рыцарь Круглого стола Ланселот, грешный в своей любви к чужой жене, есть образ Адама; его сын Галаад (единственный, кому удалось взять в руки Грааль) – это образ самого Христа-Священника, средневекового Христа-Рыцаря, Персеваль же – символ христианской души, заблудшей, ищущей, странствующей, встречающей Бога и очищающейся. Задача романа – изобразить не статический, а динамический тип святости. Итак, уже в очерке 1921 г. «Два завоевателя Грааля: Персеваль и Галаад»

центром интерпретации «Поисков» для Лот-Бородиной становится главный искатель Грааля и обретающий его Галаад <…>; Персеваль – а традиционно это он искатель Грааля в романах, начиная со «Сказания о Граале» Кретьена, – здесь оттеснен на второй план. Лот-Бородина предлагает смело вдохновенную, теологически исключительно масштабную интерпретацию: в удвоении образа героя-искателя она видит пик его эволюции от человечно живого рыцаря Христова воинства (Персеваль – рыцарь-Христос) до мистической аллегории Самого Христа в облике рыцаря[820].

При этом в статье «Ева-Грешница и спасение женщины в “Поисках Сен-Грааля”» Лот-Бородина подхватила почин Альбера Пофиле[821], оппонируя профессору Лоту, «считавшему литературные достоинства романа относительными»[822]. В дальнейшем Лот-Бородина развила свою собственную концепцию символизма Грааля, дискутируя – в рамках христианской гипотезы его происхождения – с А. Н. Веселовским[823]. Веселовский, исходя из приоритета литературно-поэтического фактора в сюжетике и символизме христианской легенды, видел их природу в их генезисе – исторической связи с исходным преданием[824]. Согласно такому пониманию, поздний роман цикла Грааля – «История Святого Грааля» (он же: «Великий Сен-Грааль») – сочинение чисто компилятивное и потому художественно посредственное, появившееся в результате постепенной трансформации первичных смыслов, в котором непосредственно присутствует древнее предание. Лот-Бородина также придавала решающее значение «Великому Сен-Граалю». Однако, согласно ее трактовке, этот роман

в типологическом плане безусловно цельный. Наш автор полной горстью черпает композиционные элементы из христианской литературы, как канонической, так и, прежде всего, апокрифической, но переплавляет их в горниле символизма. Его особый характер следует уточнить. На первый взгляд, Estoire – лишь связь аллегорий, к тому же зачастую избитых и детски наивных; по суровому приговору критиков, роман беден вымыслом. Не в том суть. Это лишь злоупотребление методом в угоду времени, ошибки вкуса (и то в оценке наших дней), неверное слово, частность. Следует, пройдя мимо недостатков внешности, заглянуть в глубь. И тогда под неровной поверхностью вскроется мякоть дивного плода, а порой и подлинные сокровища вдохновенного воображения. Подлинно религиозное вдохновение взывает к жизни символизм структурный, который и делается здесь центром всего. В его ритме, по его законам течет своя, тайная жизнь. Это типология, которую можно назвать онтологической, для четкого отличия от психологической[825].

Иными словами, согласно Лот-Бородиной, символизм имеет типологический, эволюционный, динамический, полиморфный и структурный характер: одно значение служит основанием для развития другого, наслаивающегося на него, но никак не превращающего его в нечто совершенно иное. С этой точки зрения трансмутация этических, социальных и религиозных ценностей от одной цивилизации к другой невозможна[826]. В результате для Лот-Бородиной

роман, выросший из христианской легенды, читается как теологический трактат и теологическая концепция на языке образов, которые объясняются с точки зрения не их происхождения (генезис – диахрония), а аллегорического смысла в данном контексте (типология – синхрония). Лот-Бородина, таким образом, подходит к словесности не как филолог, а как богослов. <…> В этом отношении она оказалась среди пионеров, противопоставив идеологизированно мифологическому чтению идеологизированно теологическое, которые объединены, однако, тем, что природа поэзии и закономерности исторического движения поэтических форм (историческая поэтика) оставлены в стороне[827].

