Райан звонил уже три раза. Он оставил три голосовых сообщения и дважды написал СМС. Он хочет знать, все ли со мной в порядке. Он хочет знать, не нужно ли мне что-нибудь.

Я узнала от офицера Буна, который наконец поговорил с цветочницей и заставил ее назвать имя человека, приславшего мне цветы. Это был Райан. Это даже не стало сюрпризом.

«Пожалуйста, Нина, – умолял он в последнем голосовом сообщении, и его голос был пропитан сочувствием и чем-то еще, чему я не могла найти объяснения, но от чего мне все равно становилось не по себе, так что я вставала, подходила к окнам в доме матери и задергивала шторы. – Я беспокоюсь о тебе. Пожалуйста, дай мне знать, что я могу сделать, чтобы помочь тебе справиться с этим. Ты же знаешь, что я всегда рядом».

На этом я перестала слушать, а потом зашла в контакты и заблокировала его номер, чтобы, если он позвонит, телефон не зазвонил, а если оставит сообщение, я не получила уведомления, хотя до того, как я его заблокировала, одно из двух сообщений, которые он отправил, гласило: «Где ты, Нина?»

Адрес моей мамы есть в «Белых страницах» [15].

Он знает, что меня нет дома.

Рано или поздно он найдет меня здесь, это вопрос времени.

Проходит день, потом два. Когда умирает супруг – особенно если его убили, – дел невпроворот. Мы с мамой идем в похоронное бюро и договариваемся о похоронах Джейка, как только полиция отдаст тело. Я выбираю гроб. Выбираю место на кладбище. Звоню в больницу и в офис Джейка, сообщаю новость и слушаю, как совершенно незнакомые люди рыдают на другом конце провода, а мне приходится их утешать. По напоминанию мамы звоню в страховую компанию. Чтобы начать процесс выплаты, нужно заполнить документы, отправить копию свидетельства о смерти Джейка и подать заявление на получение пособия. Это слишком тяжело, и я благодарна маме за помощь. Без нее я бы не справилась.

Чувствую себя выпотрошенной, будто кто-то разорвал меня и выдрал внутренности. Полиция не оставляет в покое, хотя все представляется довольно очевидным. Это сделала Лили. Она отрицает, но это она. Она призналась в связи с Джейком и в ссоре с ним именно в том месте, где его потом нашли мертвым, но клянется, что не стреляла. Даже попросила полицию провести проверку на детекторе лжи, хотя эти тесты часто ошибаются и их результаты редко принимаются в суде. Даже если бы проверка показала, что она не стреляла, я бы не поверила.

Арестовали ее по обвинению в убийстве. Она просидела в тюрьме двое суток до слушания по залогу, и я надеялась, что ее не выпустят. Залог установили в миллион долларов. Полиция, как я слышала, получила ордер и провела обыск в их с Кристианом доме. Все перевернули вверх дном, но оружия не нашли. Тоже ничего удивительного, ведь у Лили было предостаточно времени после смерти Джейка, чтобы избавиться от пистолета. Пистолет где-то есть, и только Лили и Кристиан знают где.

Но даже без оружия улики против Лили веские и убедительные. Джим Брэди видел ее в заповеднике. Согласно отчету судмедэксперта, на теле Джейка были ее биологические следы – кровь, слюна, частички кожи, волосы.

Почти каждую ночь я представляю, как сломаю ей жизнь.

Я погрузилась в какую-то тьму, где ничто не приносит радости. Я постоянно устаю и хочу только одного: спать. Чаще всего мама не возражает, но иногда врывается в мою сумрачную комнату-пещеру, раздвигает шторы, а я щурюсь, отворачиваюсь и веду себя как вампир, который не переносит свет.

Никто не запрещает мне вернуться к себе домой. Полиция произвела там все следственные действия, и теперь он полностью мой. Вот только я не хочу быть там, зная, что Джейк больше никогда не переступит его порог, зная, чем Лили и Джейк занимались в моем доме.

