Речь, произнесенная перед студентами Художественной школы Южного Ламбета 15 марта 1869 года

161. Из всех фотографий греческих монет, предоставляющих нам так много прекрасных сюжетов для изучения, я намерен остановиться лишь на одной, а именно на Геркулесе из Камарины. На ней греческий мастер изобразил лицо человека и шкуру с головы льва. И если человеческое лицо здесь похоже на человеческое, то шкура льва на львиную шкуру не похожа.

162. Кое-кто скажет вам, будто греческое искусство прекрасно потому, что правдиво; и что оно изображает человеческие лица настолько похожими на человеческие лица, насколько это возможно.

Но найдутся другие, и они будут утверждать, будто греческое искусство прекрасно потому, что неправдиво; и что оно изображает львиную шкуру вовсе не похожей на львиную шкуру.

И вам покажется, что правы должны быть или первые, или вторые, и, скорее всего, вы будете изрядно озадачены, кому именно поверить.

Но правы и те и другие, и со временем вы поверите в истины, которым учат те и другие, или, скорее, узнаете и поймете эти истины, примирив их между собою; однако сейчас вам надлежит следовать наставлениям первых.

Именно они поведают вам глубочайшую и полезнейшую истину, заключающую в себе все остальные. Греческое искусство, и любое другое искусство, хорошо тогда лишь, когда изображает человеческое лицо возможно более жизнеподобно. Этой истины и придерживайтесь. Сейчас об искусстве со всех сторон доносится всевозможная чепуха, столь же замысловатая, сколь и не имеющая отношения к делу. Поэтому бо́льшую часть дня затыкайте уши, но глаза распахните пошире; и усвойте в первую очередь, что все величайшие мастера всех величайших школ – Фидий, Донателло, Тициан, Веласкес или сэр Джошуа Рейнольдс – тщились изображать людей насколько возможно жизнеподобно и что любое изображение с меньшим жизнеподобием хуже их произведений.

Запомните это хорошенько и не забывайте, чтобы с вами не случилось беды.

163. Усвоив эту ключевую истину, вы далее можете спокойно осознать, что есть великое множество второстепенных произведений – посуды, полов и ковров, архитектурных орнаментов, которые, естественно, жизнеподобием отличаться не обязаны, и привлекательность их вольна держаться на иных качествах, нежели подражание действительности. Но всё подобное искусство второстепенно и играет роль подчиненную – бо́льшая его часть в той или иной мере инстинктивна и животна по своей природе; и цивилизованный человек способен правильно усвоить его принципы лишь при условии, что сначала постигнет принципы великого цивилизованного искусства, которое всегда как можно точнее воспроизводит то, что должно показать, и так, чтобы изображение выглядело как можно более похоже на изображаемое. Ступайте в Национальную галерею и посмотрите на стопу Венеры Корреджо. Художник передал сходство с живой стопой как только смог, и вряд ли сыщется другой пример такого жизнеподобия. Однако на любой греческой вазе вы узрите то, что призвано изображать стопу или кисть руки, и притом нимало на них не похоже. Греческая ваза хороша в своем роде, но картина Корреджо – несравненна.

164. Ступайте в зал Тёрнера в Национальной галерее и посмотрите на его рисунок «Моста, поросшего плющом». Вы обнаружите, что вода на нем похожа на настоящую воду, а утки – на настоящих уток. Ступайте затем в Британский музей и отыщите там египетский пейзаж – и увидите, что на нем воду изображают синие зигзаги, вовсе воду не напоминающие; а плывущие утки переданы красными линиями, так что птиц вряд ли получится нашпиговать тимьяном и луком. По-своему они хороши, но у Тёрнера они лучше.

165. Не стану тратить время на то, чтобы защитить свой общий принцип от прекрасно известного вам нижеследующего противоречия: часто бывает, что предмет изображен с большим сходством и при этом скверно. Давайте придерживаться идеи, что если предмет изображен хорошо, то изображение имеет сходство с натурой; и примите во внимание следующий общий принцип: подражание подобно благотворительности. Когда оно сделано из любви, то прекрасно; когда же напоказ, то отвратительно.

166. Итак, эта греческая монета хороша прежде всего потому, что лицо на ней похоже на лицо. Возможно, вы думаете, будто в этом лице есть нечто особенно прекрасное, что фотография не передает или что вам покамест не оценить в полной мере. Ошибаетесь. Перед вами обыкновенное, спокойное, заурядное лицо; любой английский джентльмен хорошего происхождения был бы намного красивее.

