Когда-то давно, в другом месте, вдали отсюда, жизнь Маргарет была очень щедра на дары. Этот период оказался недолгим – наверное, от силы год, – но заполнил собой все полотно ее юности, и поэтому теперь, думая о детстве, она вспоминала только эту возможность бесконечно получать и отдавать. Может, так оно и бывает по мере взросления: незначительные эпизоды разрастаются до гигантских масштабов. «Никогда, слышишь, никогда не доверяй памяти, – говорила ей мать, – она тебя обязательно подведет. Ждешь от нее утешения – почувствуешь себя еще несчастнее. Обратишься к ней, как к каталогу, за информацией – а там пусто. Оставь прошлое позади и живи настоящим».

Маргарет пыталась следовать этому совету всякий раз, когда путешествия в лабиринты памяти оставляли только пустоту в груди, будто сердце на несколько секунд переставало биться. Но, к сожалению, она знала, что все именно так и было, все до малейшей детали. Она помнила, как завершилась пора даров и дарения, помнила, как переступила черту, отделяющую ясность детства от сумрачных глубин взрослости. Это воспоминание не искажалось и не тускнело со временем, оно всегда кололось острой правдой.

– Я уезжаю, – сказал Карл.

Это был один из тех балийских вечеров, когда луна такая полная и яркая, а воздух такой тихий и теплый, что наступления дня как будто и не ждешь, – один из тех сухих вечеров, какие случаются в разгар сезона дождей и заставляют забыть о бесконечных туманах и грязи. Они стояли во дворе у Карла, и очертания домов вокруг серебрились.

– Знаю. Я слышала о том, что случилось.

Маргарет отчетливо видела его лицо – даже отчетливее, подумала она, чем при свете дня. Когда он моргал, она замечала в его глазах влажный блеск.

Он не ответил.

– Многие уезжают, – нарушила молчание она. – За последние месяцы, с этими новостями, все так изменилось.

Еще полгода назад Маргарет даже не слышала о Судетской области, Моравии и Силезии. Она знала о существовании независимого государства Чехословакия, но считала, что Богемия – это место, где живут бедные художники, писатели и люди вроде ее матери, про которую часто говорили, что она «ведет богемную жизнь». Маргарет довольно долго думала, что это значит не иметь постоянного жилья, а тогда ее собственный образ жизни тоже вполне богемный. Теперь она слишком хорошо знала, где находятся все эти регионы.

– Будет война, да? – спросила Маргарет.

Карл кивнул:

– Нельзя больше притворяться, пора посмотреть правде в глаза. С самого аншлюса я боялся, что этот день наступит. Все твердили: нет-нет, немцы не вторгались в Австрию, они же ни одного выстрела не сделали. Но мы-то знали, мы знали. А теперь вот это. – На секунду в его голосе прорезалась злость, и Маргарет осознала, что никогда не видела, как он злится.

Она взяла его за руку, пытаясь представить себе эти захваченные страны, их холмы, покрытые сосновыми лесами с островками тающего снега, танки, медленно продвигающиеся по речным долинам, маленьких детей, с ужасом наблюдающих за происходящим из окон домиков в горах, беззвучно шепча молитвы. Она хотела разделить с Карлом его тревогу и чувство бессилия, но не могла. Все это происходило не здесь, а в очень далеких и красивых местах, которые не имели к ней никакого отношения. Можно испытывать сострадание к какому-то месту, только если ты связан с ним, подумала она. Карл был связан с Европой, а она – нет.

– Прости, – сказал он, – мне нужно присесть.

– Да, конечно, боже мой. – Они медленно подошли к скамейке на краю двора. – Как твоя нога?

– Терпимо. Иногда хуже, иногда лучше. Сегодня вроде ничего. Врач говорит, что я теперь всегда буду хромать. Но я думаю, он ошибается. – Он рассмеялся чистым, светлым смехом, вселявшим в Маргарет надежду.

– Что именно с тобой случилось? До меня доходили только обрывки.

Карл вздохнул и опустил голову, слабо кивая.