Особо стоит вспомнить о полемике по поводу легенды о св. Граале, возникшей между Лот-Бородиной и вышеупомянутым членом Русской академической группы Е.В. Аничковым. В своей статье «Святой Грааль и евхаристические обряды» (1929), как и в других публикациях[828], позднее вошедших в его монографию об итальянском цистерцианском монахе и реформаторе Церкви Иоахиме Флорском[829] «Иоахим Флорский и дух куртуазной эпохи» (1931)[830], Аничков искажал мысль своего учителя А. Н. Веселовского и не отличал раннехристианской агапы от Евхаристии. По его мнению, «то, что лакеи и горничные, а не священники несут богослужебные предметы в романах Грааля, мне кажется единственной причиной, которая не позволила медиевистам, разбирающимся в истории христианства, признать в процессии Святого Грааля торжественный ход греческого обряда»[831]. Лот-Бородина была крайне возмущена этой интерпретацией. В целом ее возмутила хитроумная стыковка Аничковым православия с манихейством. В том же журнале «Романия» она опубликовала цикл критических текстов-отповедей, озаглавленных «Вокруг Святого Грааля»[832], обращаясь к основополагающим, самым ранним романам цикла Грааля, созданным Кретьеном де Труа и Робером де Бороном[833]. Она писала Г. Флоровскому:

Первая моя статья против Аничкова печатается в специальном] журнале Romania, вторую спешно заканчиваю (Sur les rites eucharistiques dans les <…> Graal), по-моему, очень интересно, но немножко длинно (40 печ[атных] стр[аниц] б[ольшого] формата minimum). Сейчас я в переписке по этому поводу с Dom Cabrol[834].

Полемические статьи Лот-Бородиной переплетались с репликами Аничкова, критиковавшего свою собеседницу за то, что она «не допускает мысли, что можно интерпретировать службу Грааля у Роберта де Борона как евхаристическое агапе»[835]. Приведем здесь главные аргументы Лот-Бородиной. Прежде всего, как уже отмечалось, она опровергала точку зрения, согласно которой на формирование легенды о святом Граале повлияли апокрифические и манихейские тексты (такие как «Acta Thomae»).

Что касается предполагаемого автором наследия катаров в Артуриане, мы <…> отказываемся принять в доказательство список сект, отрицающих обязанность религиозного брака <…>. Г-н Аничков не просто принимает здесь во внимание катаров, но делает свое причудливое толкование еще причудливей, предполагая вездесущность этой религии не только в средневековой жизни и литературе, но и в самом древнем христианстве[836].

Лот-Бородина также отрицала интерпретацию Аничковым Иоахима Флорского как неосознанно близкого еретикам-катарам[837], восклицая: «Так что же общего между этим иудейского корня полетом миллениаризма, постоянно возрождающимся в сердце Церкви, между этим нескончаемым творением Божественной энергии, достигающей сверкающего видения небесного Иерусалима [у Иоахима], – и трезвым манихейством, статичным, замкнутым на сплошном становлении, на одном чаянии свершения “там”, упрямо отвергающим подлинную традицию христианства?»[838] Учение Иоахима Флорского нельзя отождествлять с так называемыми иоахимитами, – заключала автор.

При этом Лот-Бородина, сходясь в данном пункте с Аничковым, видела

историю Грааля не эхом древнего христианского предания, как считал Веселовский, а исключительно продуктом западноевропейского Средневековья. То есть их дискуссия – это битва не за Грааль, а за религиозный дух Западной Европы. Такое впечатление, что, отвергая все византийские влияния в Граале, Лот-Бородина выводит всю восточно-христианскую ортодоксию из-под удара Аничкова – то есть попытки вовлечь ее в масонский (=катарско-манихейский) синтез современной европейской духовности[839].

