– Одна из самых знаменитых индонезийских картин всех времен на первый взгляд может показаться типичным образцом европейской живописи XIX века. На ней изображена большая группа людей, собравшихся у крыльца с колоннами; вдали виднеются вулканы, намекающие на тропический пейзаж. Большинство людей одеты в яванские национальные костюмы, некоторые в отчаянии сидят на земле, другие прячут лицо в ладонях – по-видимому, плачут. Но большинство смотрят на горделивую фигуру в окружении голландских офицеров. Это принц Дипонегоро, яванский аристократ, возглавивший сопротивление колонизаторам в 1830-е годы. В этой картине, написанной уверенной рукой в явственно западной стилистике, легко увидеть очередную сцену из анналов европейской истории: покорение чужих земель, благородные и справедливые офицеры западной державы, без труда побеждающие туземцев. Но приглядитесь внимательнее. С этими европейцами что-то не так. Не великоваты ли у них головы? Непропорционально большие для таких тел. А теперь, когда вы это заметили, разве они не выглядят нелепо и неуклюже? И дело не в недостатке мастерства у художника, потому что яванцы изображены с удивительной живостью, они грациозны и исполнены достоинства. Они не выделяются, как большеголовые голландцы, а органично вписываются в пейзаж, они одеты не в лохмотья, а в саронги и головные уборы из батика. Да, они проиграли эту битву, но именно они, а не голландцы сохранили человеческий облик.

Художник, – с серьезным видом пояснил Билл Шнайдер, – был яванским аристократом по имени Раден Салех. Он учился в Голландии у Круземана и Схелфхаута, в молодости достиг большого успеха в пейзажной и портретной живописи, чем снискал расположение Эрнста I, герцога Саксен-Кобург-Готского, в чьем доме прожил пять лет, как будто без особого труда освоившись в высших кругах Дрездена. Однако все это время Раден Салех питал страсть к изображению диких животных, особенно львов. Увидев их однажды в цирке Анри Мартена в Гааге, он загорелся идеей запечатлеть их неукротимую природу, потому что отмечал в самом себе ту же гордость и пылкий нрав. Он принялся писать монументальные полотна, на которых эти дикие, но благородные звери нападали на змей, лошадей или голландских офицеров, выехавших на охоту (и неважно, что на Яве львы не водятся). По возвращении в Джокьякарту его работы приобрели простой, но выразительный антизападный подтекст, кульминацией которого стало полотно «Арест принца Дипонегоро», хранящееся в Королевском дворце Амстердама.

Я думаю, – продолжал Билл, – это будет своего рода залог мира. Способ задобрить президента и расположить его к… ну, скажем так, к сотрудничеству в целом. Идея проста: мы добиваемся возвращения бесценной национальной святыни в Индонезию, а взамен получаем подтверждение, что мы его друзья, а не враги. Я работаю над этим уже несколько недель, но пока безрезультатно. Голландцы не идут на компромисс. Переговоры тянутся бесконечно – серьезно, бесконечно, – но просто так они с картинами не расстанутся.

Они рассматривали диапозитив под лупой, заглядывая в нее по очереди.

– Вот это полотно индонезийцы мечтают вернуть, – сказал Билл, постукивая пальцем по столу перед «Арестом принца Дипонегоро». – Оно отлично смотрелось бы в каком-нибудь большом зале, например в Президентском дворце. Благородное, величественное, смелое по замыслу и при этом роскошное. Именно оно – предмет наших официальных запросов, переговоров, которые, скажем так, запротоколированы.

– Почему с тобой я всегда чувствую какой-то подвох, Билл? – спросила Маргарет, склоняясь над диапозитивом.

Принц Дипонегоро был очень красивым, но в то же время уязвимым, несмотря на горделивую маску. Голландцы на картине вызывали неприязнь, казались нелепыми и даже отталкивающими. Она знала, что это ловушка, устроенная художником, но ничего не имела против. Обычно ей не нравилось, когда ею манипулируют или когда исподволь навязывают определенные мысли или чувства, но сейчас это выглядело естественным, словно она должна была сочувствовать яванцам и другого выбора просто не было.

– Вопрос в том, – продолжал Билл, – насколько эта картина ценна для самого президента. Лично для него.

– Ты хочешь сказать, стоит ли она того, чтобы отдать Америке нефтяные разработки на Суматре? Или разорвать отношения с Россией?

Билл улыбнулся:

– Нет, конечно, никакая картина не стоит так дорого. Я имел в виду, важна ли она ему настолько, чтобы он снова проникся к нам симпатией? Это красивый политический жест, но как он сам, лично, относится к этой картине?

Мик потянулся к лупе, чуть ли не отталкивая Маргарет.

– Хм, очень неплохо, – пробормотал он. – Очень, очень неплохо. Этот парень знает толк в живописи. Блестящая композиция. – Он склонился над лупой, время от времени немного поворачивая ее.