167. Поэтому запомните еще и то, что греческие лица не отличаются особенной красотой. К той чепухе, от которой я советовал вам заткнуть уши, относятся и разговоры о некоем греческом идеале красоты, который восхваляют как наивысший. Однако в величайших греческих школах искусства не отыщется ни единого примера головы выдающейся красоты. На монетах так совсем нет хоть сколько-нибудь красивых. Аргосская Юнона – просто мегера, афинская Афина гротескна, коринфская Афина бесцветна, а тирионская – сладострастна. Сирена Лигейя и источник Аретузы на монетах Терины и Сиракуз изящнее, но лишены выражения и выделяются благодаря своим хорошо завитым волосам. Казалось бы, от Меркуриев можно ожидать некоторой изысканности, но Меркурий из Эноса – глуповатый на вид малый в шапке вроде миски и с помпоном наверху. Бахус из Тасоса – ломовой извозчик с напомаженной головой. Правда, сиракузский Юпитер спокоен и утончен; а клазоменский Аполлон мог бы быть выразителен, если бы монета не дошла до нас настолько истертой. В целом же ценность греческих монет в первую очередь не в красоте лиц, что справедливо и в отношении статуй, даже в эпохи высочайшего искусства. Венеру Милосскую можно принять за образец красоты преобладающего греческого типа. Черты у нее спокойны, правильны и величественны; однако ее красота не выдержит сравнения с красотой простой английской девушки, чистокровной и добросердечной.

168. Причина, по которой греческое искусство в целом утомляет (и вы сами чувствуете это), в том, что вас всё время заставляют искать в нем нечто, чего там нет; и это нечто вы ежедневно наблюдаете вокруг себя, в действительной жизни; это нечто вы от природы расположены, да и должны, любить. Греческий народ вовсе не обладал возвышенной красотой, но лишь общей и здоровой законченностью формы. Греки были, и могли быть, телесно прекрасными лишь в такой степени, в какой были прекрасны душевно (и, глубже изучив предмет, вы обнаружите, что тело – лишь душа, ставшая видимой). Греки в самом деле были очень добродетельными людьми, лучше многих из нас или лучше, чем мы себя считаем; но среди ныне живущих и сейчас есть те, кто лучше, чем добродетельнейшие из греков, и прекраснее обликом, чем прекраснейшие из них.

169. В чем же тогда достоинства греческого искусства, делающие его образцовым для вас? Не в красоте, но в правильности ³⁹[183]. Всё, что оно жаждет совершить, оно совершает, и всё, что оно делает, оно делает хорошо. Продвинувшись дальше в изучении искусства, вы убедитесь, что его правила самоограничения великолепны; и то, как спокойно и безмятежно оно изготавливает простой предмет, обладающий одним или двумя качествами, желанными в должной степени и благополучно достигнутыми с успехом, – вот к чему вам стоит стремиться, а не к диким корчам и борьбе, не к желанию достать луну с неба, не к войне с ветряными мельницами, не к муке для глаз и пытке для рук, не к вытягиванию струн из души – не ко всему тому, что составляет идеал жизни современного художника.

Обратите внимание, что в греческом искусстве овладение ремеслом предполагается лишь до необходимой степени. Грек не завидует возможностям других и не стремится превзойти свои собственные. Он никогда не пытается писать красками прежде, чем научится рисовать; не пытается вырастить плоть там, где нет костей, и никогда не рассчитывает найти кости чего бы то ни было в своем сознании. Вот его первейшие достоинства – искренность и невинность, здравый смысл и принципиальность, вся сила, которая из этого проистекает, и вся благодать, которая следует из этой силы.

170. Во-вторых, греческое искусство всегда отличалось образцовым расположением масс, чего в наши дни редко ищут обучающиеся искусству, художники – недостаточно, а публика – никогда. Но в чем бы работа грека ни была несостоятельна, будьте уверены, что массы всегда размещены верно и об их композиции художник позаботился весьма тщательно. Взгляните хотя бы, как написано название города Камарина перед изображением Геркулеса. Вы не прочитаете его без определенного труда, даже если владеете греческим, ибо резчик хорошо знал: поскольку камаринский Геркулес сам способен рассказать свою историю, не столь важно, легко ли разобрать надпись; важно было иное; что и К, и А, и М должны были правильно располагаться относительно очертания головы, дабы не отвлекать от нее внимание или не нарушать ее линий. Поэтому вся надпись сведена к плавной кривой постепенно уменьшающегося размера; она продолжается от львиных лап вокруг шеи и до уровня лба и так же полно отвечает декоративной цели, как и завитки шерсти напротив нее. Из них вы не сможете убрать или изменить ни один, не разрушив целое: они переплетены почти так же равномерно, как прутья лозы в плетеной корзине, но у каждого своя форма и отношение к остальным, и если вы возьметесь нарисовать эту шкуру правильно, то вскоре обнаружите: сколько времени ни затрать, вы не можете полностью уложить завитки на свои места, и каждый неправильно уложенный завиток наносит вред изображению. Если желаете проверить свои способности к точности рисунка, вы можете сделать эту львиную шкуру своим pons asinorum[184].