Во-вторых, «мадам Лот» критиковала своего бывшего профессора, коллегу и соотечественника, «романиста и слависта» Аничкова за его невежество в области литургики и особенно истории литургии. Согласно его прочтению, Кретьен де Труа находился под влиянием греко-византийского литургического духа: процессия в замке Короля-рыбака – это всего лишь «слегка отретушированная реплика Великого входа (Mégalè eisodos) в византийском обряде», а «знаменитое копье» есть не что иное, как «hagia longhè, которое по сей день служит во всей Церкви для отрезания евхаристического хлеба»[840]. Лот-Бородина отмечала, что катары или альбигойцы XII и XIII вв. отрицали и высмеивали христианские таинства, поэтому ни о какой параллели между совершаемыми ими обрядами и Евхаристией как реальном присутствии Христа говорить не приходится. «Мы не можем признать в ритуале Грааля точный образ таинства жертвы, торжественно установленного божественным Господином: это только “благословение”»[841]. Описанную в романе Кретьена церемонию («кортеж») Лот-Бородина считала не литургической по своей сути, а поэтическим символом Евхаристии[842]. Аничков ошибочно полагал, что галликанская месса сформировалась под влиянием византийской литургии, что Лот-Бородина отрицала, опираясь на исследования специалистов (в частности, видного историка христианского богослужения, вышеупомянутого о. Фернана Каброля). «Никогда, никогда, Рим не практиковал два обряда»[843], – подчеркивала она, упрекая своего оппонента в незнании ни восточной, ни западной литургии, хотя много позже – как мы увидим – признавала, что на формирование легенды о Граале в определенной степени византийское наследие все же повлияло[844].

Высылая вторую статью, критикующую позицию Аничкова, редактору журнала «Романия», Лот-Бородина писала, что тот «заслуживает небольшого урока»[845], а после публикации сообщала Г. Флоровскому: «Общее впечатление, что он посрамлен окончательно»[846]. В этих публикациях особенно ярко раскрылся полемический талант Лот-Бородиной, которая нещадно критиковала анахронизм и нежелание своего оппонента прислушаться к мнению экспертов.

По мнению А. Л. Рычкова, из опубликованных статей Лот-Бородиной и Аничкова вытекает, что различие их интерпретаций можно объяснить прежде всего тем фактом, что они использовали разные методологические подходы. Cама Лот-Бородина признавала:

Наш уважаемый оппонент ставит вопрос о методе, точнее говоря, противопоставляет свой метод нашему. Все его усилия посвящены, по его словам, стремлению достичь «в максимально возможной степени знания всех текстов и всех документов, связанных с ним», а не «усердному чтению чужих работ, чему г-жа Лот-Бородина, кажется, приписывает большое значение»[847].

Однако в первую очередь полемика носила ярко выраженный идеологический характер: ортодоксальный, строго богословский взгляд Лот-Бородиной противопоставлялся неортодоксальному.

Лот-Бородина, прошедшая строгую западную академическую школу, считала необходимым и важным принимать во внимание уже существующие исследования, а не исходить из самих текстов и их произвольного прочтения и использования непроверенных аналогий; она радовалась, что ее «последний ответ Аничкову» «весьма одобрили» ее друзья-бенедиктинцы[848]. По ее словам, Аничков, «будучи верным своему методу, одновременно ставит проблему под разными углами, несмотря на противоречия, к которым это ведет»[849]. В частности, он обращался к различным, порой антагонистическим источникам и делал неправильные выводы, перевирая факты в целях своей гипотезы. В результате «у месье Аничкова все: святые, еретики, литургисты и поэты, священнослужители или миряне, противоречат друг другу на каждом шагу»; согласно ему, на романах Кретьена де Труа лежат и манихейские, и византийский отпечатки, в то время как «одно исключает другое»[850]. При современном состоянии знания, – подчеркивала Лот-Бородина, – никто не может «специализироваться во всех областях сразу»[851]. В ходе дискуссии, разгоревшейся на страницах «Романии»,

положения граалеведения В[еселовского], исходно заданные Аничковым, согласно переосмыслялись оппонентами в направлениях:

(1) догматической радикализации вопроса об ортодоксальности/гетеродоксальности идеи Св. Грааля – вопроса, решение которого В[еселовский] строго ограничивал рамками филологии, сводя догматическое решение к точному выяснению хронотопа «родины легенды»;

