По дороге, прямо из машины, звоню офицеру Буну. Он не отвечает. Я и не думала, что он ответит – уже поздно, – но оставляю сообщение, и он перезванивает мне почти сразу. Рассказываю ему, что произошло. У меня практически истерика.

– Что вы делали в доме Скоттов, миссис Хейз? – спрашивает он.

– Ездила навестить Кристиана и Лили.

– Но вы сказали, что следили за мистером Скоттом. Почему?

– Подумала, что у него что-то на уме. Мне было интересно, что у него в пакете и что он с этим сделает. Думаю, он мог убить моего мужа. В пакете была чья-то окровавленная одежда.

– Где сейчас этот пакет с окровавленной одеждой? Вы не могли бы привезти его мне?

– У меня его нет. Кристиан отобрал. Спросите у него про этот пакет с одеждой, – говорю я, понимая, что Кристиан, очевидно, уже избавился от него и никаких улик офицер Бун не увидит.

Но крови было много.

– Поговорите с ним. Поговорите с Кристианом Скоттом. Спросите его, где он был в прошлую субботу утром, когда неизвестный проник в мой дом.

Пауза. Похоже, офицер Бун что-то обдумывает.

– Хотите сказать, миссис Хейз, что именно мистер Скотт проник в ваш дом через гаражную дверь?

– Его машина – «Хонда Аккорд» – очень похожа на ту, что на видео. Пожалуйста, проверьте. Я знаю, что качество не очень, но просто поговорите с ним. Спросите, где он был в прошлую субботу утром. И спросите его об этом пакете с окровавленной одеждой. Спросите, как под задним сиденьем в машине моего пропавшего мужа оказалась сережка его жены, которую я там нашла.

Домой возвращаюсь в расстроенных чувствах. Рассказываю маме обо всем. Она обнимает меня и прижимает к себе.

– Тебе не нужно было туда ездить, – говорит мама и гладит меня по голове. – Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться?

– Мне очень жаль, – говорю я, когда она отпускает меня. – Это было глупо, знаю.

– Не представляю, что бы я делала, если бы с тобой что-нибудь случилось. Ты дрожишь, Нина.

– Да, я дрожу и ничего не могу с собой поделать.

– Тебе холодно, милая? Я могу включить отопление.

– Нет, не надо. – Я дрожу от страха, а не от холода.

– Почему бы тебе не переночевать сегодня в моей комнате? – предлагает мама и заботливо смотрит на меня. – Что скажешь?

Киваю, беру подушку со своей узкой кровати и иду в мамину комнату, где мы – притом что мне тридцать восемь и я уже вполне взрослая – ложимся на двуспальной кровати, как делали, когда я была маленькой и мне снились кошмары.

Мама спит, а я не сплю.

На следующее утро, когда я захожу на кухню, чтобы собраться на работу, мама уже накрывает на стол.

– Ты должна что-то съесть, Нина, – говорит она мне, когда я пытаюсь увильнуть от завтрака.

– Не могу, мама. Я не голодна, – говорю я, наливая себе кофе.

Руки дрожат, как и накануне, и от мамы это не укрывается.

– Посмотри на себя, Нина. Посмотри на свои руки. Ты нездорова. Почему бы тебе не остаться сегодня дома и не отдохнуть?

– Не могу. Мне нужно работать, – говорю я, хотя от одной мысли о школе, где я могу столкнуться с Лили, мне становится физически плохо. Перед глазами то и дело возникает одна и та же сцена: Кристиан в окне машины тянет руки к пакету с окровавленной одеждой.

Ухожу, а мама садится к большому панорамному окну. На улице еще темно, и она отчетливо видна в освещенном прямоугольнике. Как она справится без меня? А вдруг с ней что-то случится, пока меня не будет?

Слежу за мамой, мысленно прошу ее отойти от окна и в то же время думаю о том, что случилось прошлым вечером.

Выезжаю на улицу задним ходом и не замечаю другую машину. Слышу автомобильный гудок и машинально вдавливаю в пол педаль тормоза. Я не вижу эту машину, но вижу, как мама в ужасе вскидывает руку ко рту, когда проносящийся по улице автомобиль на скорости 50 или 60 километров в час (слишком быстро для жилого квартала) едва не врезается в меня.