– Ты могла бы продать дом, – предложила однажды мама. Она сидела рядом со мной на кровати и кормила меня супом с ложечки, потому что иначе я бы есть не стала. – Или мы могли бы продать оба дома, твой и мой, и переехать куда-нибудь вместе.

Идея пришлась мне по душе. Мы даже помечтали о местах, куда могли бы уехать. В конце концов теперь, когда Джейка нет, здесь нас ничего не держит. Мама – единственная, кто любит меня. И кроме нее, у меня никого нет.

– Каковы бы ни были обстоятельства, – сказала она как-то вечером, сидя рядом на кровати, – в этом есть своя прелесть. Как в старые времена.

Я с ней согласна. Действительно, с учетом обстоятельства – факта смерти мужа – все и впрямь как в старые времена.

В один из дней я сижу на маминой софе в гостиной и смотрю на мир сквозь тюлевые занавески. Она вытащила меня из спальни под предлогом, что хочет постирать постельное белье, но, думаю, это была просто уловка, чтобы заставить меня встать. Уловка сработала. За те несколько часов, что я провела вне спальни, мое самочувствие заметно улучшилось. Впервые за долгое время я приняла душ и надела чистую одежду.

Смотрю в окно и вижу почтовый грузовичок.

Кричу маме, что возьму почту, и выхожу, почувствовав вдруг, что соскучилась по движению и свежему воздуху. Прикрываю за собой дверь. Солнце слепит глаза. Оно такое яркое после многих дней моего добровольного заточения.

Иду к почтовому ящику, посматривая по сторонам. Район застраивался в семидесятые. Дома здесь небольшие, в основном одноэтажные, как у мамы. Площадь ее дома, из желтого кирпича с коричневым бордюром, чуть больше ста квадратных метров. Его внешний вид за сорок лет почти не изменился. Деревья здесь высокие, но их немного. По-видимому, перед застройкой участок расчистили.

Иду по дорожке. Улица непривычно тихая. Даже странно. Вокруг ни души. Дети в школе, где должна быть и я. Мой оплачиваемый отпуск официально закончился, и теперь я продлеваю его за свой счет. На все дела мне дали четыре дня. Как ни странно, закон не обязывает работодателей предоставлять отпуск по причине тяжелой утраты. Раньше я этого не знала, но теперь знаю. Четыре дня от нашего школьного округа – немалая щедрость. Целых четыре дня, чтобы организовать похороны, позвонить родным и друзьям, похоронить умершего (если успеешь), получить свидетельство о смерти, подать заявление в страховую и где-то между всем этим просто погоревать. По-моему, четырех дней недостаточно, хотя кто определит, сколько достаточно.

Я хочу вернуться на работу, но не представляю, как на меня будут смотреть. Мама сказала не торопиться. Я переживаю из-за денег, но она успокаивает:

– Джейк оставил нам немало, а скоро поступит страховка, и тогда мы будем обеспечены на годы.

Лили вышла из тюрьмы под залог, но судебным решением ей запрещено любое общение со мной. Пока она не пыталась связаться, но это не значит, что так будет всегда.

Я подхожу к почтовому ящику. Открываю маленькую черную дверцу, засовываю руку внутрь и вынимаю почту. Писем набралось больше, чем обычно за один день. Видимо, последнее время мама забывала проверять ящик, а для меня эти дни слились в сплошное унылое пятно.

Перебираю конверты. Один сразу бросается в глаза, и я останавливаюсь на полпути к дому. На конверте написано: «Извещение о нарушении правил дорожного движения».

Я не стала бы вскрывать мамину почту, но тут дело странное, ведь она даже не садится за руль. Автомобиль у нее есть, но только потому, что мы еще не успели его продать. Пока он пылится в гараже, дожидаясь своего часа. Здесь явно какая-то ошибка.

Возвращаюсь в дом, вскрываю конверт, вынимаю сложенный листок, разворачиваю и медленно пробегаю глазами.

Извещение о нарушении.

Система автоматической фиксации проезда на красный свет.

Такие извещения приходят по почте после зафиксированного камерой нарушения.