– Отлично же, правда? – сказал Билл, открывая ящик стола. – Но, честно говоря, я не думаю, что она произведет впечатление на президента. Слишком статичная, слишком спокойная. Требует слишком много вовлеченности от зрителя. Если президент собирается сделать щедрый подарок своей нации, ему нужно что-то более эффектное. Что-то… не знаю… агрессивное, в его духе. – Он положил на стол еще один диапозитив и подтолкнул его к Маргарет и Мику. – Вот почему я пытаюсь заполучить и вторую картину. Тоже Раден Салех, малоизвестная работа. Мне кажется, вот она-то его и заинтересует. Это как раз то, что он повесил бы у себя кабинете или в спальне, где соблазняет очередную девицу. Или даже выставил бы на всеобщее обозрение, в некотором смысле заявляя: «Я все еще полон сил».

Мик перевел лупу на новый диапозитив:

– Ого. Вот это вещь! Прямо вылитый Делакруа, только чуть грубее, более… приземленный вариант. Очень романтическая работа. Маргарет, посмотри!

Маргарет взяла лупу и заметила, как учащенно дышит Мик, глаза у него сияли, как у ребенка, который только что проснулся и обнаружил у кровати подарок.

На картине два льва и тигр терзали взвившуюся на дыбы лошадь темно-рыжей масти. Глаза лошади были полны ужаса. Всадник – белый человек – казался крошечным и беспомощным, но при этом до странности спокойным, словно смирился со своей судьбой. Маргарет стало жаль его – он не был таким жестоким, как его соотечественники на первой картине, и не заслуживал быть разорванным на части.

– Она называется «Нападение львов и тигра на всадника» и написана в парижский период, незадолго до возвращения на Яву. Это монументальное полотно, в жизни от него просто дух захватывает, почти три на четыре метра. – Билл раскинул руки, словно измеряя картину. – Я узнал о ней много лет назад от одного знакомого, с которым мы вместе обедали, и с тех пор пытался ее найти. Это заняло немало времени, но недавно я обнаружил ее в частной коллекции в Женеве. Мы ведем переговоры о покупке, и сумма, надо сказать, немаленькая. Владелец не горит желанием продавать, говорит, что это фамильная реликвия, но у всего есть своя цена, даже у семейной истории. Разумеется, сделка проходит конфиденциально, без участия прессы, аукционных домов и посредников. Ни покупатель, ни продавец, как говорится в таких случаях, не желают раскрывать свои имена.

– Понимаю, – сказала Маргарет. – Это как раз во вкусе президента.

Ее поражала безошибочная способность Билла угадывать самые низменные желания человека, предвидеть, что тот захочет увидеть или услышать. И она поняла, почему Билл когда-то привлек ее, – не потому что она попалась на его уловки, а потому что в этом они были похожи: оба умели добиваться своего, чтобы выжить.

– Единственный способ вернуть его на нашу сторону – это достучаться до его человеческих инстинктов, затронуть нужную струну в его душе. Никакая официальная помощь тут уже ничего не даст, поздно, мы не найдем общий язык. Его антиамериканская риторика зашла слишком далеко, он не может взять и отыграть назад. Но негласно мы можем постараться убедить его, что… представляем для него интерес. Нам плевать, что он заявляет в своих пылких речах, главное, чтобы он понимал, что мы можем быть ему полезны.

Билл, наблюдая за тем, как Мик сосредоточенно изучает изображение, машинально грыз ноготь. Его челюсть подергивалась. Маргарет вспомнила эту его старую привычку отключаться от внешнего мира, становиться задумчивым и отрешенным, будто никого вокруг нет, – он постоянно так делал в колледже, но она не видела его таким с тех пор, как он стал Биллом Шнайдером, видным политическим деятелем.

– Этот сукин сын должен клюнуть. Должен. Это… великолепно.

– Удивительно видеть тебя таким эмоциональным, Билл, – заметила Маргарет. – Ты же всегда такой хладнокровный, расчетливый, стратег до мозга костей.

Он пожал плечами и рассмеялся:

– Не знаю. Может, старость сказывается. Но эта картина особенная. Когда я ее увидел, так и застыл разинув рот. Стоял и смотрел как завороженный. В ней было что-то такое, что все мои прошлые достижения сразу показались ничтожными и бессмысленными. Она висела на стене этой роскошной старинной квартиры в Швейцарии и смотрелась там абсолютно неуместно. У меня возникло то же чувство, что и в захудалом зоопарке какого-нибудь захудалого городка, когда видишь могучего хищника запертым в тесной клетке, где он почти не двигается, потому что настолько ошеломлен, что не знает, что делать. Да, я, наверное, старею.

– Нет, не стареешь.

Они наблюдали за Миком, который поднес диапозитив к свету, все еще держа лупу у лица, как детектив в кино.

– Я хочу помочь тебе, Билл, честно, – сказала Маргарет, – но я должна найти мальчика. Он один в чужом огромном городе.