– Это было ужасно. Для меня немыслимо, как можно так поступать с людьми. – Он ненадолго замолчал, разглядывая свою ногу. – Я обедал у Вальтера. Мы только уселись за стол, как пришли полицейские. Они просто ворвались в дом и схватили его. Я ничего не мог поделать. Я и по-голландски с ними говорил, и даже кричал на них. «Это варварство и беззаконие, – сказал я. – Вы не имеете права его арестовывать, я могу за него поручиться». А один из полицейских – он был из фризов, кровожадный тип, который приехал из Джакарты, чтобы возглавить эту охоту на ведьм, – знаешь, что он мне ответил? Он ответил, что если я продолжу защищать немецкого подданного, то он сочтет меня сторонником нацистов и предателем. Но это еще не все. – Голос Карла оставался ровным, но Маргарет заметила, как его тонкие ладони сжались в кулаки. – С нами были еще двое голландцев, Йос Смит и Руди Кунст. Они все это время молчали, ни разу не попытались вмешаться. Руди уткнулся в свою тарелку, Йос закашлялся и отвернулся к окну, а когда Вальтера увели, он стал подпевать в такт музыке из граммофона как ни в чем не бывало. Я встал и сказал: «Надо что-то делать. Вальтер – наш друг. Национальность не имеет значения, и здесь, на Бали, он один из нас. Это наш дом. Мы должны защищать себя». И эти люди – люди, которых я считал своими друзьями, – только и ответили, что не надо раздражать полицию, что мы вообще-то голландцы и что Вальтеру все равно ничем не поможешь. А ведь мы сидели в доме Вальтера, ели его еду, и это все, что они могли сказать. Хозяина уже не было, но они хотели, чтобы праздник продолжался. Не знаю, что на меня нашло. Я не помню подробностей, но следующее, что я помню, это как я повис на спине полицейского, все равно что морской желудь на огромной черепахе. – Он снова рассмеялся, но на этот раз смех его не принес Маргарет облегчения. – Он стряхнул меня с себя, и дальше я видел только эту нависшую надо мной тушу, когда же он ударил меня по ноге, мне показалось, что он даже не то чтобы хочет сделать больно. Скорее, дает понять, что я ничтожество. Сначала я думал, что все обошлось, я ведь ничего не почувствовал. Но когда попытался подняться, нога не слушалась. Я ощутил себя таким слабым и беспомощным, Маргарет. А Йос повернулся ко мне и говорит: «Будешь коньяк?» Уму непостижимо. Как будто ничего и не было. Я его в тот момент возненавидел. – Он вздохнул. – Ненавижу лицемерие.

– Я их даже отчасти понимаю, – сказала Маргарет. – Сам посуди. Мы живем за миллион километров от беспорядков в Европе. Такие люди, как Йос и Руди, считают, что их дом здесь.

– Но в том-то и суть. – Карл опять повернулся к ней, взял обе ее ладони в свои и сжал. – Это фарс. Они здесь чужие. Они всего лишь пытаются сбежать. Я знаю, потому что и сам пытался это сделать, когда только приехал сюда, – сбежать от страны, которая мне не нравилась, от обязательств, от семьи, от всего. Но когда происходит нечто подобное, осознаешь, что не можешь просто взять и улизнуть. Твой долг – встретиться лицом к лицу с тем, что пугает. Нельзя стоять в стороне и наблюдать.

– Но что же ты можешь сделать?

Его руки стиснули ее ладони крепче, они были теплыми и обнадеживающими, и она старалась впитать ощущение его кожи на своей. Хотелось запомнить этот момент, чтобы потом воскрешать его в памяти, когда ей понадобится утешение или поддержка; она подозревала, что чувствует прикосновение его рук в последний раз.

– Не знаю. Но должно быть какое-то решение. Знаешь, почему они сейчас хватают всех немцев без разбора, даже такого совершенно безобидного художника, как Вальтер? Три недели назад в Германии случилось ужасное. Ты наверняка слышала. За одну ночь были разгромлены тысячи еврейских лавок и синагог, евреев избивали, убивали. Многие пропали без вести. Улицы были усеяны осколками стекла. Простые люди ополчились против своих соседей, тех, с кем дружили годами, потому что этих соседей внезапно объявили опасными злодеями. Что за безумие? Для меня это был знак. Именно тогда я понял, что надо уезжать. Но моя семья в Голландии. Кто знает, что может с ними случиться? Подожди секунду, мне нужно размять ногу, она начинает затекать.

