Новый дом на Лаврентьевской Максиму Андреевичу Грибову пришлось строить в спешном порядке. И в каменном особняке с колоннами на углу Введенской места хватало. Так и мыслил прежде: в Большом доме станет доживать свой срок с дочкой-последышем и семьёй сына – старшие-то дочери отделены и давно в своих малых гнёздах. Свадьбу сыну сыграли широкую – не на всю, но на пол-Москвы. Невестка Евлампия – из своих, из знаменитого старообрядческого рода Рябиновых, купцов состоятельных, почётных граждан города. Из своих, к тому же в разуме не откажешь и красоте, а поди ж ты – породнились, да не сошлись.
С первых дней перехода в мужнину семью Лампа стала заводить собственные порядки. И ладно бы новые приказы кухарке да блюда мясные в мясопуст. И ладно бы новые приказы управляющему да переклейка обоев и афиш домашних спектаклей в пост, когда утихомириться, умериться и молитвы усилить надо. И ладно бы свои комнаты обновляет ярким колером да вдруг оранжерею заказала из заморских деревьев вдоль парадной мраморной лестницы: дома словно в джунглях живёшь. И смех её заливистый – напоказ, и платья полупрозрачные – всё как-то уладить можно. И англоманство её перетерпеть. Но в доме замельтешили чужие люди: ежедневно кто-то с визитом налаживается, да с продолжительным.
То из Петербурга прибыл знаменитый «лунный» поэт и завывает с фонтана в саду пустобрёшки, называя их сонеты. То художник развешивает в гостевой зале мазню, про какую говорят «беспредметная живопись», «цветографика», «исчезающий фон» – а там на самом деле просто зелёным по белому полоса проведена, выходящая за рамки полотна, на что намеки – ум сломаешь. То объявились музыканты, квартет из трёх скрипок и фагота, пиликает весь световой день и ночью те же трели. Фойе ей расписывает приглашённый чухонец, какого весь «вертеп» Лампы кличет Бармалеем. Может, из-за внешности, хотя с них станется, и без причины человека обзовут. Один ходит с подведёнными глазами, другой трубку курит и пыхтит, как четырёхпалубник на Оке, третий, в монокле и котелке, напускает символического туману и предлагает служить литургию на птичнике. Хуже того, собираются в будуаре у Лампы на спиритические сеансы. Разговоры ведут о шамбале, индо-русском магните, о мистике. И вот такая чехарда из пиитов, суфражисток, теософов, медиумов и прочих спиритусов лишь нарастала. Чертовщина в чистом доме – это как вынести?!
Причём какофония беспрерывна: то перестройка и ремонт, то колоратура, то охота в английском стиле, то карнавал, то костюмированный бал. Всех приезжих Лампа заселяет во флигель, а кого-то даже в гостевое крыло. Чужие в доме – мука для старообрядца. Илюшу закружила: не вникает тот в дела фабрики. Старый хозяин молодому свободу дал – на, управляй, а молодой сперва бойко взялся, а после женитьбы манкировать начал, предпочитая фабричной рутине семейный отдых на Лазурном Берегу. Но отец сам желал скорее сына женить, потому как одно время задурил сыночек, повадился к Иде. Его у Иды застал доктор Спасов, лечивший одну из тамошних девушек. Вот и пришлось срочно искать хорошую партию наследнику. Сосватали быстро, молодые шапочно знакомы оказались. Ну а тут два достойных семейства сговорились, поручкались и отыграли свадебку с венчанием.