И виновата была бы я. Я должна была уступить дорогу, несмотря на то что тот автомобиль превысил скорость. Сердце бешено колотится. Меня бьет дрожь. Жду, пока машина проедет, и машу маме, чтобы показать: со мной все в порядке.

Но это ложь.

Перевожу дух и снова нажимаю на газ. Еще нет семи утра, а мне уже кажется, что этот день не предвещает ничего хорошего.

В дверь класса стучат. Идет седьмой урок, я стою у доски, пытаюсь вести лекцию, но сегодня я не в своей тарелке. Не могу сосредоточиться. Снова и снова вижу кровь. Не могу стереть из памяти застывшее лицо Кристиана по ту сторону автомобильного стекла.

Ребенок не выжил. Так он сказал, холодно, без эмоций. Вырвал у меня пакет и ушел.

Я так и не разглядела толком, что было внутри.

И теперь не знаю, верить ему или нет.

Была ли это кровь ребенка, как он сказал?

Или кровь Джейка?

Я не выходила из класса весь день, боясь столкнуться в коридоре с Лили или Райаном.

Не ела.

Не решалась даже выйти в туалет.

– Миссис Хейз! – окликает меня кто-то.

В дальнем ряду поднимается рука.

– Миссис Хейз, к вам пришли. Это доктор Сандерс.

В классе воцаряется тишина.

Я слежу за взглядами учеников и вижу за стеклянной дверью лицо директора школы. Он отступает, опускает руку.

Он смотрит на меня и отводит взгляд.

Кто-то роняет учебник – я вздрагиваю.

Перевожу взгляд с доктора Сандерса на упавшую книгу.

– Простите, – бормочет ученица, поднимая ее.

Я киваю.

И в этот момент случается нечто зловещее, почти апокалиптическое.

За окном туча закрывает солнце, и в классе становится темнее, будто кто-то приглушил свет.

Ученики замолкают, увидев доктора Сандерса.

Он приходит, когда у кого-то серьезные проблемы – не просто курение в туалете, а что-то, что грозит отчислением.

Ребята переглядываются, гадая, за кем он пришел на этот раз.

Но в глубине души я знаю.

Он пришел за мной.

– Извините, – выдыхаю я.

Прохожу от доски к двери.

Доктор Сандерс поднимает голову и сочувственно улыбается.

Я открываю дверь.

– Нина, – говорит он. – Простите, что прерываю.

– Все в порядке, доктор Сандерс? – спрашиваю я, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь.

Он не всегда бывает мягким. Обычно – холодный и отстраненный, как и полагается директору.

Но сейчас он кладет руку мне на плечо, смотрит в глаза и говорит тихо, успокаивающе:

– В моем кабинете вас ждет человек, Нина. Идите. Я позабочусь о вашем классе.

– Но…

– Не беспокойтесь. Все будет в порядке. Просто идите.

Я киваю.

Иду по коридору, как осужденная на казнь, хотя конвоира рядом нет.

Некого умолять о помиловании.

Коридоры пусты.

За закрытыми дверьми тишина, будто время остановилось, будто я одна во всей вселенной.

В кабинете меня ожидают офицер Бун и еще один полицейский в форме. Он держит фуражку в руках.

– Миссис Хейз. Пожалуйста. Сядьте.

За моей спиной кто-то с другой стороны медленно закрывает дверь.

Поворачиваюсь, но уже слишком поздно. Я не вижу, как закрывается дверь, но слышу щелчок замка.

Для меня заранее выдвинули стул. Он стоит в центре кабинета и повернут к Буну.

– Нет, спасибо, – говорю я, как будто если не сяду, то смогу каким-то образом избежать дальнейшего. – Я постою.

Офицер Бун не ходит вокруг да около и не прибегает к эвфемизмам. Он говорит все как есть. Мои худшие опасения подтверждаются. Джейк, по его словам, мертв.

– Мы нашли тело несколько дней назад, и медицинская экспертиза только что подтвердила, что это ваш муж, Джейк. Мне очень жаль, миссис Хейз.

Я сама чувствую себя мертвой, окаменевшей. Пожалуй, лучше сесть. Медленно опускаюсь на стул, сжимаю пальцами подлокотники.