Я бы решила, что это ошибка, но на листке – два зернистых снимка маминой машины: один сделан прямо перед нарушением, другой – сразу после. На них видно, как автомобиль поворачивает налево на красный свет. Третье фото – крупный план задней части машины, где четко видны марка, модель и номерной знак.

Может быть, кто-то взял мамину машину покататься без спроса или даже украл ее из гаража? Но нет, в углу четвертое черно-белое фото, и на нем лицо мамы, снятое камерой светофора через лобовое стекло. Верхняя дуга руля пересекает ее подбородок.

Дата нарушения: 17 сентября.

Время: 14:18.

Указано и место. Поначалу я не обращаю на это внимания.

Не так уж важно, где именно мама проехала на красный. Гораздо хуже то, что она вообще села за руль, ведь зрение не позволяет ей водить. О чем она думала?

Она могла погибнуть сама. Или убить кого-то другого.

Из коридора доносятся мамины шаги.

– В почте что-нибудь интересное? – спрашивает она, появляясь в гостиной.

– Не знаю, – отвечаю я и поворачиваюсь к ней. – Я не смотрела.

Подхожу ближе. Встречаюсь с ней посреди комнаты. Уведомление оставляю у себя, а остальную почту протягиваю ей. Она берет письма, опускает глаза и начинает их разглядывать. Я наблюдаю, как ее зрачки пять, затем десять секунд движутся слева направо по конвертам – пока она вдруг не останавливается, будто вспомнив, что не должна видеть настолько хорошо, чтобы читать.

Мама медленно поднимает глаза. Мы смотрим друг на друга. Она фыркает и огорченно качает головой, показывая, что раздосадована неудачной попыткой.

– Нина, просто скажи, что там, ладно? Ты же знаешь, я почти не вижу. Для меня буквы – сплошное пятно.

– Конечно, мам. Прости, я не подумала. – Забираю у нее почту, пролистываю счета за электричество и кабельное телевидение.

– А это что? – Она указывает на конверт, который я так и не отдала.

– Тебе штраф, мама, – говорю я, и в комнате вдруг становится душно. – За проезд на красный.

Она не спорит. Не утверждает, что на фото – не она, потому что это очевидная ложь. Просто молчит, будто ждет, что скажу я.

– Ты все еще водишь?

Она пожимает плечами.

– Бывают хорошие дни, бывают плохие.

Но макулярная дегенерация, насколько я знаю, необратима. Ее можно замедлить, но не вылечить. А значит, каждый день должен быть таким же, как предыдущий, или даже хуже.

– Я думала, ты вообще не садишься за руль. Поэтому и просишь меня возить тебя по магазинам.

– Я редко езжу. Почти никогда. Но мне срочно нужно было кое-что из продуктов, Нина. Ты была на работе. Ждать не могла.

– Что может быть настолько срочным? – Мне это непонятно, ведь мы каждый уик-энд ездим за покупками.

Она меняет тактику.

– Ну, может быть, могла и подождать… Просто не хотела тебя беспокоить. Тебе и так хватает забот после работы, что же тебя дергать из-за пакета молока.

– Ты рисковала из-за пакета молока?

– Я что-то пекла и не хотела, чтобы тесто пропало.

– Но все это время ты твердила, что видишь плохо и водить не можешь!

– К чему ты ведешь, Нина? – Она щурится. Я молчу, только смотрю на нее, она продолжает: – Хочешь сказать, что я всех обманываю? Притворяюсь? Ты же ходила со мной к врачу. Он проводил тесты. Поставил диагноз.

Она права. Врач закапывал капли для расширения зрачков и вводил в вену на руке краситель, который прошел по сосудам к глазу и обнаружил просачивание жидкости под макулой. С другой стороны, проверка остроты зрения – тот самый тест Амслера – основывалась только на ее словах. И теперь я задаюсь вопросом: а действительно ли она видит так плохо, как хочет меня убедить?

