Иду домой, и меня не оставляет чувство, что кто-то за мной следит. Откуда оно взялось, сам не знаю. В ночи – ни звука. Тишина. Но если прислушаться, можно расслышать чьи шаги вдоль реки, на другой стороне домов. Голоса, пронзительный смешок. Дети. Еще дальше – шум дорожного трафика, приглушенный, далекий. Прямо передо мной дорогу перебегает кролик… лает собака… и снова что-то непонятное, едва уловимое, цепляющее нервы.

Я не знаю, что это.

Не оглядываюсь. Иду дальше. Убеждаю себя, что это просто чувство вины, голос совести. Наш с Лили дом – в конце улицы. На крыльце горит свет, но дальше только тьма. Лили дома, готовится ко сну. Сегодня мы почти не разговаривали. Она притихла, потрясенная разговором с Ниной. Напряжение достигло нового предела.

Подхожу к дому, но входить не спешу. Ухожу в сторону от крыльца и притаиваюсь у стены.

Порыв холодного ветра шевелит волосы. Какая-то женщина проходит под уличным фонарем. Я бы подумал, что соседка вышла выгулять собачку, но свет падает на ее лицо, и я узнаю Нину Хейз. Сердце глухо колотится в ребра. В последний момент успеваю заметить в ее руке пакет. Тот самый, который я только что выбросил в мусорный бак на другой улице. С испачканной кровью одеждой Лили. Я не хотел оставлять ее в нашем баке – вдруг кто-то найдет.

Мысли несутся одна за одной. Нина следила за мной. Шла за мной. У нее пакет с окровавленной одеждой Лили. В оцепенении смотрю, как Нина проходит мимо нашей подъездной дорожки. Если бы не звук открывающейся и захлопывающейся дверцы, я бы и не понял, что она припарковалась в тупичке.

Я не могу позволить ей уехать с этими уликами.

Если она уедет, все, что мы с Лили сделали, пойдет прахом.

Я не думаю. Я действую, как будто по какой-то заложенной во мне программе. Только что стоял у стены – и вот уже иду к машине. Останавливаюсь в метре от нее. Я готов на все, чтобы отобрать у Нины пакет и не дать увидеть то, что она вот-вот увидит. Все мои чувства обострены до предела. Я собран и сосредоточен.

Нина пытается развязать узел, рвет пакет и вытаскивает из него что-то.

Я опоздал. Она уже увидела, что в нем.

Стучу в стекло, а внутри меня все стынет и превращается в лед. Здесь, в конце улицы, дорога сужается, деревья смыкаются, и свет в окнах, уютный и безопасный, кажется таким далеким. Впереди – стена, за стеной – лес, и, если пройти по тропинке, попадешь к реке. Она не очень глубокая, метра два. Медленная, извилистая. Я слышу ее отсюда.

Нина оборачивается на стук.

На мгновение воцаряется затишье перед бурей.

Вижу, как моя рука тянется к дверце. Я уже не контролирую себя. Распахиваю дверцу и вижу Нину – с разорванным пакетом на коленях и выражением ужаса на лице. Хватаю ее за одежду, сдергиваю с сиденья и вытаскиваю наружу. Она сопротивляется, отталкивает меня руками.

– Кристиан! Какого черта? Ты что себе позволяешь?

В этот момент я думаю только об одном: нужно сделать так, чтобы никто ничего не узнал. Нина заглянула в пакет. Она знает. Значит…

Она вскрикивает, отбивается, но я физически сильнее, и я знаю, что мне нужно. Вырываю ее из машины и бросаю на землю. Она падает на бедро и смотрит на меня с болью и обидой, будто ожидая, что я помогу ей подняться. Но выражение ее лица меняется, когда она видит мое.

– Пожалуйста…

Толкаю ее ногой, опрокидываю на спину и падаю на нее сверху. Она бьется подо мной, вертит бедрами, выгибает спину и пытается высвободиться. Но я уже сижу на ней. Зажимаю ей рот и нос, сдавливаю так, что у нее глаза лезут на лоб. Она уже хрипит, отчаянно и испуганно хватается за мои запястья, всем телом пытаясь оттолкнуться от земли. Нина еще корчится, а я мысленно считаю секунды. Сколько нужно времени, чтобы человек умер от кислородного голодания. Я считаю. Пять… Десять… Двадцать… Тридцать…

Нина не сдается и каким-то образом ей удается отбросить мои руки и судорожно вдохнуть. Я хватаю ее за голову обеими руками. Рот у нее свободен, и она пользуется этим и кричит громко, во весь голос. Мне нужно, чтобы она заткнулась. Мне нужно сделать это быстрее, пока кто-нибудь не услышал. Заткнуть ей рот. Я отрываю ее голову от земли и резко, с силой бью о бетон. Снова поднимаю…

Нина хватает меня за предплечья. Ее ногти впиваются в кожу, потому что на этот раз она знает, что будет дальше. Она знает, что происходит. Она пытается сопротивляться, но я сильнее.

Удар… Глухой, тошнотворный звук… Она дергается и напрягается, отчаянный крик срывается на жалкое подвыванье. Ее руки слабеют и падают на землю, тело расслабляется, она умирает…

Я мог бы оттащить ее к деревьям и оставить там умирать, но еще остается шанс, что она доползет до улицы и позовет на помощь.

Мне нужно закончить это. Нужно закончить.

