Когда Адам проснулся, Зет исчезла. Еще в полудреме, потянувшись в ту сторону, где она лежала, он уже знал, что ее там не будет. Поморгав, чтобы окончательно прийти в себя, он обнаружил, что вытянулся на огромной кровати по диагонали и касается пальцами ног того места, где сидел прошлым вечером. До него доносилось только размеренное тиканье золотых часов, разглядеть циферблат он не мог, но догадывался, что уже поздно, хоть в комнате и было темно, – тончайший луч света пробивался в щель между карнизом и шторами.

Он вспомнил, что в приюте была комната со ставнями и, когда их закрывали, свет обрамлял окно тонкими полосами, совсем как сейчас. В эту комнату Адама отводили, если он болел, – если он терял сознание или его начинало трясти. «С этим мальчиком опять что-то не так», – прозвучали в ушах чьи-то слова, и он вспомнил, как ему становилось тошно и стыдно, будто он какой-то урод.

Адам не понимал, почему в голове всплыла именно эта деталь, как не понимал и то, почему к нему возвращались другие образы, мягко вплетаясь в ткань памяти, будто занимая законное, давно забытое место. И хотя многое оставалось недоступным – по крайней мере, пока, – он чувствовал себя спокойнее. Возвращение воспоминаний всегда связано с надеждой на счастье. Адам думал, что обретение утраченного прошлого принесет ему только радость. Но теперь, в темноте, похожей на предрассветную, в этой комнате, за сотни миль от дома, он понял, что ошибался. Печальные воспоминания живут дольше остальных. Но иногда печаль многое проясняет, а с ясностью приходит и определенное спокойствие. Именно такое спокойствие и чувствовал Адам.

Накануне ночью, когда к нему начали приходить обрывки прошлого, он провалился в тяжелый сон, а боль в груди притупилась почти до приятного онемения. Он помнил, как Зет целовала его в лоб, помнил прохладное прикосновение ее губ, когда он проснулся среди ночи. «Тише, не бойся, с тобой ничего не случится, – шептала она, – это просто кошмар. Все хорошо, все хорошо». Он не сразу понял, где он, потому что, открыв глаза, увидел одну темноту, и только голос Зубейды помог ему сориентироваться в этом лишенном света пространстве.

Мой брат, – прошептал он. – Я вспомнил.

Тише. Успокойся. Что вспомнил?

Обрывки. Не очень много. Но я его помню. Как он ходил, как звучал его голос. Джохан. Его звали Джохан.

Погоди.

Она встала, раздвинула шторы и распахнула окна настежь. В комнату ворвался поток свежего воздуха, и Адам услышал где-то вдали лай собак.

Так лучше, – сказала она, – а то совсем дышать нечем.

Она устроилась головой на его подушке, коснувшись губами его подбородка. Когда она его поцеловала, он с удивлением обнаружил, что понимает, как ответить, и легонько сдвинулся, чтобы прижаться к ней. Ее тело ощущалось необычно – оно было чужим, ни на что не похожим, но в то же время знакомым, словно его собственное. Живот у нее был плоским, но мягким, совсем не как у него, а бедра худыми, и, сжимая их, он чувствовал под пальцами длинные мускулы, спускающиеся к коленям. В те минуты, когда они отчаянно вцеплялись друг в друга, как утопающие в плот, Адам окончательно стряхнул остатки сна. Когда она оказалась сверху, он ощущал каждую часть своего тела с небывалой отчетливостью, словно каждая мышца была словом или мыслью.

Позже, лежа рядом в темноте, она расспросила его о брате, и он рассказал то немногое, что знал. Брат был старше и сильнее; он покинул приют первым, оставив Адама одного. И эти моменты одиночества заполнила пустота, разраставшаяся и разраставшаяся до тех пор, пока Адам не понял, что она уже не пугает, а успокаивает своим постоянством.

Он рассказал о длинном бараке, где все спали, о протекающей крыше, о крысах под стенами, о том, как мальчики плакали во сне. Он был спокоен. Ему хотелось говорить, хотелось рассказать Зубейде все. Теперь он помнил, каково это – быть одному, и помнил тепло Джохана рядом, когда просыпался ночью. Он постоянно боялся, боялся всего, и только присутствие Джохана, который ничего не боялся, его успокаивало. Но как-то Джохан признался: «Если нас разлучат, я не смогу жить». Это было удивительно – Джохан ведь прекрасно справлялся и сам. Не суметь выжить в одиночку должен был он, Адам.