– С вами все в порядке, миссис Хейз? Могу я принести вам что-нибудь? Воды?

– Нет. Когда вы его нашли? – спрашиваю я, и он отвечает. – Почему вы не сказали мне раньше?

– В таких случаях мы должны быть абсолютно уверены в точном опознании, прежде чем сообщать семье. Как вы понимаете, мы не можем допустить ошибку.

– Как это произошло? – спрашиваю я. Он рассказывает, я хватаю ртом воздух. Это уж слишком. Мне невыносимо представлять себе это, думать о том, что случилось с Джейком в те последние мгновения перед смертью.

Выходя из офиса, прохожу мимо Пэм.

– Ох, Нина, – говорит она, и я чувствую прикосновение ее теплой, дрожащей руки к моей.

Кто-то принес из класса мои вещи, и вот я уже стою, как манекен, в пальто и с сумочкой. У входа, прямо перед главным офисом, собрались зрители. Помощник декана пытается вернуть учеников в класс, но всем интересно, почему в школе полиция. Люди видят Пэм с заплаканными глазами, видят меня и строят предположения. Шепчутся. Коридоры наполняются тихим шелестом голосов, но для меня это звучит фоном, потому что я чувствую себя мертвой внутри и все, что происходит, происходит с кем-то другим, а не со мной.

Я иду к выходу в сопровождении обоих полицейских. Бун протягивает руку к стеклянным дверям, чтобы открыть их передо мной, но чуть раньше я мельком вижу отраженный в стекле коридор. Вижу толпу и Лили. Она притаилась сзади, но высунула голову, чтобы посмотреть, как я ухожу.

Офицер Бун открывает дверь, и я ощущаю порыв ветра. Я останавливаюсь, медленно поворачиваюсь и смотрю на Лили. Мы встречаемся взглядами.

Я не вижу на ее лице ни печали, ни сочувствия.

Только испуг.

Подъезжаю к дому. Мама стоит у окна гостиной, ждет меня.

Заезжаю в гараж и, едва не шатаясь, иду к двери. Я приехала сюда не сразу после школы, а сначала отправилась в полицейский участок вместе с офицером Буном. Думала, что мне покажут тело Джейка, но они избавили меня от этого испытания и предъявили для опознания только его одежду и обувь, за что я им благодарна. Не знаю, хватило бы у меня сил увидеть лицо Джейка после того, что с ним случилось в лесу. Офицер Бун предложил отвезти меня домой, но я отказалась, сказав, что могу доехать сама. Он нехотя отпустил меня, но только в сопровождении другого офицера, который должен был убедиться, что я благополучно доберусь домой.

Я рассказала им все, что знаю о Кристиане и Лили. Посоветовала поговорить с Джимом Брэди, который подтвердит, что Лили была в Лэнгли-Вудс в тот же день, что и Джейк, и тогда это будет уже не просто мое слово против ее.

И вот мама открывает дверь и отступает в сторону, чтобы я могла пройти.

– Нина, дорогая, что случилось?

Она принимает меня в свои объятия. Мама тверда и крепка; я прижимаюсь к ней, и внезапно все эмоции, которые я так долго сдерживала, выплескиваются наружу. Джейка больше нет. Джейк мертв. Мои глаза наполняются слезами, и они катятся по щекам; я плачу так, что не могу говорить. Моя мама сначала тоже ничего не говорит. Только обнимает меня и гладит меня по волосам, как делала, когда я была девочкой и расстраивалась из-за чего-то – ссоры с подругой или расставания с парнем.

– Они нашли Джейка. Он мертв, мама, – говорю я, и слезы застилают глаза. – Его больше нет.

Ее руки теплые, надежные, ее спокойный голос действует как наркотик.

– Я знаю, милая. Я знаю.

В тот вечер, когда мама укладывает меня спать, я думаю о Джейке. В эти наши последние месяцы мы оба были недовольны друг другом. Мы не были несчастны, но и не были счастливы. Хотя так было не всегда. В нашей жизни было время, когда мы были безусловно счастливы.

Этой ночью мне снится Джейк. Я просыпаюсь и плачу о нем, зову его по имени. Но Джейк не приходит. Приходит только мама. Она единственная, кто остался у меня в этом мире, единственная, кто заботится обо мне теперь, когда Джейка больше нет.