Билл встал спиной к Мику, загораживая Маргарет от его взгляда, и понизил голос:

– Послушай, я прошу тебя, помоги мне. Я не справлюсь без тебя. Никто в этом здании не справится. Ты – нейтральная сторона. Индонезийцы почти не считают тебя американкой. Ты для них практически своя. Я все устроил, тебе остается только провести нас во Дворец и организовать встречу с президентом. Нам нужно поговорить с ним лично. С его приспешниками что-то обсуждать бесполезно. Меня там ни во что не ставят, а кроме того, сейчас нужно быть предельно осторожными. Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки, а ты знаешь, я не разбираюсь в этих людях так хорошо, как ты.

Маргарет покачала головой:

– Нет. Ни в коем случае. Мне нужно найти Адама.

– Мы его найдем, не беспокойся. Дядя Сэм хоть и потерял авторитет в глазах президента, но в полицейских участках у него все еще есть связи. Мои люди вышли на след этого твоего Малуддина. Как только его обнаружат, найдут и мальчика. Мне жаль, что так вышло с Карлом, но он сбежал из больницы, и отыскать его я не могу. Совсем. А вот мальчика мы найдем, я знаю. – Он потянулся к ее запястью: – Обещаю, Маргарет.

Маргарет опять покачала головой и слегка отстранилась.

– Я же говорила, Билл, я больше никого здесь не понимаю. Когда я была, скажем так, сильнее влюблена в эту страну, я представляла, как люди думают, как чувствуют, как говорят. Иногда мне даже казалось, что я могу представить себе их сны. В какой-то период мне снились сны исключительно на индонезийском, и я тогда думала, что я одна из них. Но сейчас мне почти ничего не снится, а если и снится, то это, прости господи, моя мать. Я не принесу никакой пользы ни тебе, ни Соединенным Штатам, Билл.

– Речь не о пользе, Маргарет, ты не инструмент в политической борьбе. – Он снова коснулся ее руки. – Я прошу тебя как друга помочь мне. Да, конечно, на кону важные государственные задачи, но ты же понимаешь, картина сама по себе стоит того, чтобы рискнуть. Она должна вернуться на родину. А мальчика я найду, даже если ты мне не поможешь. Это не обмен услугами. Это не официальная просьба, а личная. Мне нужен кто-то обаятельный и проницательный, кто поможет мне пройти через это минное поле. Если я сунусь туда сам – если меня вообще пустят – и ляпну что-то не то, меня тут же прикончат.

– Я встречалась с президентом всего пару раз.

– Но он тебя запомнил. Он однажды спрашивал меня о тебе. «Что стало с той очаровательной сотрудницей фонда Форда? Она была такая приятная, да еще и говорила по-явански. Удивительно». Клянусь, именно так и сказал. Если ты появишься во Дворце, он нас точно примет.

Мик поднял голову. Он держал лупу в воздухе, словно какой-то символ.

– Я думаю, это отличная идея. Маргарет точно справится. У нее есть все, что нужно. Я могу пойти с вами для подстраховки, если нужно. Телохранителем, шофером, кем угодно.

Маргарет покачала головой, понимая, что всем своим видом выражает пусть неохотное, но согласие. Она вспомнила свои первые дни в этом городе, когда подобные вещи казались ей чем-то обыденным, даже не самой серьезной авантюрой, просто темой для разговора за обедом. О, я сегодня контрабандой пронесла во Дворец картину; а ты почему не говорил мне, что ведешь переговоры о поставках оружия; а ты знаешь, что такая-то спит с генералом как-его-там? И так каждый день. Она вспомнила, как бесстрашно носилась по городу, словно хотела его покорить, и не могла бы сказать, когда поняла, что это город покорил ее, а не наоборот.

– Это не сработает, – сказала она.

Разочарование было общим, Билл и Мик запротестовали.

– Твой план никуда не годится, Билл, – возразила она. Теперь она была в этом уверена. Она стала старше и утратила прежнюю смелость, но, с другой стороны, годы и страх кое-чему ее научили. – Насколько я понимаю, ты во Дворце персона нон грата, Билл. Тебе лучше не вмешиваться. Просто организуй все для меня, обзвони кого нужно, чтобы меня пропустили. Но я пойду одна.

– Ни за что, – возразил Мик. – Я пойду с тобой.

– Ты не понимаешь. Они не тронут одинокую безоружную женщину. Но как только появится внушительный белый мужчина, все изменится. Я выбью их из колеи – в этом и смысл, – но не буду представлять для них угрозы. Нужно учитывать, как азиатские мужчины воспринимают белых женщин и как взаимодействуют с другими мужчинами. Не смотри так скептически. Поверь мне. Я знаю, что говорю.