До диагноза мама была самостоятельной. А после будто в одночасье стала беспомощной. Раньше мы могли неделями не видеться – отчасти из-за Джейка, которому не нравилось, что я провожу с ней свободное время. Но после визита к врачу я стала приходить к ней каждые два дня. И если не приходила слишком долго, у нее всегда находился повод вызвать меня.

– По правде говоря, – продолжает она, – мне вообще не следовало садиться за руль. Видишь? Я даже не поняла, что свет красный.

– Тебе нужно быть осторожней. Ты могла разбиться. Могла сбить кого-нибудь.

Идя к себе по полутемному коридору, куда не проникает солнце, я думаю о том, что дата нарушения – тот же день, когда был убит Джейк.

В своей комнате я открываю карту на телефоне. Нахожу перекресток, где моя мать нарушила правила дорожного движения. Увеличиваю карту. Продуктовый магазин, где мама покупает молоко, находится в лучшем случае в полутора километрах от ее дома. В хороший день она может дойти туда пешком.

А вот до перекрестка, где она проехала на красный свет, более двадцати километров.

Я смотрю на карту. Я вижу, где находится перекресток. И застываю. Я даже перестаю дышать. Перестаю чувствовать свое тело. Я в оцепенении, физическом и эмоциональном.

Светофор, на красный свет которого проехала моя мать, находится в двух кварталах от того места, где работает Джейк. Я снова смотрю на снимки в уведомлении, в первую очередь на тот, что сделан перед тем, как мама повернула налево на красный свет. На нем хорошо видна машина, стоящая перед ее машиной. Это БМВ Джейка.

Куда бы он ни поехал в тот день, она следовала за ним. Джейк никогда не нравился моей маме. И она никогда не скрывала своего отношения к нему.

Я бы сказала, что это невозможно. Моя мама не способна убить человека. Но ведь то же самое я думала о Лили.

Мама знает обо мне все, включая код к нашему сейфу.

Я сама назвала ей код, посчитав, что кто-то должен знать, как открыть сейф в чрезвычайной ситуации или если что-то случится со мной и с Джейком. В сейфе мы храним наличные, карточки социального страхования, финансовые документы, паспорта и завещания. Там же лежит наш пистолет.

Мама знала код гаражной двери. Знала мой рабочий график. Знала, когда меня не будет. Она могла войти в дом и взять пистолет.

Ночью, когда она уснула, я обыскиваю весь дом в поисках пистолета Джейка. Но не нахожу. На следующий день, когда она идет в душ, я обыскиваю ее спальню. Вода в душе еще льется, и я снимаю ключи от ее машины с крючка на стене и быстро иду в гараж.

Я открываю дверь гаража. Отпираю машину и опускаюсь на водительское сиденье. Сначала роюсь в бардачке и на центральной панели, потом просовываю руку под сиденья, шарю под ними. Делаю все быстро, потому что не знаю, сколько у меня времени до тех пор, пока мама не выйдет из душа и не придет за мной.

Не выходя из машины, я открываю багажник. Выхожу, иду к багажнику, проверяю. Ничего, если не считать нескольких мелочей вроде скребка для льда и кабелей с зажимом. Поднимаю панель пола багажника и обнаруживаю запасное колесо. Мгновеньем позже меня передергивает, я отшатываюсь и зажимаю рукой рот, но уже поздно. Завтрак рвется наружу, я наклоняюсь, и меня рвет на пол гаража. Там, в запаске, лежит пистолет.

Я заставляю себя выпрямиться. Возвращаюсь к машине. Достаю пистолет, переворачиваю и наставляю на себя. Я и раньше держала в руках оружие, но впервые посмотрела в дуло.

Не это ли видел Джейк перед смертью?

Я думаю о том, что в стволе пуля и что достаточно нажать на спусковой крючок, чтобы она вылетела.

Что почувствовал Джейк, когда пуля пробила его лицо?

Вдалеке скрипит дверь. Я вижу, как мама выходит во двор, отпускает штормовую дверь и та захлопывается. Она идет по бетонной дорожке и смотрит на меня, а я стою за ее открытым багажником в открытом гараже.

– Холодает, Нина, – говорит она, запахивая кардиган. – Давай вернемся домой, приготовим горячее какао и согреемся.