Он провел ее через двор к мастерской. Там больше не было холстов и красок, Маргарет смутно различала только силуэты нескольких мольбертов, обрамлявших вид на вечернюю долину. Они присели на ступеньки с задней стороны дома, там, где земля круто уходила вниз. Было уже очень поздно, долина купалась в белом лунном свете, настолько ярком, что, казалось, так не бывает даже днем.

– Ты только посмотри, – тихо сказал Карл. – Не знаю, как перенести разлуку с этими местами, но я должен уехать.

Запела ночная птица, ее трель состояла всего из двух нот, повторявшихся раз за разом.

– Почему? – спокойно спросила Маргарет. – Если ты хочешь уехать – это одно дело, но я не понимаю, почему ты должен.

Она врала или, по крайней мере, отчасти лукавила, потому что на самом деле она понимала. И все же где-то в глубине ее сознания зародилась мысль, крошечное, неразумное зерно, которое шептало: «Не уезжай, почему ты уезжаешь без меня?»

– Здесь я чувствую себя бессильным. Нельзя отсиживаться в этом раю, пока в Европе такое творится. Все на острове делают вид, что война не имеет к ним никакого отношения, но это неправда. Мы не можем вечно прятаться. Сама видишь, что произошло с беднягой Вальтером.

Ночная птица не смолкала, ее голос казался слишком резким и громким для этой безупречной тишины.

– Мы, наверное, тоже уедем, – сказала Маргарет. – Не прямо сейчас, может, через несколько месяцев. Мои родители в любом случае заканчивают работу здесь и скоро будут двигаться дальше. В моей жизни ничто не бывает надолго. Но на этот раз, думаю, мы хотя бы переберемся туда, где есть водопровод и электричество.

– Куда?

Она пожала плечами:

– Точно не знаю. Вроде говорили об Америке. А ты?

– В Голландию. А потом – кто знает, может быть, в Париж. Я любил Париж. Но неизвестно, остался ли он прежним. Все меняется слишком стремительно и уже не возвращается к своему первоначальному состоянию. Говорят, что люди оставляют вещи или места, но это не так, на самом деле вещи и места оставляют нас.

Птица запела иначе, теперь она вскрикивала коротко и жутковато, как сова.

– Какая ерунда, – сказала Маргарет. – Вот ты, например. Это ты уезжаешь, а Бали никуда не девается. У тебя есть выбор, у него – нет.

– Но Бали меняется, Маргарет, разве ты не видишь? И настанет день, когда он изменится настолько, что ты перестанешь его узнавать.

– Необязательно, если меняться вместе с ним.

– На том Бали, каким я его знал год назад, Вальтера не забрали бы так просто.

– Может быть, ты знал это место не настолько хорошо, как тебе казалось.

На другой стороне долины, под самым склоном обширного холма, Маргарет заметила огни – цепочку жемчужных сфер, мерцавших, как белые светлячки. Огни слегка покачивались вверх-вниз, словно лампы, закрепленные на шестах, но холм был очень крутым, и Маргарет никогда не замечала там никаких троп. У нее защемило в груди, и она почувствовала легкое головокружение и слабость, будто вот-вот упадет в обморок. Иногда на Бали с ней такое случалось – она выныривала из беспокойного сна с ощущением, что горло и легкие сдавило и ей трудно дышать. Как бы сильно она ни откашливалась, пытаясь избавиться от этого комка, он не проходил, и ей приходилось лежать без сна, прислушиваясь к приглушенным спорам родителей в соседней комнате и ожидая рассвета, который приносил долгожданное облегчение. В эти ночи по долинам блуждают злые духи, говорили деревенские жители; в воздухе витает темная магия, и именно она и есть причина недомогания Маргарет. «Глупости, – говорила мать, – это всего лишь приступ астмы». Но Маргарет никогда не испытывала ничего подобного в других местах, где они жили. Может, и правда виноваты были балийские демоны, отнявшие у нее крепкое здоровье детства. И в такие ночи, если вылезти из постели и подойти к окну, она часто видела крошечные шары мерцающего света, медленно плывущие по долине.

– Знаешь стихотворение Гюго о божьей коровке? – спросил Карл, помолчав немного. – Странно, но я на днях проснулся и вспомнил его. Оно о мальчике, который хочет поцеловать девочку, но никак не решится. Я читал его, когда и сам был еще мальчиком. Не понимаю, почему оно вдруг всплыло в голове.