Как он выглядел? – спросила она в темноте. – Был похож на тебя?

Адам не ответил. Черты Джохана по-прежнему ускользали, но он помнил кого-то совсем непохожего на себя, кого-то высокого, светловолосого, сильного. Миндалевидное лицо в полумраке. Больше пока ничего.

Прости, – сказала Зубейда. – Наверняка тебе больно вспоминать.

Нет, – ответил он. – Если кто-то часто бывает рядом, терять его больно. Но это просто боль. А когда кто-то с тобой каждую секунду, его исчезновение ощущается уже не как боль, а как вакуум, пустота, с которой потом приходится жить. Так что нет, мне не больно, мне хуже, чем больно.

Она положила руку ему между ног и не убирала, хоть он и не был возбужден. Она спросила, скучает ли он по брату, он ответил, что нет. Это была правда. Нельзя скучать по тому, кого не помнишь. Он попытался почувствовать тоску по Джохану, но ощутил лишь спокойствие, постепенно заполняющее прежнюю зияющую пустоту.

Мы можем найти его, – сказала Зубейда, – если хочешь. Все возможно.

Но Адам ответил, что не нужно.

Почему? – спросила она, и он промолчал. Всему свое время, и время для поисков Джохана уже прошло, а может, никогда и не наступало. Может, оно придет в будущем, а может, и нет. Он уже и сам не знал, хочет ли этого.

Отец говорил, что будущим нельзя управлять, что остается только довериться судьбе. Я не найду брата. Этому не суждено случиться. Да и почему должно быть иначе? Он даже не знает о моем существовании.

Ерунда, – отозвалась Зубейда. – Если хочешь что-то сделать, если хочешь кого-то найти, все получится.

Ее пальцы перебирали волосы у него в паху. Он не спорил – это не имело смысла.

Так что ты собираешься делать? Ты не можешь остаться в Джакарте.

Найти отца, – ответил он.

Хорошо, – отозвалась она в темноте. – Мы найдем его.

И вскоре, пока они продолжали разговаривать, он почувствовал, как твердеет в ее руке, и, приподнявшись на локте, поцеловал ее. Впервые, подумал он, он сделал что-то с такой уверенностью в своих намерениях.

=♦=♦=♦=

Он поднялся с кровати и раздвинул шторы; Зет, должно быть, задернула их перед уходом, оберегая его от яркого утреннего солнца. Он сощурился в резко хлынувшем свете, оглядывая комнату. Вчерашняя усталость не позволила ему заметить кое-какие детали – например, портрет Че Гевары на пробковой доске рядом с фотографией незнакомой ему звезды вестернов. Он не мог сказать, точно ли это спальня Зет.

Он оделся и медленно спустился на первый этаж, ненадолго задержавшись наверху изгибающейся изящной подковой лестницы из золота и мрамора. Пол был прохладным и гладким. На кухне он нашел коробку с европейскими пирожными – аккуратные квадратики и треугольники с разноцветными кремовыми верхушками. Он не был уверен, можно ли ему их есть, но голод пересилил осторожность, и он съел одно, потом второе, пока не уничтожил половину коробки. Пирожные были сладкими, со вкусом корицы. В кухне стоял огромный холодильник горчичного цвета, какие бывают только в журналах, но когда Адам открыл его, внутри не обнаружилось ничего, кроме нескольких бутылок пива и остатков праздничного торта с застывшей глазурью.

– Доброе утро, сэр. – В кухню вошел мужчина в пиджаке в стиле сафари и отглаженных брюках, Адам узнал шофера, который привез их вчера. – Мисс Зубейда просила отвезти вас, куда пожелаете. Если хотите остаться здесь, пожалуйста, сказала она, и мы купим вам одежду, еду, все, что понадобится. Но она предположила, что вы сразу захотите домой.

Адам помедлил и посмотрел на торт. Можно было разобрать фрагмент розовой надписи: «…днем рожде… бовью от…»

– Я еще не решил, – сказал он. – Мне нужно подумать.