От катавасии, разрушившей грибовский устоявшийся распорядок, Максим Андреич и решил съехать, перебравшись вниз с пригорка. Не наверху остаться, не сыну землю отчуждить, а самому спуститься с холма. Мысль отселяться пришла в короткий день молодой зимы: вот так, крадучись в собственном доме, да проживёшь свой век? Уже на следующее утро в ресторане «Прага», за несколько лет до того отреставрированном этим модным московским архитектором, по-деловому обстоятельно обсуждали с Львом Кекушевым проект нового дома. Выбор пал на деревянное строение: иные варианты Грибов отверг – каменное здание быстро не возведёшь. А двухэтажный деревянный обещал архитектор выстроить меньше чем за год при условии, что все согласования на постройку утрясёт сам заказчик. И что там тех согласований, земля-то своя, прежде свёкру Грибова принадлежавшая и взятая за Агнией-старшей по приданому. Разгороди сад и на спуске к Хапиловке, втекающей в Яузу, возводи новостройку. Архитектурный проект в Городской управе утвердили в три недели – невиданные сроки. В одном месте участок просилось спрямить. Грибов давно хотел выкупить узкий длинный мыс чужого землевладения – пустыря вдоль ручья. И выкупил. Недёшево, но без промедлений, и берег у Хапиловки в месте, примыкающем к ограде грибовского сада, где узенькая река почти уж в ручей истончилась, стал собственностью суконщика. Вот за ту спешность договора на честном слове – честь выше прибыли, за оформление бумаг постфактум – и был Грибов обязан соседу Протасу Иванычу Жёлудю. Да не знал, что задолжал так надолго и так неотвязчиво. Бумаги выправили, расчёт произвели, а с лица соседа всё не сходило выражение: облагодетельствовал суконщиков.
Архитектор предложил сперва проект коттеджа в американском стиле. Побывав же на месте, сам отверг и загорелся новой идеей: строить на сохранившемся каменном остове на спуске к ручью, в глуши сада. Горение архитектора передалось и заказчику; план единогласно утвердили: быть полукруглому деревянному дому, внешне напоминающему храмовое здание. Не в том дело, что Грибов возгордился и в церкви жить удумал. А в том, что старинные карты, какие удалось раздобыть, и остов в саду прежде будоражили воображение догадками о древнем сооружении на том месте. Не церковь ли тут стояла в прошлом? А может, в пользу круглой постройки взял архитектор довод о вечности и непроницаемости круга. И птица гнездо круглым вьёт, и башни древние сторожевые круглыми ставили.
По внешнему устройству идея архитектора хороша: три крыльца в дом, одно на фасадной стороне – парадное с двумя сходами: в сад и к уличным воротам; второе и третье крылечки по боковым сторонам тыла: со входами в привратницкую и в людские со двора, от конюшни и оранжерей. Открытая терраса опоясывает дом, и по ней можно почти весь первый этаж обойти по кругу. Лев Николаевич представил план, по какому под домом заложат глубокие подвалы для кладовых, под кухню и угольное хранилище, а внутри, на первом этаже, с парадного крыльца можно будет попасть в переднюю с выходом сразу в три стороны: в приёмную, кабинет хозяина и гостиную залу. Хозяйская половина отделена от людских площадкой малой лестницы, ведущей на второй этаж в комнаты свояченицы и дальше – в девичью под чердаком. Свояченица хоть и фыркала недовольно на малость отведённой ей площади, да усугублять недовольство не стала: как-никак, две жилые комнаты, собственная ванная и гардеробная к тому.
Главное украшение дома – зал с камином, расцвеченным майоликой, с резными встроенными буфетами, и парадная двухмаршевая лестница с забежными ступенями, а после поворота с площадки каждая ступень под шаг – для удобного подъёма. На переходе лестницы под потолком – фриз расписанный, точь-в-точь берег яузский напротив, и над площадкой на мощной цепи – люстра с открытыми плафонами по кругу. Всё продумано и облюбовано. В убранстве дома много стекла, узорчатых витражей, резного ореха и морёного дуба светлых тонов. Дом вышел лёгок, воздушен, изящен – словно просторная дача в черте города. Архитекторский принцип в действии: преобразование изысканного в полезное. И притом в доме устроены новинки технического прогресса, добравшегося из западной столицы до кондовой, запаздывающей Москвы: фильтрация воздуха на водорослях в приточной и вытяжной вентиляции, продувочные окошки с латунными решётками в полах комнат, водопровод и паровое отопление, так ловко задуманное, что и три камина с изразцами – в зале, в кабинетах хозяина и хозяйки – оказались больше украшением, баловством, а не обязательным устройством обогрева. Крышу устроили из меди с дальним прицелом. Медь на солнце нагревается и снег на себе плавит, давая ему плаксиво стекать в капельник по изломанным, изогнутым бокам медного листа. Окна громадные, от потолка до полу, рамы двойные с расстоянием в полуаршин на запорах из латунных штырей. По старинке проложили между брёвен пух и обрезки ткацкого производства, остальное – в новинку. Даже трубы отопления внутри спрятаны – ни одной, по комнатам походи, не отыщешь. Здание вышло тёплым, без щелей, безукоризненным и современным настолько, что получило одобрение не следившей за стройкой, но поражённой увиденным невестки. Но не отдавать же ей и второй грибовский дом?!