– Ну и почему же он ее не поцелует? Опять какая-нибудь нелепая поэтическая выдумка?

– Он сомневается. Она подставляет ему шею, и он думает, что она его любит. Но когда он наклоняется, становится ясно: она просто хочет, чтобы он снял с ее шеи божью коровку. На самом деле она его никогда не любила.

– Бедняга. Очень ему сочувствую.

– Нет, не стоит его жалеть, в конце он понимает, что это даже хорошо. Правда может быть горькой, но в любом случае она лучше иллюзий. По крайней мере, так мне помнится. И теперь я вижу, что у меня с Бали было так же. Индонезия ведь никогда меня не любила. Мои чувства безответны. Именно благодаря тебе я это осознал.

– Не понимаю.

– Когда я с тобой, я вижу Ост-Индию твоими глазами, и это прекрасно. Для тебя это дом. Она принадлежит тебе, а ты – ей. Тебе даже не нужно прилагать усилий, чтобы понимать ее. Ты воспринимаешь ее целостно, а не фрагментарно, как все мы. Ты здесь своя. Когда я вижу это, мне становится ясно, насколько я чужой.

– Нет, я не своя. И единственное, что я по-настоящему понимаю, – это что значение имеет только цвет кожи.

В лунном свете ее рука почти касалась его руки, и она видела, что они почти одного песочно-серого оттенка.

– Я хотел бы быть таким, как ты, – сказал Карл, – но мне не дано. Я никогда так не смогу. В последние месяцы я размышлял о бегстве на какой-нибудь далекий остров, где нет других европейцев. Как в тех романах, знаешь, в которых голландские мореплаватели высаживаются на незнакомые берега и создают семьи с местными женщинами. Но я знаю, что и там буду чужим. И поэтому я должен вернуться в Голландию, хотя терпеть ее не могу. Я должен идти и сражаться.

– Тогда я с тобой. Я поеду за тобой в Европу.

– Глупости, – ответил он своим ровным, тихим голосом. – Ты еще маленькая – что ты будешь там делать? Где ты будешь жить?

– С тобой. – Маргарет попыталась вообразить дом из его рассказов, высокий, узкий, мрачный. – Или где-нибудь еще. Просто буду поблизости от тебя.

Он вздохнул.

– У тебя еще остаток детства впереди, Маргарет, а потом целая жизнь. Ты же понимаешь, что не можешь поехать со мной. Это немыслимо.

Птица опять запела иначе, теперь это была сладкозвучная, но очень громкая трель, заглушавшая все остальные звуки.

– Может, когда-нибудь судьба забросит нас на один и тот же берег, – сказала Маргарет.

Он рассмеялся.

– Может.

Она ждала, что он скажет что-нибудь еще, но тишину нарушали лишь голоса птиц. Они долго сидели на ступеньках, глядя на мерцающие огни на противоположном склоне долины и вслушиваясь в щебет одинокой птицы. Маргарет ощущала тепло его руки, почти касающейся ее собственной руки, но все же не совсем, так что ее кожу щекотали тонкие волоски на его предплечье, но она чувствовала, как он отдаляется, выскальзывает из ее жизни. Теснота в груди вернулась, и она подавила желание закашляться. Я не влюблена в этого человека, сказала она себе, я в него не влюблена. Она ждала, что чувство к нему закончится в ней точно так же, как заканчиваются дни, проведенные с ним, но ничего не происходило.

По прошествии времени, которое показалось ей вечностью, Карл накрыл ее руку своей и произнес:

– Знаешь, я никогда тебя не забуду.

Птица продолжала петь. Хоть бы она замолчала наконец и оставила их с Карлом наедине, чтобы Маргарет могла запечатлеть в памяти каждую деталь и потом беречь их в первозданном виде до конца своих дней. Контур его скул в лунном свете. Влажную прохладу его кожи. Неуверенность, а может, даже легкую дрожь в его голосе.

Но птица все пела и пела. И поэтому теперь, вспоминая тот момент, когда надежную ясность детства вдруг сменила неопределенная муть взрослой жизни, Маргарет слышит только этот назойливый, несмолкающий птичий крик.