Я держу пистолет в дрожащей руке. Показываю его ей. Мама смотрит на него и, похоже, нисколько не удивлена этим.

– Что ты сделала, мама?

Мама оглядывается по сторонам – нет ли поблизости соседей, – а потом говорит:

– Заходи в дом, Нина, и мы поговорим об этом.

Я иду за ней по дорожке к дому. Во рту вкус рвоты. Багажник остался открытым. Пистолет у меня в руке.

На кухне мама наполняет чайник водой, ставит его на плиту и зажигает конфорку. Достает из шкафчика две чашки и, не поворачиваясь ко мне, говорит:

– Он изменял тебе, милая.

Она приносит из кладовки упаковку какао и пакетик маршмеллоу. Как будто чашка горячего какао все исправит.

Я стою на противоположной стороне кухни и наблюдаю за ней.

– Я знаю. – Мне нехорошо. Подхожу к раковине, включаю холодную воду, даю стечь и, набрав в ладонь, брызгаю на лицо. Полощу рот, сплевываю в раковину. Мама оборачивается и, увидев мое мокрое лицо, протягивает полотенце.

– Как ты узнала? – спрашиваю я.

– Мать всегда узнает о таком. Я сделала тебе одолжение, Нина. Тебе будет лучше без него.

– Как ты это сделала?

– Я пошла за ним в лес. Я и раньше за ним следила. Мне нужно было знать, что он затевает. Кто-то должен был его остановить. В тот день я наблюдала за тем, что произошло между ним и той женщиной. Когда она убежала, я велела ему встать. Направила на него пистолет и велела идти в глубь леса, где и застрелила. Помнишь, Нина, как твой отец изменил мне? Он ушел и забрал у нас все. Об этом ты тоже знаешь, да? Ты помнишь?

Я киваю. Горечь снова поднимается к горлу, и я наклоняюсь над раковиной.

– Когда он ушел, я уже не могла позволить себе хороший дом. Нам пришлось переехать сюда, в этот домишко, который я терпеть не могу. И даже после этого я жила в постоянном страхе, боясь, что не смогу выплачивать ипотеку и банк выставит нас на улицу. Я боялась, что мы останемся без крыши над головой. Твой отец должен был платить алименты, но не платил. Мне приходилось работать в ночную смену и по возможности брать дополнительные, чтобы свести концы с концами. Я не хотела, чтобы ты оказалась в таком же положении.

Я не хочу больше ее слушать. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Мама тянется к моим рукам. Я отступаю и достаю телефон.

– Не трогай меня.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она.

– Я должна позвонить в полицию. Должна рассказать им, что ты сделала.

Она смотрит на меня с печалью и обидой.

– Ты ведь не сделаешь этого, Нина? Я твоя мать.

– Не сделаю? Ты убила моего мужа, мама.

– Я сделала это ради тебя, Нина. Тебе будет лучше без Джейка. Подумай об этом. У тебя большой дом, и скоро ты получишь деньги от страховой компании. Ты ни в чем не будешь нуждаться, никогда. И кроме того, Нина, милая, у той женщины был роман с твоим мужем. Разве тебя это не задевает? Разве ты не злишься? Разве не думаешь, что она заслуживает наказания за то, что сделала? Если бы не она, ничего бы не случилось.

Я злюсь. Да, злюсь. Больше всего на свете я хочу, чтобы Лили было так же больно, как мне.

Я хочу, чтобы Лили страдала. Хочу, чтобы Лили сидела в тюрьме, чтобы ее разлучили с теми, кого она любит.

Но Лили не убивала Джейка.

– Ты солгала насчет зрения, мама? Чтобы мне пришлось заботиться о тебе? Чтобы мы могли проводить больше времени вместе?

– Я не лгала. – Она стоит на своем. – Ты слышала доктора, Нина. Ты была там.

– У тебя не так все плохо, как ты хочешь показать. Ты можешь самостоятельно водить машину и ходить в магазин за продуктами.