Грибов с архитектором поспорили лишь однажды. Из-за обустройства отопления. Максим Андреич настаивал на печном. Аммосовки ставить не хотелось – больно гудят. Отвергли и утермарковские печи – греют слабо. Тогда и вышла идея у Льва Николаича с паровым отоплением на водяных котлах. Подвальная печь топится угольными брикетами, она же десять котлов заводит в работу. Нагретый пар поступает по трубам в помещения двух этажей и цоколя. За котлами приставлен смотреть Влас Асинкин – паровое отопление безопасное, да всё же осторожную руку и Бог поощрит. Три помещения истопника: печное, жилое и котельная отгорожены от иных камор дома громоздкой металлической дверью на заклёпках с ручкой-винтом, как на военном крейсере. Поддерживать температуру и следить за исправной работой десяти котлов – десяти чугунных машин-великанов – допущен знающий, надёжный мастеровой, к которому в доме особое отношение: и в силу серьёзности его работы, и в силу самоволия его. Упрямство Власа выдают и узкий лоб под скошенной чёлкою, и аккуратные усики, и медлительная походка вразвалочку, будто у не признающего земли матроса. Влас знает себе цену, всем удался: и ликом, и фигурой, и умениями. Котельная такому ферзю не под стать, но на фабрику вернуться – не резон. Не забылась давняя история, из какой выручил его сам Грибов.
Но как бы хорош дом на Лаврентьевской ни вышел, он сильно уступал в роскоши дому на Введенской. Большой дом стоял на горке и с высоты холма нависал над Малым. У Малого дома нет бильярдной, нет курительной комнаты для гостей, где стены расцвечены гобеленами со сценами охотничьих баталий. Большой дом роскошен от бронзовых ручек дверей в виде птичьих лап, держащих хрустальные шары, от венецианских зеркал, украшений из муранского стекла до бархатных перил лестниц и завидного по редкости сортов розария в курдонёре. И сама хозяйка Большого дома роскошна: изысканной красоты молодая женщина с неизменной свитой, какую зовёт «мой вертеп». Вечерами дом этот светится всеми окнами трёх этажей, словно в него съезжаются на бал. А днём на его крыше можно увидать белого ангела-трубача, балансирующего на шаре. Ангел-трубач, как флюгеру и положено, крутится в разные стороны и трубит свой ангельский призыв, раскрыв белые крылышки за спиною: «Мир свету, мир свету!»
На Введенской площади от храма вниз к реке пущено электродуговое освещение. На Лаврентьевской кое-где газовые фонари светят. А в тупике у Преображенского кладбища и вовсе керосиновое освещение осталось – обычное дело для старушки-Москвы, не поспевающей за столицей: всё несочетаемое в себе сочетать. Но у входа в новую усадьбу Грибов выправил-таки столб с электрическим дуговым светом, правда, покрывает он лишь въезд в ворота Малого дома, а до террасы с крылечками не достаёт. Но и тот столб – зависть соседей всего Яузского квартала Семёновской заставы. До 1914 года городское электричество неуклонно распространялось от центра до окраинных московских улочек, Мясницкая вон лет двадцать, как светится электричеством. Да с войной проведение тока по городу застопорилось, стройки поутихли, мостовые зияли выбоинами. Теперь бывают перебои тока, значит, и на те улицы, где стоят бесполезные в такие дни столбы электроосвещения, возвращаются вечера под свечами. Возвращаются уютные, но тревожные вечера.
Бестолковыми разговорами засыпано всё время дня. Газеты несут чепуху, сосед раздувает газетные слухи, у мясника в лавке сборище болтунов – вышел, как в вязкой паутине, наказав привезти телятину на дом, терпения не хватает слушать вздор. Нарушил привычку мясо выбирать самому.