=♦=♦=♦=

Они были уже далеко от города, там, где не было огней, а грунтовые дороги почти терялись в темноте, потому что петляли сквозь густые джунгли, не пропускавшие лунный свет. Иногда деревья расступались, уступая место роще масличных пальм или каучуковой плантации, и становилось немного светлее; кое-где на нижних ветвях висела одинокая керосиновая лампа, и в кружке света Джохан и Фара различали очертания дерева или крышу лачуги сборщика каучука. Теплый ветер врывался в открытые окна, путая волосы и швыряя пряди в лицо.

Хорошо, что ты хоть здесь не можешь гнать как сумасшедший, – сказала Фара.

Как только облака разойдутся, я прибавлю скорость, вот увидишь, – ответил Джохан. – Мне плевать, что это проселочная дорога, я буду ехать быстро.

Нет, не будешь, – засмеялась она, – не получится.

«Мерседес» трясся по выбоинам и рытвинам, вымытым дождем, и иногда Джохану казалось, что они плывут на маленькой лодке по неспокойному морю, где нет ощущения движения вперед и невозможно различить, откуда ты приплыл и куда направляешься. Так было, когда он плыл на пароме в эту страну, в свой новый дом. Корабль качался на волнах и как будто стоял на месте, а его новая мама все время повторяла: «Не волнуйся, осталось недолго, мы уже близко». Но когда он смотрел за борт, то не видел ни той земли, которую они покинули, ни той, к которой они плыли, за туманной дымкой дождя было только море, небо и паром, зависший в нигде. И он подумал, что, может быть, они будут долго-долго путешествовать и в итоге окажутся там, откуда начали, в Индонезии, рядом с Адамом.

Ты так и не сказал мне, куда мы едем, Джохан.

Если скажу, сюрприза не выйдет.

Но я терпеть не могу неизвестность. Не мучай меня. Джахат секали[58]. – Она ткнула его в плечо.

Подожди, просто подожди. Уже недалеко.

Дорога становилась все хуже, ось «мерседеса» скрипела, машина двигалась рывками.

Как на аттракционе, – рассмеялась Фара. – Боже, надеюсь, ты не разобьешь машину, а то папа взбесится. Запретит тебе выходить из дома пожизненно.

Я уже буду далеко, так что какая разница. – Джохан тоже засмеялся. – Никто мне ничего не запретит. Придется ему отыгрываться на тебе и Бобе.

Во сколько ты завтра уезжаешь?

В обед. Папа сам меня отвезет.

Под колесами то и дело хлюпала грязь, когда машина проезжала через неглубокую лужу, а фары выхватывали из темноты рои насекомых, сонно круживших в плотном потоке света.

Если разобьешь машину, может, и не поедешь никуда.

Может.

Они остановились на поляне, и Джохан вышел. Обошел машину и открыл дверь со стороны Фары.

Вылезай, здесь не грязно.

Впереди они увидели широкий изгиб реки с медленным течением. Вода была черной, тихой и спокойной. Над водой низко нависали деревья, словно плавающие на поверхности. Фара посмотрела на небо и сказала:

Луны не видно.

Знаю. Облачно. Поэтому я и выбрал сегодняшнюю ночь.

Почему? Что это значит?

Увидишь. Пойдем.

Они зашагали по тропинке, которая тянулась вдоль изгиба реки и то и дело исчезала в высокой траве. Иногда острые верхушки травы цеплялись за руки, и Джохан театрально вскрикивал, якобы от боли. Он хотел рассмешить Фару, но она не смеялась. Он остановился, взял ее за руку и повел по опять нырнувшей в траву тропинке. Они оказались в чаще и на несколько минут окунулись в полную темноту, а когда вышли, тропинка резко свернула и привела их к старому понтону.

Джохан, – прошептала Фара. – Джохан.

Вот что я хотел тебе показать.

Джохан. – Она ступила на понтон вместе с ним. – Боже мой.

Перед ними висела огромная масса флуоресцентного зеленого света, похожая на зарождающуюся грозовую тучу в жаркий ветреный день. Она медленно клубилась, то разрастаясь, то сжимаясь, лениво вытягивала в сторону отросток, словно пыталась поймать невидимую муху, и снова отступала, освещая участок черной воды, а потом опять погружая его во тьму.

Светлячки, – сказал Джохан. – Я очень хотел, чтобы ты их увидела.