=♦=♦=♦=

Впервые увидев Дворец, Маргарет была поражена: грандиозный портик, белые колонны толще древесных стволов, огромные фонари из бронзы и стекла, свисающие с потолка, но главным образом запах – слабый аромат земли и травы, мешаясь с запахом застарелого кулинарного жира, создавал ни с чем не сравнимый азиатский дух, резкий, но отнюдь не неприятный. Поразило ее и обилие красно-белых флагов, куда ни посмотри, – флаги выстроились гордыми рядами на лужайке, висели между колоннами, покрывали столы, словно утверждая свою власть над зданием. Красный цвет был болезненно ярким, как свежая кровь. Маргарет злилась на себя за то, что пропустила официальные церемонии признания западным миром новой республики, ей досадно было вспоминать, как она бродила по Парижу, тоскуя по утраченной любви, которую, собственно, никогда и не обретала (какая глупость!), вместо того чтобы присутствовать при рождении новой нации. Ей казалось, что она лишилась чего-то важного, чего-то, частью чего была и что было частью ее самой. Повторять эту ошибку она не собиралась. И поэтому в следующем году была среди ликующей толпы, праздновавшей первый День независимости. Прошло несколько лет, прежде чем ее впервые пригласили во Дворец (на официальный прием для американских преподавателей и ученых, хотя повод для нее не имел большого значения), и она с радостью обнаружила, что это мероприятие было ничуть не менее впечатляющим. Она чувствовала себя как дома, наслаждаясь завистливыми и подозрительными взглядами соотечественников, пока весело болтала по-индонезийски с чиновниками и даже флиртовала с генералом ВВС.

Сейчас, когда они проезжали через металлические заграждения с колючей проволокой и тяжелые ворота, Дворец снова поразил ее, но на этот раз не размерами и не запахом, а своей чуждостью: она вдруг поняла, что никогда по-настоящему его не знала. Он по-прежнему выглядел монументально и благородно, но теперь казался неприступным, словно здесь действовал строгий свод правил – СТОП, не приближаться, МЕДЛЕННО, СЮДА, снимите шлем и очки, не заступать за линию, не разговаривать, не улыбаться, – которые во время предыдущих визитов ей как-то удавалось игнорировать. Это была уже не огромная игровая полоса препятствий, а место, где барьеры были слишком реальны. Шофер не обернулся, не пожелал ей удачи и даже не попрощался, когда она выходила из машины; он смотрел прямо перед собой, держа руки на руле, и отъехал сразу же, как только Маргарет захлопнула дверцу, оставив ее возле ступеней у подножия гигантского крыльца.

К ней вышел мужчина в серо-голубом костюме. Костюм был ему велик и болтался в плечах, делая мужчину меньше ростом. Он не протянул руку для рукопожатия, а изящно взмахнул ею, указывая дорогу. Шел он на полшага впереди, сохраняя дистанцию. Хочет держаться отстраненно, подумала Маргарет. Всем своим поведением он как бы говорил: «Я не горю желанием вас здесь видеть. Этот визит – лишняя головная боль, и мы мечтаем побыстрее от вас избавиться».

– Спасибо, что приняли меня так быстро, – сказала она. – Я постараюсь не отнимать много времени. Вы, должно быть, очень заняты. Приношу свои извинения за беспокойство.

– Не стоит извиняться. – Мужчина улыбнулся. – Мы никуда не торопимся. Добро пожаловать.

Это был обычный для азиатов способ сказать: ты начинаешь действовать мне на нервы. Уж это она, по крайней мере, понимала.

Куда ни глянь, повсюду были солдаты: несли караул у дверей или маршировали вдоль лужаек – парами и небольшими группами. Пожилые военные появлялись в коридорах и бесшумно исчезали за приоткрытыми дверями. Некоторые бросали на Маргарет беглые взгляды, но ни один даже не кивнул. Ее провели в роскошную приемную, где ноги сразу утонули в мягком ковре. Здесь стояли несколько кресел, обитых золотой камчатной тканью, и круглый стол с мраморной столешницей и резными позолоченными ножками. На одной стене висело большое зеркало, рама тоже была резной и позолоченной – казалось, что резное и позолоченное в этой комнате абсолютно все, – на другой стене были фотографии (в позолоченных рамках, естественно), запечатлевшие президента в День независимости, более подтянутого и бодрого, чем сейчас, тогда он был скорее революционером, чем матерым политиком. Маргарет ощутила трепет волнения, пробежавший по телу холодок, когда подумала про те полные надежд времена, когда будущее страны виделось светлым и богатым на возможности. Она вспомнила всеобщий гнев из-за Новой Гвинеи и собственное негодование, когда Голландия отказалась вернуть ее Индонезии, – Маргарет восприняла это как личное оскорбление, словно у нее самой что-то украли и не хотели отдавать. Когда президент объявил о намерении Индонезии вернуть Папуа, она расценила это как торжество справедливости.

– Пожалуйста, подождите здесь, – сказал мужчина в слишком большом костюме и скрылся за открытой дверью в дальнем конце комнаты.