Не выношу праздных разговоров. Изнываю от них и ощущаю удушье. Если подобный бытовой разговор застаёт в клубе, в собрании, молча ретируюсь. На фабрике в своём присутствии не дозволяю чинам бесполезно сотрясать воздух. И дома избегаю такой вероятности, точно зная, от кого её ждать. Однажды всё же попался, и мне надолго хватило. Лежал в кабинете по нездоровью: жар, в горле хрипы. Макрина взялась ухаживать за мною и двое суток подряд так деятельно окружала заботой, что я жутко на себя злился, кой чёрт меня понёс в дачных Вишнях на утиную охоту. Полазал-то с собаками по болотцу с полчаса, никого не подстрелил да ноги вымочил. И вот прикованный за то призрачное удовольствие к кабинетному дивану недугом должен теперь выслушивать несусветную чепуху. Макрина, видя, что я в дремоте, телефонировала своей приятельнице провизорше. Разговор о стрептоциде и припарках быстро перешёл к случаям ангины у них обеих, потом каким-то кульбитом к вязаным носкам, шпилькам, бретелькам, резинкам для чулок и прочим гнусностям. Сперва я пытался забыться, отвлечь себя думами о задержке поставок сырца из Голутвина, не помогло. Рюшечки и воланы проникали в мысли о поставках, вытесняя их с упорством пастушьей собаки, выпроваживающей овец на выгон. Пробовал погрузиться в неувязки свежей программы Партии прогрессистов, зазубривал на память спорные места, чтоб после обсудить их с кумом Рябиновым. Но, увы, голос твоей сестры, моя Агница, способный с десяти шагов распилить полено, долетал до слуха и сознания прежде моих собственных мыслей о сырье и политических партиях.
– Он чересчур болезненный. Да, закалённый, да, но болезненный. Предположу, что кутил на сквозняке. Да нет, в каком-нибудь модном ресторане. Да, да, и я так же – чуть сквозняк по ногам, предпочитаю надевать чесучовые кремовые чулки, нет, нет, те, любимые синие, плутовка горничная, кошмар, затеряла в стирке, так из дюжины прочих пришлось выбрать зеленые, натягивала с трудом сперва левый, и дело не в тучности, просто приняла неудобную позу, но сейчас, милочка, я дам вам совет, как запросто справиться с узким чулком и не порвать его, вы сперва скатываете весь чулок, а нацепив его на пальцы, оттягиваете вперёд и оставляете мысок свободным, потом раскручиваете на стопу, голень, икру, на бедро, ну, если у вас, милочка, хватает чулка до бёдра…
Я мысленно нарисовал зелёную дамскую ногу до бедра и ужаснулся тому, что весь рассказ в подробностях повторится на правой ноге.
– О ужас, кажется, мой больной не дышит, странно притих, словно умер, да, да, он такой болезненный… Так вот, милочка, затем берём правую ногу…
Тут удушье ко мне подошло так близко, что я захрипел, стал разъярённо срывать повязку с горла и, откинув плед, готов был выдворить трещотку из кабинета вместе с аппаратом. Но зашла проведать дочь, и под ласковым её взглядом гнев мой испарился. А Макрина спешно договаривала с провизоршей о стрептоциде и кислородной подушке, так и не поняв причины моего удушья.
На будущее предпринял некоторые меры безопасности и уж не попадался так беспомощно в заботливые руки твоей сестры, распускающей добросовестные слухи.
Представь, нынче декорации Лампе делает некто Судейкин. Ты не знаешь его. Зато точно помнишь громкое столичное дело об убийстве жандармского подполковника двойным агентом на конспиративной квартире. Убитый тогда подполковник Судейкин – отец нынешнего подрядчика-художника, а двойной агент-убийца прописан в рассказе у Конан Дойла. Твой любимый английский автор вставил его в рассказ, кажется, о золотом пенсне. Недурно. Но сыщицкие истории я, как помнишь, принимаю лишь вместо снотворного от бессонницы.