(2) перевода предложенных им фактов, указывающих на присутствие в сюжете романов восточного раннехристианского предания, в систему символизма западноевропейской средневековой теологии <…>. С точки зрения такой синхронизации Лот-Бородина убедительно сориентировала романы Грааля в современном им теологическом контексте, пресекая гетеродоксальные спекуляции на особенностях поэтической романизации христианской легенды. <…> Все, относимое Аничковым на счет византийского влияния, Лот-Бородина последовательно связывает с западными теологическими и литургическими концепциями. Ей ясны все намеки и хитросплетения логики Аничкова, и она методологически четко разделила (1) теологическую несостоятельность намерения согласовать ортодоксию с катаризмом и (2) неисторичность литературно-теоретической характеристики средневековых поэтов с их религиозными взглядами как «манихействующих»[852].

Полемика с Аничковым по поводу средневековых сказаний о Граале длилась в «Романии», ставшей «ареной богословских баталий»[853], почти три года и была прекращена по инициативе Лот-Бородиной, которая сочла ее бесполезной[854]. Впрочем, Аничков, в свою очередь, тоже сожалел, что Лот-Бородина не прочла его книгу об Иоахиме Флорском и потому не всегда верно его понимала.

Наконец, следует упомянуть еще об одной довоенной дискуссии по вопросу интерпретации легенды о Святом Граале, на этот раз – с выдающимся французским философом-медиевистом Этьеном Жильсоном, который признавал, что Лот-Бородина была единственным автором, который обратил внимание на экстатический аспект поиска и нахождения Грааля[855]. Сам Жильсон трактовал Грааль как сосуд Святого Духа[856] и вслед за Пофиле связывал происхождение легенды с цистерцианской мистикой, особенно св. Бернардом Клервоским[857]. Для него «Поиски Святого Грааля» – это трактат о благодати[858]. Это значит, что розыски священного сосуда имеют скорее духовный, а не реальный характер: Грааль не есть Бог или Его подобие, a только проявление божественной любви. Лот-Бородина в этом контексте подчеркивала, что благодать представляет собой абсолютный дар Бога, а никак не следствие ее поиска, символизируемого в сказании о Граале[859]. Она писала, что легенда о Граале возникла независимо от схоластической традиции, а позиция Жильсона, согласно которой существует связь между ними, основана на его убеждении о первенстве богословия по отношению к философии, а кроме того, связана с католической концепцией тварной благодати. Лот-Бородина не разделяла его трактовки «Поисков» как романа «антиинтеллектуального» и мистического; по ее мнению, следует говорить скорее о «доступности для понимания» или рациональности веры[860]. Здесь, безусловно, сказывается склонность Лот-Бородиной к выявлению и анализу идей. Именно как историк идей она сумела разглядеть в этих сюжетах не прямую картину подражания Христу, а символическое Его проявление.

Особую ценность представляют поздние работы Лот-Бородиной, созданные в 1950-е гг.[861], поскольку она внесла новые акценты в дискуссию этих лет, которая велась вокруг Кретьена де Труа. Она приняла участие в разнонаправленном по тенденциям сборнике Рене Нелли «Свет Грааля»[862] и дала последовательно богословское прочтение «Поисков» с привлечением нового источника – Гийома де Сен-Тьери[863]. В свою очередь, статья Лот-Бородиной «Сказание о Граале Кретьена де Труа и его символическое представление» возникла как отклик на работу ее бывшего профессора Марио Рока «Грааль Кретьена и Дама Грааля»[864], причем автор в начале своей работы уведомила французского исследователя, что дискутировать с ним – большая честь для нее[865]. В своих текстах, особенно в статье «Символизм Грааля в Истории Святого Грааля»[866], она провела детальный анализ символики Грааля, таким образом откликаясь на известную Страсбургскую дискуссию романистов, проходившую с 23 марта по 3 апреля 1954 г. на тему: свят ли Грааль сам по себе или в силу значения своего образа[867]. Несмотря на то, что Лот-Бородина не смогла лично присутствовать на конференции, она получила все материалы от Александра Миша[868], благодаря чему ей удалось ознакомиться с изложенными в ней позициями, в том числе теми, которые выразили вышеупомянутые Марио Рок и Роджер Лумис.