Она уже тут бывала, сообразила Маргарет. Вид из окна был знаком – огромное дождевое дерево, чья крона закрывала собой часть лужайки, спускающейся к ограде, – но в прошлый раз комната была гораздо скромнее, меньше золота, никакого ковра. Да, именно в этой комнате она разговаривала с какими-то чиновниками среднего звена из министерства финансов, когда внезапно толпа расступилась и она оказалась лицом к лицу с самим президентом в безупречной форме, с медалями на груди, в темном галстуке и традиционной черной топи[57]. Он был ниже ростом, чем она ожидала, но это ничуть не умаляло его искристого обаяния. Он вел себя напористо, но не нахраписто, был убедителен в мельчайших жестах, и язык его тела казался простым: он стремился покорить всех, кто попадется на пути. Когда он пожал Маргарет руку и улыбнулся, она почувствовала шершавость его ладони и заметила шрамы от оспы на лице.

– А как вас зовут? – спросил он, словно они уже беседовали некоторое время и могли обойтись без церемоний.

Он говорил по-английски, и она, конечно же, ответила по-индонезийски:

– Маргарет Бейтс, очень приятно с вами познакомиться.

На самом деле она ответила не на стандартном индонезийском, а на яванском диалекте, призвав на помощь все свои скудные познания в нем. Говорили, что Сукарно невозможно застать врасплох, но тут он приподнял бровь и слегка склонил голову. Ей это польстило. И, прежде чем он успел как-то отреагировать, она продолжала по-индонезийски, зная, что в ее речи нет той неуверенности, какая обычно свойственна иностранцам. Жарковато сегодня, не правда ли, и дожди в этом году запаздывают, ну да ладно, не будем жаловаться, мы хотя бы не фермеры, которые выращивают рис, вот уж кому не повезло.

– Хм, какая необыкновенная женщина, – сказал он. – А мне говорили, вы американка.

– Не совсем так. Я родилась в Ириане. Первые годы моей жизни прошли в самых отдаленных районах Индонезии.

– Если верить западным источникам, вы родились не в Индонезии, а в самых отдаленных районах голландской Новой Гвинеи.

– Но любой здравомыслящий человек – любой, у кого есть представление о справедливости, – знает, что Папуа всегда принадлежала нам. То есть Индонезии.

Он улыбнулся.

– Вся беда в том, что она наша, но не принадлежит нам – по крайней мере, официально.

– Пока не принадлежит. Но я очень воодушевлена новостью о том, что президент намерен дать голландцам отпор.

– Вижу, вы не боитесь борьбы.

– Все зависит от того, за что бороться. Зачем мы сражаемся? С кем мы сражаемся? Мы всегда должны задавать себе эти вопросы.

Его темные глаза смотрели прямо.

– Мудрые слова. Сражение – путь к обретению благородства души. Благородство – путь к порядку. Порядок – путь к миру. Но иногда сама борьба становится, как бы это сказать, самоценной. А иногда, – он сделал паузу и еще раз улыбнулся, – эта борьба заставляет чувствовать себя живым.

– Жизнь – это борьба, – пожала плечами Маргарет. – Без борьбы нет жизни.

Теперь он рассмеялся, и морщины на лице стали глубже.

– Какая вы удивительная американка.

Он задержал взгляд на ней, отходя, и она гордо вскинула подбородок. Потом она долго чувствовала себя окрыленной и опьяненной чем-то, чему не могла дать названия, и это ощущение не покидало ее несколько дней, а может, и недель.

В приемной изменилось практически все, даже запах. Раньше здесь витал приятный, чуть затхлый, но гостеприимный аромат еды и дерева, теперь же Маргарет чувствовала лишь слабый запах шерстяного ковра. Она была уверена, что на стене, где теперь находилось зеркало, раньше висело резное панно работы тораджа, а еще она не помнила эту венецианскую люстру (на месте которой тогда явно были простые стеклянные фонари). Она сидела и терпеливо ждала, машинально поглаживая пальцами конверт с двумя диапозитивами.

В дверном проеме в дальнем конце комнаты появилась фигура. Это был не ее провожатый в одежде не по размеру, а куда более молодой мужчина в элегантном костюме, напоминающем военный мундир – не совсем форма, но и не совсем гражданская одежда, с погонами и нагрудными карманами, придававшими ему вид какого-то авантюриста. На лацкане был приколот цветной значок, похожий на военную награду, но Маргарет не могла определить наверняка, в таких вещах она разбиралась плохо. Шагал он стремительно, держась по-военному прямо и ускоряя шаг по мере приближения.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, – сказал он. – Я адъютант президента. Здравствуйте, рад с вами познакомиться. К сожалению, возникло небольшое затруднение. Вчера произошел инцидент. – Он улыбался и при этом хмурился, умудряясь выглядеть и невозмутимым, и обеспокоенным одновременно. – В связи с этим график президента был изменен.

– Боже мой, видимо, что-то серьезное. Где это случилось?

На его лице снова появилась эта хмурая улыбка.