Что же наша барынька? Лампа затеяла костюмированный бал. Не на дому ставит, слава Господу – отвёл, а в театре у наших «кукольников»-Бушиных, в Народном доме на Введенской площади. Как всё переплетено: театр стоит на пригорке возле храма. Ещё бы цирк-шапито под колокольней разбили. На премьеру с декорациями столичного Судейкина обещались быть Хлебовы и Лещовы.
Конечно, мы философских факультетов в Гейдельберге не кончали. Оригинальностью не отличаемся, простоваты. Наша образованность доморощенная. Мы недоучки, чем не гордимся, а виноватимся. Но как назвать тех, что на старообрядца глядят, как на макаку? С недоумением спрашивают: «Вы и гимнастику признаёте? И Конан Дойла читаете? И вояжи на Лазурный Берег совершаете?» Отчего же мне гимнастикой не заниматься или про сыщиков не читать? Отчего же не бывать на море, коли плавать умею? Право слово, мы будто экспонаты музея древностей. Ещё бы спросили: «Вы и зубы чистите?»
Я в интеллигенцию или в аристократию не рвусь. Мне и моё место любо. Но и к экспонатам, к туземцам приписывать меня не надо за сорочки, подвязанные витым ремешком, за лестовку в руке, за кафтан с тремя «барашками» назади в посадках. Это не я туземец. Это они конкистадоры.
Сегодня обратно расспрашивала Огонёк, как маленькой её чуть не растоптала лошадь. Ведь наизусть знает, а прилипнет – не отодрать: характер навроде твоего. Сели в качелю под дубом, и стал в который раз рассказывать. Помнишь, предприняли поездку на вакацию, убегали от неверного московского лета. Ездили к морю, на твой пленэр, милая моя художница, в кавказские горы, где расположились на пикник. Горная река обтекала с двух сторон наш крохотный островок в ущелье. Дети ныряли в ледяные «ванны» между камнями, визжа от восторга. Дамы суетились на берегу, импровизируя стол. Я рубил сучья для костра. Няня следила за маленькой Агнией, накупавшейся, дрожавшей под одеялкой на циновке. И надо было ей, няньке, упустить туфлю! Быстрое течение подхватило и понесло. Это приключение всех нас развлекло – догнать, да куда там, впереди крутой порог и вода вниз метров на пять хлещет потоком. Горы невероятно размягчают душу, восхищают фантазийностью Всевышнего.
А тем временем с гор иноходью спускался всадник-абрек, зная здесь единственный брод. И когда мы повернулись от уплывшей туфли на дробный стук, то копыто оказалось занесено над головкой девоньки, нашего последыша, укрытой бязевой одеялкой. Помню своё холодное сердце в тот миг, оно стало студёнее горной воды у босых ног. Крики детей, вопли женщин, твой обморок… Медленные секунды ожидания смерти. Но лошадь оказалась умнее людей – дала в сторону и проскочила, не задев дитя на циновке ни передними, ни задними ногами. Всадник стукнул её коротким хлыстом по крупу и обернулся на нас. Человек тот, с берданкой за спиной, с обмотанной тканью головой, через прорезь для глаз окатил нас таким презрением, что я мигом почувствовал всю нашу городскую беспечность, глупость перед неуправляемой мощью природы. Водопад, разделяющийся на два бурных потока и оставляющий островки из камней между глубокими впадинами-ваннами, мог в любой миг смыть не одну туфлю, одеялко, циновку, но и детей из купален, и нас, взрослых, – без затруднений, как щепку или лист. Ты захолодела и не скоро пришла в себя. Няня зацеловывала Огонька. А сонная девочка наша тёрла глаза, жмурясь на солнце. Пикник испорчен, спешно снялись, забыв о пленэре. Зато ум встал на место. Море и горе.
Иной раз, Агнюшка, то копыто, занесённое над головкой дитяти, напоминает мне горемычную Россию нашу. Несётся на неё Конь Рыжий, заносит копыто, да свернёт ли? А люди беспечно пасутся по краю бурных вод.
На фронтах худо. Завязли. Как бы не провал… В столице министерская чехарда. Но гоню от себя дурные мысли, и без них уязвим.
Post scriptum. Намечены глазницы, ноздри меняют в четвёртый раз.