Я покамест еще не встречал студента, который не выставил бы себя ослом в львиной шкуре, пытаясь скопировать это изображение.

171. Положим, эти завитки можно разместить правильно, но всё же они не похожи на львиную шкуру. Итак, мы возвращаемся к вопросу: если лицо должно быть похоже на человеческое, то отчего бы и львиной шкуре не походить на львиную шкуру? Да потому, что изображать львиную шкуру жизнеподобно – затея слишком хлопотная, которая затем причинит неудобства и в итоге обернется неудачей. Слишком много возни требуется, чтобы вырезать на чекане тонкую бахрому и зазубрины; неудобства воспоследуют, потому что бахрома и зазубрины нарушат поверхность монеты; неудача в конце – потому что, если гладкие лбы и щеки легко отчеканить одним ударом, невозможно одним ударом хорошо выбить выступающие завитки, как ни трудись над чеканом.

Итак, наш грек опирается на здравый смысл, не тратит времени попусту, не теряет навыков и говорит вам: «Вот красиво размещенные завитки, которые я тщательно нарисовал и легко отчеканил. Любуйтесь ими; а если не понимаете, что они означают львиную шкуру, да вразумят вас небеса».

172. И в этой вещице мы видим тщательно обоснованное знание, простые и правильные цели, высокий уровень мастерства, великолепную изобретательность в композиции, безошибочный здравый смысл в исполнении – полагаю, достоинства, образцовые вполне, так что они искупают страдания, которые я вам причинил, немножко помучив вас греческим искусством. Но у него есть еще одно, более значительное, достоинство, величайшее из всех. Оно всегда подразумевает нечто достойное высказывания. Не просто достойное высказывания в ту эпоху, но во все времена. Как вы полагаете, зачем Геркулеса постоянно изображают в шлеме из львиной шкуры? Не считаете же вы, будто значение здесь лишь одно, а именно: однажды герой убил льва и в память об этом постоянно носил с собой его шкуру, словно охотники, присылающие домой из Индии шкуры с когтями по углам, набитые столь неровно, что посередине у них комок, на который неизменно наступаешь, приближаясь к камину. Чем был тот Немейский лев, шкура которого всегда укрывала Геркулеса от холода? Не сомневайтесь, не просто крупным представителем вида Felis Leo, рыщущим в полях Немеи. У этого немейского отпрыска текла в жилах дурная кровь. Он был рожден от Тифона и Эхидны – вихря и змеи, братом его был Цербер, а сестрой – Лернейская гидра, так что снять с него шкуру было непросто. С ним нужно было сразиться во тьме и одолеть без оружия, задушив голыми руками, – ибо стрелы и дубина были против него бессильны. Что же всё это значит?

173. Это значит, что Немейский лев – первое из великих испытаний в жизни, что бы это ни означало, для Геркулеса или для любого из нас, тогда или сейчас. Первое чудовище, которое нам должно или задушить, или погибнуть в поединке с ним; нам придется сражаться в темноте, без помощи со стороны; и лишь Афина будет стоять рядом, воодушевляя героя своей улыбкой. У каждого из нас где-то притаился Немейский лев. Бездеятельный скажет: на дороге лев. Он не ошибается. Деятельный скажет то же самое и тоже не ошибется. Но в дальнейшем толковании текста они расходятся. Бездеятельный говорит: «Я буду убит», а деятельный – «Лев будет убит». Это первый страшный и сильный враг, восстающий на нас, и все будущие победы зависят от победы над ним. Убейте его; и на всю последующую жизнь то, что некогда внушало ужас, станет вам броней, и победа эта подарит вам облачение для всех последующих и навеки увенчает знаком стойкости.

Увы, большинству из нас приходится ходить с непокрытой головой; но таково значение немейской легенды, и она заслуживает, чтобы ее сохранили в сердце и порой вспоминали при виде тарелки с петрушкой, из которой плели венки на Немейских играх.

174. Что же сейчас стоит в нашем списке достоинств греческого искусства?

Прочное знание.

Простые цели.

Уверенное мастерство.

Живое воображение.

Надежный здравый смысл.

И правдивое и мудрое содержание на вечные времена.

Разве этого не достаточно? Но вот еще одно, которое, мне кажется, придется по вкусу Британскому Льву. Греческое искусство ничего не боится, оно всегда спокойно.