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Угроза безопасности на официальном мероприятии с участием президента, совсем недалеко отсюда, прямо в центре города. В отеле «Ява». Это доказывает, что такое может случиться где угодно. К сожалению, в последнее время на улицах Джакарты неспокойно. Мы вынуждены серьезно относиться ко всему, даже к мелочам.

– Но где же президент? И значит ли это, что я его сегодня не увижу?

Адъютант улыбнулся, на этот раз не хмурясь:

– Извините, но он… задерживается.

Она изобразила такое же двойственное выражение лица в ответ и медленно поднялась:

– Очень жаль, потому что я принесла президенту нечто очень ценное, нечто такое, что его непременно заинтересует. Подарок от американского народа.

– Президент не принимает подарки от Соединенных Штатов Америки. – Улыбка не дрогнула.

– Я понимаю. Но я сказала, что это подарок от американского народа, от простых людей, его друзей. Я не говорила, что это подарок от президента Соединенных Штатов.

Адъютант заколебался, его улыбка померкла.

– Не вижу разницы.

– Вот. Посмотрите сами. – Она достала из конверта оба диапозитива и протянула ему один. – Уверена, вы воздадите ему должное.

Он поднес диапозитив к свету и принялся поворачивать его из стороны в сторону, словно ребенок, разглядывающий новую игрушку. Он понятия не имеет, что это такое, подумала Маргарет.

– Это очень редкая вещь.

Он промолчал и посмотрел на нее с нарочито высокомерным видом, который, как догадывалась Маргарет, выдавал, что на самом деле он ничего не понимает.

– Это нечто важное для индонезийского народа.

– Не вам решать, что важно для индонезийского народа. Думаю, я бы узнал то, что действительно представляет для нас ценность. – Он опустил диапозитив, протянул ей и слегка повернулся, словно собираясь уйти.

– Эта вещь прежде всего дорога самому президенту, – быстро сказала Маргарет. – Ее красота и ценность могут быть не столь очевидны. Возможно, ни вы, ни я ничего в ней не увидим, но президент увидит. Только он может судить об этом. Я бы не отважилась решать за него. А вы? – Она не стала забирать диапозитив, он так и остался в почти неподвижной руке адъютанта, крошечный и невесомый.

– Не думаю, что это что-то важное, – сказал адъютант, глядя на полупрозрачный квадрат, зажатый между большим и указательным пальцами.

Маргарет пожала плечами и слегка склонила голову, словно смиряясь. Она сделала полшага назад, показывая, что тоже готова уйти:

– Хорошо. Решать вам, я понимаю. Но, пожалуйста, не забывайте: то, что цените вы, необязательно ценит кто-то другой. Красота, благородство и все те неосязаемые материи, которые так важны яванцам, к сожалению, недоступны нашему, западному пониманию. В этой картине столько красоты. Я думала, вы – вы ведь яванец, правильно? Да, я так и догадалась, – в общем, я предполагала, что вы это увидите. Но я выполнила свой долг, а вы – свой. Думаю, нам пора прощаться.

Адъютант несколько раз моргнул, глядя на Маргарет. Потом встряхнул рукой, посмотрел на часы.

– Следуйте за мной, – сказал он. – Даю вам три минуты, не больше.

Они вышли из приемной и быстро направились по узкому коридору, казавшемуся темным, несмотря на множество окон вдоль стен. За окнами виднелся ряд плохо прижившихся молодых саженцев, их листья уже начали скручиваться, сохнуть и опадать на голую землю. В коридоре было жарко и душно, окна здесь, похоже, давно не открывали. Маргарет поспевала за молодым человеком, стараясь не отставать. В одном из кабинетов все сотрудники были в светлой форме цвета хаки, что наводило на мысль о сборах в какую-нибудь дальнюю экспедицию, они даже не обратили на Маргарет внимания, не отрываясь от своих карт, пишущих машинок и канцелярских шкафов. На столах стояли полупустые бутылки фанты и переполненные пепельницы, Маргарет успокаивал исходивший от них аромат кретека. На одной из стен висела незамысловатая картина маслом – вулкан, окутанный облаками, – а национальный флаг, небрежно приколотый к деревянной доске, трепетал по краям от слабого ветерка, который создавал потолочный вентилятор. Они прошли через что-то вроде прихожей, заставленной почтовыми мешками и чемоданами, и наконец попали в другую комнату с окнами, выходившими все на ту же просторную лужайку с фонтаном вдали. Трое мужчин в серой военной форме сидели за столом, над чем-то тихонько посмеиваясь между собой; когда Маргарет вошла, они подняли головы. У одного из них на лацкане было множество медалей.

– Кто это? – спросил он.

Маргарет сразу узнала президента. Годы его не пощадили, лицо обрюзгло, несмотря на то что губы были плотно сжаты, словно в вечном противостоянии миру. Следов оспы на щеках стало как будто больше, и он заметно поправился. Когда он заговорил, Маргарет больше не ощущала той ослепительной энергии молодости, которая когда-то исходила от него, нахмуренный лоб придавал ему скорее растерянный, чем сердитый вид.