Еще в 1951 г. Лот-Бородина писала сестре, имея в виду свои исследования о Граале: «Муж мой <…> очень желал бы, чтобы я могла соединить все свои этюды по данному вопросу и выпустить книгу еще при его жизни, но сейчас здесь une crise <…>, трудно что-либо издать вне текущей беллетристики или чистой науки»[869]. После смерти академика Лота она сообщала: «Написала большую статью для Romania о Граале и готовлю маленькую на ту же тему для более популярного журнала – синтез всей этой средневековой легенды; c ней я давно срослась душевно, т[ак] ч[то] собираюсь ей посвятить целую книгу, что обещала моему дорогому мужу незадолго до его кончины»[870]. Лот-Бородина выражала надежду, что ее синтетическое изыскание на тему легенды о Граале заинтересует академика В. Шишмарева[871].

Необходимо особо подчеркнуть, что в работах 50-х гг. Лот-Бородина

вышла на тропу восточно-христианского чтения евхаристических мотивов «Истории» и «Поисков», прямо противореча самой себе времени полемики с Аничковым и Веселовским. Возможно, влияние на столь резкую смену перспективы оказала и посмертно вышедшая в 1938 книга Конрада Бурдаха «Грааль», чье воздействие оказалось отсрочено на послевоенное время и где был дан сильный импульс к дальнейшему развитию восточно-христианского подхода[872].

Исследуя легенду о святом Граале после войны, Лот-Бородина консультировалась также с вышеупомянутым востоковедом Луи Массиньоном[873]. Более того, начиная с 30-х гг. Лот-Бородина разделяла восточнохристианскую концепцию реалистического символизма, которую можно найти, в частности, у каппадакийских отцов и Николая Кавасилы[874]: «Знак есть то, что он обозначает: signum = res»[875]. В то время как для латинского богословия таинство «действует в том, что означает» (opérer ce qu’il signifie), в греческой традиции оно и есть обозначаемая реальность «(il est ce qu’il signifie)», участвует в ней – типичным примером служат нетварные энергии, не только обозначающие, но и являющиеся самим Богом[876]. Еще более подробно Лот-Бородина представила свое понимание символа в своей поздней статье (не касающейся Грааля) «Благодать “обожения” через таинства на христианском Востоке»:

Этот символизм надо понимать не метафорически, но как подлинную прикровенную реальность (Symbolum – res). Мало сказать, что церковные сакраменты оперативны, т. е. «производят то, что изображают» (ex opera operato, по латинской терминологии). Для востока они онтологичны, ибо вскрывают через чувственно-сущие знаки глубинную тайну умопостигательного космоса и тем приобщают к нему творение, прежде всего, «тварного бога», человека[877].

Согласно Лот-Бородиной, символизм и параллелизм средневековых легенд перекликается с неоплатоновским символизмом восточного христианства, что неудивительно, поскольку греческая философия была своего рода инструментом выражения христианских истин, в том числе непостижимости Бога. Символ для нее – это «живая жизнь», которая следует своему ритму и подчиняется своим законам[878]. Используя эту концепцию символа, Лот-Бородина исходила из того, что анализ «великого христианского мифа» о святом Граале требует внимательного рассмотрения его именно с точки зрения различных планов и аспектов во избежание искаженной трактовки. Также символизм позднего сочинения «Поиски Святого Грааля», одно время предположительно приписываемого Готье Мапу[879], «разнообразен, многослоен и поливалентен»[880]. Во французской христианской легенде о Граале пересекаются и встречаются друг с другом, резонируя, различные библейские символы.