У моей бабушки была макулярная дегенерация. Моя мама водила ее на приемы к врачу. Она хорошо знала, что сказать, чтобы доктор поверил ей.

– Доктор сказал, что когда-нибудь я могу ослепнуть.

– Да, когда-нибудь. Но не сейчас.

– Мы всегда были вместе, Нина, ты и я. Нам было так хорошо вдвоем в последнее время. Я и не подозревала, как сильно по тебе скучала.

– Что ты имеешь в виду, мама? Я всегда была рядом.

– Нет, милая. Ты была с Джейком. Выйдя за него замуж, ты забыла обо мне.

– Я не забыла, – возражаю я. – Это неправда.

– Правда, милая, правда. Может быть, ты не хотела этого, но ты забыла обо мне. Ты даже не представляешь, как мне было одиноко. Сколько раз я просила тебя поужинать со мной или сходить со мной по магазинам, но ты не могла, потому что была слишком занята своим мужем.

– Почему ты просто не поговорила со мной? Почему не сказала мне об этом? Почему ты солгала?

– А ты бы меня выслушала? – спрашивает она, и я отвечаю да, хотя не уверена, что отнеслась бы к ее жалобам на одиночество с таким же вниманием, как к ее проблемам со зрением. Получилось же так, что у меня не было выбора, кроме как проводить с ней так много времени. – Что? Или позволила бы своему мужу увести тебя от меня? – Мама знает, что говорит, и я не отвечаю, потому что она права. Если бы не ее слепота, я бы не чувствовала себя обязанной уделять ей столько внимания.

– Положи телефон, Нина, – говорит она.

Телефон у меня в руке. Я уже провела пальцем по экрану, чтобы разблокировать его, и теперь смотрю в нерешительности на клавиатуру. Я могу позвонить офицеру Буну и сдать маму. Но я не уверена, что она выживет в тюрьме. Пришли результаты биопсии. Ее врач позвонил мне три дня назад. Я даже еще не сказала ей об этом, потому что не могу собраться с духом. Новообразование оказалось злокачественным. У нее рак груди. Есть вероятность, что метастазы уже пошли в лимфатические узлы, печень или кости. Нужны дополнительные исследования: остеосцинтиграфия [16] и компьютерная томография. Вскоре ей потребуется операция и облучения. Но и они не дают гарантии. Прогноз для четвертой стадии рака молочной железы – если у нее именно это – неутешительный. Пятилетняя вероятность выживания составляет около двадцати процентов, то есть вероятность того, что она будет жива через пять лет, – один шанс из пяти.

Я не хочу, чтобы она провела эти годы в тюрьме. Я читала о больных заключенных, которые не получают необходимого лечения, умирают в одиночных камерах и проводят свои последние годы, не видя солнца.

Все происходит слишком быстро. Я не успеваю. Не успеваю как следует подумать.

Я смотрю на нее. Она подается ко мне и берет мое лицо в свои ладони.

– Нет ничего, что я не сделала бы для тебя, Нина. Надеюсь, ты это знаешь. Я всегда желала тебе только добра.

Я отстраняюсь. Отступаю от нее подальше. Снова смотрю на телефон и вижу имя офицера Буна в журнале последних вызовов. Мой палец над его именем.

– То, что я сделала с Джейком, я сделала, чтобы защитить тебя. Он бы бросил тебя, Нина, – мягко говорит мама. – Если не ради этой женщины, то ради другой. Он бы забрал у тебя все и оставил ни с чем.

Я никогда этого не узнаю. Бросил бы Джейк меня? Оставил бы меня ни с чем?

Моя мать не чудовище. То, что она сделала, чудовищно, но сама она не чудовище. Я не мать и не могу говорить со знанием дела, но я слышала, что материнской любви нет предела.

– Я люблю тебя, Нина, – говорит она.

Я знаю, что любит. Я тоже ее люблю.

Если бы она не болела, все могло бы быть иначе. Но я не могу смириться с мыслью, что она умрет в тюрьме.

Я вздыхаю и кладу телефон на столешницу экраном вниз.

И ухожу подальше.