– Это, э-э, та самая американская гостья, о которой я говорил, – ответил адъютант.

– Я же сказал, что не расположен принимать посетителей. – Президент медленно поднес к губам изящную фарфоровую чашечку. Его губы неуверенно потянулись к краю чашки, и он сделал нерешительный, громкий глоток, не глядя на Маргарет.

– Обещаю, это займет всего пару минут, абанг Карно. – Она заговорила по-явански так четко и спокойно, как только могла, и, услышав свой голос, подумала, что он принадлежит не ей, а кому-то другому, давно забытому. – Для меня честь снова видеть вас.

Все трое мужчин за столом теперь изучали ее. Президент пристально посмотрел ей в глаза, и на его губах появилась тень улыбки.

– Старость – страшная вещь, она стирает память. У меня всегда была отличная память, но я не могу вас вспомнить. Удивительно.

Его голос был по-прежнему ясным и сильным и звучал, пожалуй, чуть глубже, чем раньше, но уже не вызывал у Маргарет прежнего восторга.

– У вас много забот, много людей, которых нужно помнить. Не стоит тратить время на одного-единственного человека.

– Каждого человека стоит помнить.

– Я принесла вам кое-что. – Маргарет указала на конверт, который все еще держал адъютант. – Это подарок от моего, гм, народа в знак доброй воли и дружбы.

– И кто же ваш народ? Вы говорите так, словно родом из предгорий Мерапи, но явно не имеете в виду жителей Центральной Явы.

Мужчины за столом рассмеялись, и Маргарет позволила себе улыбнуться.

– К сожалению, нет. Я говорю о добродушном и честном американском народе. Не так давно вы сказали, что если Америка предложит вам миллиард долларов, а Советы – буханку хлеба, вы возьмете хлеб, потому что он будет подарен с любовью. Многие из нас поняли, почему вы так сказали. Но нам было и обидно, потому что среди нас есть те, кто очень любит вашу страну.

Президент широко улыбнулся, и Маргарет почувствовала холодок приятного волнения.

– Но моя страна – ваш враг. Я – ваш враг, я опасен для вашей страны. Разве не так?

– Не знаю. Пусть об этом судят политики, а не простые люди вроде меня. Но даже если это и так, разве мы не должны любить врагов своих?

– Эта женщина говорит как индонезийка, а не как уроженка Запада, – сказал президент, обращаясь к своим собеседникам. – Правда? (Те кивнули и улыбнулись.) Кажется, я вас вспомнил.

Он взял конверт и легонько встряхнул, вывалив содержимое на стол. Пальцы уверенно потянулись к первому диапозитиву – по-видимому, он уже знал, что там. Он поднес его к глазам на пару секунд и молча опустил.

– Понятно, – сказал он, аккуратно убирая диапозитив обратно в конверт. – Вы дарите нам то, что и так наше. Скажите, как можно подарить вещь, которая уже принадлежит другому?

– Никак. Это невозможно.

Его улыбка была обаятельной, но строгой.

– Значит, подарка нет.

– Подарок – не картина сама по себе, не физический объект. Подарок – это передача того, что по праву принадлежит вам, восстановление справедливости. Кто-то может сказать, что это не подарок, а просто возвращение к истинному порядку вещей, но мы с вами знаем, что в нашем мире для такого поступка нужны мужество и немалая доля великодушия.

Президент посмотрел на своих коллег и адъютанта:

– И как же нам поступить?

Они нервно улыбнулись, не зная, что ответить.

– Полагаю, вы посмотрели на «Арест принца Дипонегоро», – продолжила Маргарет. – Взгляните, пожалуйста, на второй диапозитив. Он специально для вас.

Не сводя глаз с Маргарет, президент нащупал оставшийся на столе диапозитив и, даже поднеся его к лицу, продолжал смотреть не на него, а на Маргарет. Она почувствовала, как участился пульс, сильнее забилось сердце, зазвенело в висках, и улыбнулась. Его взгляд медленно переместился на темный квадратик между большим и указательным пальцами, и он стал изучать диапозитив, не меняясь в лице. На долю секунды поднял глаза на Маргарет и снова вернулся к картине. Все это время он оставался неподвижным и даже не моргал.