На деревьях мерцали такие же скопления огоньков. Джохан взял Фару за руку и повел по тропинке. Вдоль всего берега на ветвях, даже на самых высоких, виднелись сгустки золотисто-зеленого сияния, окрашивающие ночное небо.

Как будто Рождество, – пробормотала Фара. – Рождество в какой-нибудь скандинавской стране.

Откуда тебе знать? Ты же никогда не была в Лапландии.

Не знаю, – засмеялась она. – Я просто так это представляла.

Джохан вспомнил рождественскую елку в приюте – на ней никогда не было огней, и вообще это была не настоящая елка, а просто полуживое деревце с обрезанными ветками, чтобы иголки не сыпались. Иногда на ней висели какие-то украшения, сплетенные из пальмовых листьев шары или фрукты на коротких веревочках, но это не имело большого значения, потому что никто из детей не понимал, что такое Рождество. Были и подарки, вроде пары старых носков, коробки печенья или игрушки, выброшенной каким-нибудь богатым городским ребенком, но за неимением лучшего все радовались и этому. Позже, когда Джохан уже жил со своей новой семьей, он узнал, что такое Рождество на самом деле. Он видел, какие подарки люди дарят друг другу, какие красивые вещи родители кладут в коробки и пакуют в оберточную бумагу, – например, Боб однажды получил трехколесный велосипед. Мама всегда говорила: «Мы хоть и не христиане, но тоже празднуем – Рождество для всех». Папа возвращался из клуба в хорошем настроении, напевая «Белое Рождество» и пытаясь подражать голосу Бинга Кросби, а мама смеялась и говорила: «Ну-ну, дорогой, надеюсь, ты не пил». И Джохан видел, что значит для людей быть счастливыми, хотя сам счастлив не был. Рождество в приюте, понял он, никогда не бывало по-настоящему счастливым, потому что это невозможно, когда не знаешь, как должно быть на самом деле. И еще он думал об Адаме – тот ведь так и не узнал, что такое Рождество. Лучше бы у них не было этого фальшивого Рождества с фальшивой елкой и фальшивыми подарками, как тот снежный шар, который Адам так обожал. Лучше бы Адам никогда не знал всего этого.

Они остановились посмотреть на облако светлячков на ветке, склонившейся к самой воде.

Я не должна расстраиваться, но расстраиваюсь, – сказала Фара. – Это так глупо.

Ага, глупо. – Джохан сжал ее руку.

Ты не вернешься, правда?

Светлячки, вихрясь, медленно спускались все ниже, и Джохан вдруг задумался, что произойдет, если они коснутся реки, – может, все огоньки разом погаснут, погрузив их с Фарой в темноту, а может, ночь сменится днем.

И поскольку он не ответил, она спросила:

Ты будешь пытаться выяснить, где твой брат?

Нет, – твердо сказал он. – Его нет, и больше я не хочу ничего знать.

Хорошо. Обещай мне, что вернешься целым и невредимым.

Он почувствовал, как ее пальцы шевельнулись в его руке.

Ты с ума сошла.

Она повернулась к нему, и света безлунной ночи было достаточно, чтобы он увидел, какие у нее ясные и широко распахнутые глаза.

Спасибо. Спасибо, что привез меня сюда.

Он чувствовал ее теплое дыхание с легким солоноватым привкусом, и ее рука в его руке стала горячей и немного влажной.

Он наклонился к ней, и, когда поцеловал, ее губы оказались прохладнее и тверже, чем он представлял. Она не отвечала, но и не отстранялась, и Джохан сам не знал, счастлив ли он в эти несколько секунд. Счастлив ли он, чувствуя ее губы на своих губах, ее запах, тепло ее талии.

Нет, – сказала она наконец. Ее дыхание защекотало шею. – Это неправильно, Джохан.

Почему?

Ты знаешь почему. – Она не отстранилась, но положила голову ему на ключицу.

Я не твой брат.

Не говори так, Джохан.

Когда они посмотрели на деревья на противоположном берегу, то увидели массу светлячков, вздымающихся, как волна, которая накатывает на невидимый и недостижимый берег, волна в каком-то черном и безмолвном сне.

Красиво, – сказала Фара.

Он кивнул, но было темно, и он не знал, видит ли она его.

Я отвезу тебя домой, Фара, а потом поеду один.