175. Оно кардинально отличается от любого другого искусства, старого или нового, своей неспособностью испугаться. У любой другой школы половина силы и воображения зависит от некоей дрожи ужаса, примешивающейся к ее чувству прекрасного; подобное чувство возникает у ребенка в темной комнате или у больного, видящего кошмары. Но грекам кошмары неведомы. Они не в состоянии изобразить ничего страшного, даже когда пытаются. Иногда они насилуют себя, пытаясь изобразить нечто страшное – голову Медузы, например, – но не в состоянии это сделать; кто угодно, но только не они – потому что их ничего не страшит. Они раскрывают Медузе рот, оскаливают зубы, надувают щеки и изображают выпученные глаза; но изображение выходит нелепым и вовсе не страшным, потому что страха в их сердцах нет. Задумчивость, изумление, часто – глубочайшее горе и опустошенность. Всё это есть, но не страх. Неизменное спокойствие перед лицом любых судеб и радость, каковую они могли обрести даже не в совершенной красоте, а в красоте в совершенном покое! Такое искусство действительно заслуживает созерцания и размышления, иногда небесполезного, даже в наши последние времена.

176. Да, оно заслуживает созерцания. Не постоянного и никогда – в качестве образца для подражания. Ибо вы не греки, а природные англичане, к худу ли, к добру ли; и не сможете сделать хорошо ничего, кроме того, что подсказывают вам английские сердца и чему учат вас английские небеса, даже если нечто чужое было бы в тысячу раз лучше. Ибо всякое хорошее искусство – это естественное высказывание его собственного народа в его собственное время.

К тому же ваше искусство ярче и лучше, нежели всё, чем могло быть искусство греков. Многие мотивы, силы и озарения добавились к тем, старым. Самые пороки, до которых мы опустились, это знаки утонченной жизни, более высокой, чем была их жизнь, и поэтому более опасной в своих грехах и в своей гибели. Христианство не превзошло язычество и само по себе его не вытеснило, но оно добавило свое добро, завоеванное в многочисленных немейских поединках в темных долинах[185], ко всему, что было доброго и благородного в язычестве: и теперь наши мысли и труды, когда они правильны, лучше, чем у язычников. И мы не слишком почтительны с ними – потому что обладаем намного большим. Эскиз четырех головок херувимов, исполненный сэром Джошуа Рейнольдсом с английской девочки и хранящийся в Кенсингтоне, несравнимо лучше, чем всё, что делали греки. Невыразимо нежный, но исполненный геркулесовой силы; невинный, но проникнутый возвышенным чувством; чистый по цвету, словно жемчужина; сдержанный и решительный по композиции, как этот львиный герб; – если бы он был единственным в своем роде, если бы это была картина Зевксиса, единственная во всём мире, вы бы построили для него святилище и могли бы его видеть только семь дней в году, он мог бы научить вас всему, что вам нужно знать об искусстве. Но вы не учитесь по этой работе и по ей подобным, потому что в вас нет достаточного почтения к ним и вы хотите учиться у всего сразу и у сотни других мастеров.

177. И вот практический совет, который я рискну вывести из того, что пытался показать вам. Пусть греческое искусство будет для вас первым, но не окончательным учителем. Учитесь по греческим вещам внимательно рисовать, правильно располагать формы и мягко пользоваться светом и тенью. Не допускайте черных теней. Легко сделать предметы круглыми и выступающими, но то, в чем вы должны упражняться, – это расположение масс и световая моделировка. Замечательное упражнение – использовать разбеленный цвет для всех теней, нигде его не усиливая, но изображая статую так, будто она находится вдали, делая все темные участки одним приглушенным бледным оттенком. Затем, отталкиваясь от этого, переходите к светлым участкам, как можно более сглаживая их, учитывая тонкие нюансы. В рисунках мелом сразу отделяйте все светлые участки от темных; затем слегка усиливайте темные участки там, где это абсолютно необходимо, и сосредоточьте все свои усилия на светлых участках и их границах. Затем, когда вы хорошо научитесь рисовать, изберите для своей живописи одного мастера, как бы вы непременно сделали в прежние времена, оказавшись у него в обучении (если бы я выбирал для вас, это был бы кто-то из этих шестерых – Тициан, Корреджо, Павел Веронезе, Веласкес, Рейнольдс или Гольбейн. Если вы пейзажист, вашим единственным наставником должен быть Тёрнер, ибо других великих ландшафтных живописцев пока не было); и, сделав выбор, постарайтесь как можно лучше понять избранного вами мастера и подчиняться ему и никому другому, пока у вас не появятся силы, чтобы иметь дело с самой природой вокруг вас, и дальше будьте своим собственным мастером и смотрите своими собственными глазами. Если вы наделены мастерством или зрением, это лучший способ извлечь из них как можно больше пользы; если же лишены и того и другого, то, по крайней мере, сможете создавать добротные произведения, обойдясь без неуместных и бесполезных усилий и защитившись от вульгарных и невообразимых ошибок.

Итак, я желаю всем вам счастливого пути и благосклонности Геркулеса и муз; и тем, кто их заслуживает более других, – сперва венка из петрушки, а затем лаврового.