Путь от Дворца до дома получился дольше обычного. Блокпосты и демонстрации перегородили чуть ли не каждую вторую улицу, машина то ползла, то застывала на месте на целых двадцать минут. Все глушили моторы и ждали, когда снова начнется движение. Машина была хорошая, «бьюик», а шофер, которого прислал Билл, говорил по-английски с американским акцентом. Он сказал, что был инженером в Маланге, поехал с женой в Штаты, когда она выиграла стипендию, но жена ушла к американцу, чтобы остаться жить там, а он вот вернулся и теперь работает шофером в посольстве, ничего, знает английский, работа хорошая. Не то что у всех этих – махнул он рукой.

Маргарет слушала вполуха, обмахиваясь конвертом с диапозитивами. Рация или что-то вроде того на переднем сиденье потрескивала и шипела, пока они еле-еле продвигались сквозь затор. Маргарет казалось, что машина – это лодка, которую слабое течение несет по заиленной реке, и она то натыкается на отмель, то продолжает плыть дальше. Обычно она бы суетилась, спешила, но сегодня нисколько не волновалась. Ей некуда было идти, ничего нельзя было сделать. На встрече с президентом она приложила все усилия, старалась как могла, но все равно проиграла. Она никогда раньше не переживала настолько полного поражения и теперь не знала, что чувствовать. Злость? Разочарование? Страх? Стыд? Ничего из этого – и все сразу. Она ощущала себя беспомощной – да, именно беспомощной, – но эта беспомощность не пугала, как ожидала Маргарет. Нет, беспомощность принесла нечто худшее, чем страх (его хотя бы можно преодолеть), – тревожное предчувствие, что самое ужасное впереди. В будущем (что это вообще такое – будущее?) Маргарет не видела ничего. Она не знала, чем помочь себе, Адаму, да кому угодно вообще – сегодня, завтра или потом. В ней больше не было веры, что все разрешится само собой – благодаря людям или судьбе. Остались только жуткая пустота и ожидание неизвестности.

Раньше Маргарет всегда думала, что, узнав о смерти Карла или убедившись, что он больше никогда не вернется в ее жизнь, она обретет покой – ощутит облегчение, долгожданную свободу. Наконец-то избавится от колючего зерна надежды и больше не будет засыпать, вспоминая его тонкие пальцы и неровную походку. Но сейчас она не чувствовала ни покоя, ни облегчения, ни свободы. Она потеряла Карла, в этом сомнений не было, но все равно – неразумно, бестолково – надеялась. Впереди ее ждал не покой, а чудовищная неизвестность. И в этом была виновата она сама.

Только она сама.

Мысли вернулись к Адаму. Она смотрела в открытые окна на пыльные трущобы, на толпы людей, копошащихся на тесных улицах. Думать, что Адам бродит по городу в одиночестве, было невыносимо, и так же невыносимо было понимать, что это она обрекла его на такую участь. С этим придется жить до конца дней, подумала она. Но она справится. Есть вещи, которые причиняют боль, которые застревают в сознании, как заноза или осколок шрапнели в теле, но мозг умеет притуплять боль, и по прошествии времени ты перестаешь ее ощущать. Жизнь идет своим чередом, и только ты сам знаешь о том, что носишь внутри.

Наконец машина вырвалась из самого плотного затора, и в окна ворвался горячий воздух. Шофер извинился; с утра в городе были беспорядки, пояснил он, и все главные дороги перекрыли. Жизнь в Индонезии стала совсем беспокойная, не то что раньше. Должно быть, вам, иностранцам, очень тяжело.

– Да, – сказала Маргарет, – иногда непросто.

Она представила, какая сцена ждет ее дома через несколько минут, когда придется рассказать Мику и Биллу о своей неудаче. Мик наверняка сейчас бурно жестикулирует, сидя в кресле, а Билл расхаживает по гостиной, глядя под ноги, и оба они будут наблюдать, как она проходит через двор и открывает дверь. Она будет чувствовать себя точно так же, как провинившийся ребенок или заваливший экзамен ученик в тот момент, когда нужно признаться, только вот родителям уже все известно. Ее собственное детство прошло без подобных мучительных переживаний, и теперь она об этом жалела. Боже, как она об этом жалела! Как бы ей хотелось в детстве узнать, каково это – потерпеть неудачу, и чтобы кто-то сказал: ерунда, получится в следующий раз, ты всегда можешь попробовать еще. Но она не ребенок и никогда по-настоящему не была ребенком, а следующего раза не будет. Мик и Билл постараются ее утешить, подумала она, и станет только хуже. Они пожмут плечами и выдавят из себя улыбки, как будто готовились к ее поражению, и она поймет, что они просто заранее сговорились. Мик скажет: «Ничего страшного, все в порядке». Но много говорить никто не будет, потому что ясно, что на самом деле ничего не в порядке.

Она не готова была встречаться с ними. Лучше бы движение снова застопорилось, заперев ее в этом городе навсегда. Но на этот раз машина ехала без остановок, относительно свободно лавируя среди мотороллеров, велосипедов и грузовиков, несущихся сломя голову куда-то в никуда.

В конце концов шофер свернул на дорожку, ведущую к дому Маргарет, и притормозил, чтобы объехать собак, разлегшихся в скудной тени папайи. Когда машина остановилась, Маргарет увидела в окно, что все именно так, как она себе представляла: Мик сидит, Билл нервно ходит туда-сюда. Хотя нет, Билл не ходил туда-сюда, как она ожидала, он вполне спокойно стоял на месте, как будто разглядывая кого-то – третьего человека. Маргарет распахнула низкие металлические ворота, и их полые прутья громко лязгнули о цементные столбы. С ними кто-то третий. Слава богу, с ними кто-то третий.