В результате Лот-Бородина,

некогда жестко критиковавшая Аничкова за византийские параллели <…>, уже считала, что сугубо «западный» взгляд на роман затрудняет его понимание, почему и предприняла теологический комментарий этих фрагментов со стороны символических представлений восточного христианства. В литургии в Саррасе («Estoire») тройная метаморфоза гостии символизирует непрестанность жертвенного таинства, когда Приносимый в жертву является во всех возрастах Своей земной жизни; расчленение младенца соответствует византийским иконографическим представлениям проскомидии в виде Христа-младенца на дискосе. В Корбенике («Queste») – тот же образ младенца, но в пламени Св. Духа, дальнейшее же описание сосредоточено на изображении Христа Страдающего – восточнохристианском образе, которому только предстоит утвердиться на Западе в легенде о «мессе св. Григория»[881].

По словам Лот-Бородиной, Кретьен де Труа – «священник и поэт» – опирался в своем творчестве на уже существующий материал, «бесконечно гибкий и податливый»[882], но оставался верным церковной традиции. Для «мадам Лот» сияние Грааля – это теофания, символ Божественного присутствия, созвучного Фаворскому свету. Возникновение легенды о Граале связано с Евхаристией[883], культом Крови Христовой, присутствующим как на Западе, так и на Востоке в «Семи словах о жизни во Христе» Николая Кавасилы. Как подчеркивала Лот-Бородина, сказание о Граале Кретьена де Труа пронизано полиморфным символизмом сакраментальной благодати. К примеру, дом Короля-Рыбака символизирует рай, а дама, несущая Грааль на зеленом бархате, – саму Церковь. Как следствие, в своих анализах, вписывающихся в Страсбургскую дискуссию, Лот-Бородина

словно сама вместе с поэтом живописует аллегорический образ – здесь вся картина остается поэтически оригинальна, но каждая деталь получает теологически строгий смысл. Так, дама, несущая Грааль, представлялась образом однозначно не христианским: ведь женщина не может участвовать в церковной процессии. Лот-Бородина утверждает: это символ – Экклесия. Непрерывно кровоточащее Копье – Копье Лонгина, символ Веры. Хозяин замка, где Персеваль наблюдает кортеж Грааля, болящий Король-Рыбак – символическое изображение Адама. Путь Персеваля к постижению тайны Грааля – путь благодати. Сказание о Граале – об утраченном земном рае[884].

В основе легенды о Граале лежит народная традиция, укорененная, однако, в библейской почве и интерпретируемая в духе святоотеческой эпохи[885]. В ней переплетаются сакральное и профанное начала, но преобладает первое[886]. По мнению Лот-Бородиной, чисто христианский характер легенды о Граале не подлежит сомнению[887], в то время как для сторонников кельтско-мифологической гипотезы (Александр Миша и Роджер Лумис[888]) роман Кретьена считался поздним и вторичным. Столкновение радикальной позиции Лот-Бородиной и ее оппонентов было острейшим: достаточно сказать, что для Жана Фрапье[889] Грааль был выражением почитания Солнца[890]. Лот-Бородина, полемизируя с защитниками кельтской гипотезы происхождения легенды, затрагивала «корневую проблему их метода: их утверждения о “христианизации”, то есть напылении вторичного христианского слоя на исходно мифологически-языческие образы – несостоятельны, потому что такого рода трансформация образов и смыслов в принципе невозможна: не может волшебный котел вдруг стать чашей вечной благодати»[891].

В заключение следует подчеркнуть исключительность проведенной Лот-Бородиной работы над легендой о св. Граале, несмотря на то, что все ее исследования на эту тему трудно назвать масштабными. Как отмечает М. Пащенко,

в своих работах о Граале Лот-Бородина на протяжении всей жизни отстаивает христианское значение этого символа, а в последний период еще и целенаправленно ищет его обоснование в восточно-христианском богословии. В этом смысле работы Лот-Бородиной о Граале, несмотря на то, что ее занятие этой темой не было систематическим, придерживаются именно русского направления[892].

Эти слова как нельзя лучше раскрывают значимость и оригинальность штудий Лот-Бородиной и ее место в граалеведении.