Рассказывали, что Сукарно обладал феноменальной способностью к концентрации и мог читать по-голландски задом наперед – точнее, в зеркальном отражении. Такое умение, по слухам, он отточил еще подростком в Сурабае, где пробирался в проекционную кабину кинотеатра и смотрел фильмы из-за экрана, прячась от голландцев, занимавших лучшие места. Маргарет так и не узнала, правда это или один из множества мифов о нем. В этой стране нужно довериться мифам, смириться с неопределенностью, отказаться от логики – этому она научилась еще в детстве и легко вернулась к прежним привычкам, когда приехала в Джакарту взрослой. История про фильмы, по ее мнению, походила на правду. Ей нравилось представлять юного Сукарно сидящим за киноэкраном – это, должно быть, напоминало ему о любимом яванцами театре теней и давало ощущение контроля. Он не был смышленым бедняком, каким его представляли мифы, он обладал некоторой властью уже тогда. Сам он видел иностранцев и понимал, что они смотрят, а они не видели его. И хотя эти глаза теперь стали старше и казались меньше на располневшем лице, Маргарет все еще видела в них юношескую напряженность взгляда.

Президент откашлялся, но так и не пошевелился. За его спиной, на буфете, стояла фотография в рамке: он сам и президент Кеннеди. Они сидели на заднем сиденье кабриолета, широко улыбаясь. На размытом фоне – по-видимому, это был плац – выстроились курсанты, их белые перчатки и ремни ярко выделялись на фоне темной формы.

– Этого… – тихо начал он, не отрывая взгляда от диапозитива, – кажется, этого я не видел. – Он снова прокашлялся. – Не помню.

Он моргнул, вглядываясь в диапозитив, – раз, другой. Лоб прорезала легкая морщинка, глаза увлажнились, словно от попадания пылинки.

Маргарет хотела прервать молчание, но не находила слов ни на индонезийском, ни на английском. Она снова посмотрела на снимок. Ветер трепал волосы Кеннеди и заставлял его щуриться; взгляда Сукарно Маргарет поймать не могла, потому что на нем были современные солнечные очки, сочетавшиеся по цвету с безупречно черной топи. Два президента выглядели как школьник на прогулке с модным, но строгим дядюшкой, оба старались казаться веселыми, хотя им особо нечего было сказать друг другу. Это было то самое воодушевление, которое изображают, когда сказанное одним ничего не значит для другого, и, чтобы избежать неловкости и не испортить друг другу день, обе стороны изо всех сил стараются радоваться, но притворная радость оставляет только чувство опустошения и растерянности, потому что каждый думает: «Я должен знать, каково это – быть по-настоящему счастливым, но я не знаю».

Президент еще несколько раз моргнул, глядя на картину, а потом опустил диапозитив и бережно убрал обратно в конверт.

– Боюсь, время подарков уже ушло, – произнес он. Маргарет хотела возразить, но он продолжал: – Были годы, когда эти – как бы сказать – эти отношения между нами, между нашими странами, могли бы сложиться иначе. Мы могли бы даже полюбить друг друга. Возможно, нам тогда так и казалось. Мы дарили друг другу множество подарков. Тогда мы были куда моложе и куда глупее. А теперь, боюсь, то время ушло.

– Может быть, – начала Маргарет, сделав глубокий вдох, чтобы голос не срывался, – может быть, это была не глупость, а способность надеяться.

Президент взглянул на нее, выражение его лица неуловимо изменилось, став жестче, уголки губ дрогнули будто в насмешке. Но когда он наконец заговорил, тон был ровным.

– Надеяться. Американцы вечно твердят о надежде. Сейчас вы надеетесь, что я окажу вам какую-то услугу. Так?

Маргарет промолчала.

– Когда жители Запада дарят подарки, они ждут ответной любезности. Азиаты же, получив подарки, немедленно думают, как отплатить за доброту. Так что, в сущности, наши подходы прекрасно уживаются вместе, хотя это не всегда справедливо. Вот почему я не могу принять ваш дар – мне нечем ответить вашей стране. А теперь мне пора вернуться к своим обязанностям главы государства. Было приятно увидеться с вами.

Он пододвинул конверт к краю стола, и молодой адъютант подхватил его и вручил Маргарет, одновременно легонько взяв ее за локоть, чтобы выпроводить из комнаты.

– Прошу вас, – сказала Маргарет, опять поворачиваясь к президенту, – вы не хотите ничего дарить моей стране, и я это понимаю. Но не могли бы вы подарить кое-что мне – всего лишь каплю доброты? Мне нечего вам предложить, я могу только умолять вас о помощи.

Президент поднял брови.

– Я смиренно прошу помочь мне.

Он кивнул:

– Говорите.

– Мне нужно найти в этом городе одного человека. Он пропал. Может, его забрали солдаты, а может, и нет. Никто ничего не знает. Он голландец по рождению, но гражданство у него индонезийское, и я боюсь, что его вышлют.

– А, een Nederlander, – произнес президент и рассмеялся своим медленным, бархатным смехом. В руках у него уже была сигарета из серебряной коробки на столе. – По вашему голосу я понимаю, что вы его любите.

У Маргарет зашумело в голове, ее бросило в жар. Она кивнула:

– Можно и так сказать.

Он какое-то время пристально смотрел на нее, потом перевел взгляд на своих соратников; тонкая сигарета почти терялась в его толстых пальцах. Он покачал головой и улыбнулся:

– Как я уже сказал, время подарков ушло.