Я снова тянусь к ее голове. На этот раз все идет легче, потому что она не сопротивляется. Ее тело еще совершает какие-то движения, она дергается, как червяк, но уже не отталкивает меня и не брыкается. Она стонет, пытается, но не может поднять голову и бессильно откидывается на спину. Глаза закатились, под головой расплывается темное пятно, и мои пальцы запутались в ее липких волосах.

Стоны стихают, и я слышу только замирающий вдох. Я снова поднимаю ее голову, убираю волосы с глаз. Она уже без сознания, но еще не мертва. В ожидании конца я осторожно, бережно опускаю ее голову на землю, как будто укладываю ребенка спать.

Склонившись над ней, я думаю, что вот это и стоит за словом сорваться.

Если утопить Нину в реке, то к утру ее, скорее всего, найдут в камышах на мелководье где-нибудь чуть дальше к югу.

Но если привязать к ней груз, это даст нам с Лили время, чтобы выехать из города.

Все это проносится у меня в голове в ту долю секунды, когда Нина поворачивается на мой стук в окно ее машины и я вижу ее изумленное лицо, превратившееся в свете моего фонарика в нечто нереально сияющее.

Я думаю о том, что могу ее убить. Я представляю себе это. Представляю, как убью ее и что сделаю с телом, если сверну ей шею через окно или вытащу из машины и разобью голову о бетон. Жестом показываю, чтобы опустила окно. Она с неохотой это делает.

– Кристиан. – Нина произносит это так, словно удивлена, увидев меня. Словно она не следила за мной у моего дома.

– Что ты здесь делаешь, Нина? – спрашиваю я.

Нина моргает. Смотрит на меня.

– Я уезжаю. – Она придавливает педаль, и мотор сердито фырчит.

– Не так быстро. – Я кладу руку на опущенное стекло. – Кажется, у тебя есть что-то мое.

– Что это, Кристиан? – спрашивает она. – Кровь?

Она закусила губу. Щурится. Дышит мелко и часто. Я знаю, что она думает о самом худшем – о том, что кровь принадлежит Джейку, и она права. Она собирает воедино все фрагменты пазла – сережку Лили, мою машину, кровь – и приходит к выводу, что с Джейком, похоже, не все в порядке.

Я могу рассказать ей, что случилось. Я могу сказать правду. Сказать, что Джейк напал на Лили и что Лили сопротивлялась, чтобы защитить себя, что если бы она не убила его, то он мог бы убить ее.

– Ребенок, – инстинктивно говорю я вместо этого, – не выжил.

Уже в следующую секунду я жалею о сказанном и ненавижу себя. Наверное, это искушение судьбы, но я не знаю, что еще сказать. Я не знаю, что делать. Я не думаю о том, что будет через тридцать недель, когда Лили родит нашего ребенка, или даже через три недели, когда это станет заметно. Я думаю только о том, что сейчас происходит, и о том, как нам с Ниной пройти через это живыми.

Я не убийца. Я не хочу убивать ее.

– Ты лжешь.

– Нет. Почему ты следила за мной, Нина?

– Я хочу поговорить с Лили. Я хочу увидеть Лили, – бесстрастно говорит она.

– Лили сегодня ни с кем не хочет встречаться. Она расстроена.

– Где Джейк? Что ты сделал с Джейком? – спрашивает она, и в ее голосе дрожат пронзительные нотки. – Я видела твою машину на видео, Кристиан. Я знаю, что это был ты. Я знаю, что ты был в моем доме. Что ты сделал с Джейком?

– Ничего, – говорю я. – Я ничего не сделал Джейку. Он твой муж, Нина. Почему бы тебе не сказать, где он сейчас?

– Если это то, что ты говоришь, почему ты не выбросил этот пакет в свой мусорный бак? Почему ты спрятал его в другом месте?

– Потому что я не хотел, чтобы Лили случайно наткнулась на него. Она убита горем. Ты и сама можешь себе это представить.

Первый ребенок, которого мы потеряли, был самым тяжелым для Лили. Она плакала неделями. Думаю, потому что мы шли к этому с надеждой и оптимизмом и не рассматривали все возможные варианты развития событий. Мы видели только один: через девять месяцев у нас будет здоровый ребенок. Каждый последующий выкидыш Лили принимала с меньшими слезами и отчаянием, но каждый раз внутри у нее что-то умирало.

– Я тебе не верю, – говорит она.

– Верь, во что хочешь. Я не лгу, Нина. Я не сделал Джейку ничего плохого.

Я протягиваю руку через открытое окно. Нина вздрагивает и отстраняется. На улице тихо. Должно быть, уже ближе к десяти. Лили дома одна. Я сказал, что скоро вернусь, но задержался и думаю, не посматривает ли она в окно, не ищет ли меня. Люди ложатся спать. В окнах гаснет свет. На улице темнеет.

Я понимаю, что делаю, когда протягиваю в окно обе руки. Нина откидывается назад.

– Прекрати, Кристиан, – говорит она, отводя мои руки. Ее шея сантиметрах в десяти от моих рук. Отступать ей некуда. Находясь снаружи, я полностью контролирую ситуацию. У меня преимущество в силе и росте. Я мог бы запросто ее задушить.

Но я не убийца.

Я хватаю пакет с одеждой Лили и легко вырываю его у Нины, которая в последнюю секунду еще пытается сопротивляться.

Позже я еще спрошу себя, не придется ли пожалеть, что я позволил ей уйти.