Вместо рекламы карт предоплаты в окнах аптеки теперь красовались плакаты с электронными сигаретами. Над улицей был натянут высокий баннер, возвещающий об осеннем фестивале, заманивающий обещаниями катания на пони и конкурсом по поеданию пирогов. Это было знакомо. За исключением ссылок на социальные сети в нижней части баннера. Мелочи, которые сигнализировали о совершенно ином мире — и все же эти перемены ничего для него не значили.

Такер не принадлежал ни к какому человеческому миру. Ни к новому, ни к старому.

Он смотрел на Мейн-стрит сейчас так, как люди смотрят в телескоп на далекие галактики. Она всегда была где-то там, маячила на краю сознания, но оставалась лишь чем-то, за чем можно наблюдать и чем можно восхищаться. Но это никогда не было местом, где он мог бы ступить ногой.

Он потер основанием ладони ноющее место в центре груди, где скреблись кошки ностальгии.

— О чем ты думаешь? — спросила Мэри.

Он прочистил горло и заставил себя улыбнуться. — О том, что отдал бы всё, чтобы зайти в закусочную и заказать стопку блинов. С беконом на гарнир. — Он постучал пальцем по стеклу со стороны водителя. — Вывеска та же, так что, полагаю, владельцы не поменялись. Хотя держу пари, теперь им помогают их дочери. Джуни и Мелисса. Когда я был здесь в последний раз, они были еще детьми.

— Ты много хулиганил на этой улице, когда был молодым? — Только по мелочи. Стреляли сигареты и умоляли двадцатилетних купить нам пива. Шлифовали резину на светофорах, чтобы успеть проскочить на желтый. Слушали музыку слишком громко, ловя на себе косые взгляды стариков. — Улыбка на его лице ощущалась легкой, как ветерок, будто она была подарком из прошлого. — Когда я был в выпускном классе, мы всей компанией набили машину нашего директора резиновыми уточками, пока он отоваривался в супермаркете. Выпускная шутка. Каждый уважающий себя класс пытается такое провернуть. Было чертовски приятно, когда смеялись не над тобой, а над кем-то другим. — Он покачал головой. — В общем, мы спрятались через дорогу за клумбами и кустами, ожидая, когда он выйдет. Когда он увидел, что мы натворили, он просто рассмеялся. Мы вышли из своих укрытий, и мы вместе устроили пикник с продуктами, которые он купил. Поужинали прямо здесь, на Мейн-стрит. Это превратилось в незапланированную вечеринку для всех соседей.

Он посмотрел на Мэри и увидел, что она прислонилась щекой к сиденью. В темноте вокруг ее головы медленно вилось серебристо-голубое сияние, а на лице застыло выражение, полное грез, отчего в его груди словно начались прыжки через препятствия. Господи, она была прекрасна.

В другой жизни, возможно, он привез бы Мэри домой, чтобы впервые познакомить с отцом. Они едут домой на ужин в честь Дня благодарения. Она нервничает, он успокаивает ее. Им придется спать в разных комнатах, но они будут выбираться посреди ночи. На крыльцо, за дом, в поля, где танцуют светлячки и стрекочут сверчки. Рука об руку, их поцелуи поначалу дразнящие, но становящиеся все более отчаянными, пока у него не останется иного выбора, кроме как прижать ее ноги к своим бедрам в тенях и утолить их голод, используя поцелуй, чтобы она молчала. Но все это будет казаться прелюдией к их будущему. Чем-то, что они будут проживать в воспоминаниях до конца своих дней. Родственники заглянут на ужин на следующий день и спросят, когда он планирует жениться на этой девушке, а он будет самодовольным как последний негодяй, потому что кольцо уже будет лежать в его кармане.

— Когда ты был человеком, ты хотел детей? — Да. — Его губы тронула улыбка, а в голове зазвучал детский смех и лай собак. — Черт возьми, да. Целую кучу. Я хотел захламленный дом и долгие дорожные поездки, где все на всё жалуются. Игры в детской лиге, поездки в отделение неотложной помощи, барбекю в последнюю минуту.

Мэри пошевелилась. — Человечно ли хотеть плохого? — Не знаю. — Он пролистал в памяти файлы с голосами из прошлого. — Нет, не думаю. Все верят, что станут лучше, чем их родители, когда повзрослеют, но как бы они ни старались, это шаблон, и шаблон все равно тебя поглотит. Плохие вещи неизбежны, сколько бы знаний ты ни впитывал. Но я любил эту гарантированную повторяемость. Думаю, я оценил это еще больше позже, потому что мой отец сломал этот шаблон. Он свернул с пути. А я хотел продолжать идти по той самой нормальной дороге, которую мне обещали. Я собирался восстановить этот шаблон.

— Когда? — Когда? — Он пожал плечом и рассмеялся. — Когда кто-нибудь согласился бы на мою задницу, полагаю.

Черт, неужели он сказал это вслух?

Мэри нахмурилась. — Что это значит? «Согласился бы»?

Жалея о том, что не придержал язык, Такер включил передачу и оставил Мейн-стрит в зеркале заднего вида, сворачивая к окраине города. — Согласился? — сказал он небрежно, словно это не было чем-то, что постоянно приходило ему в голову на протяжении всей его жизни — и человеческой, и вампирской. — Это вроде как когда все остальные варианты исчерпаны, и последний выход начинает выглядеть приличным. Как будто в закусочной закончились блины, и ты берешь омлет, хотя знаешь, что они готовят его с подгоревшими резиновыми краями.

На мгновение ее глаза встретились с его, так долго, что он начал гадать, не видит ли она его на самом деле. — Но ты говоришь не об яйцах, ты говоришь о себе.

Тревога поползла вверх по шее, как колючий жук. Он пытался не передумывать о том, что скоро увидит отца, иначе сменил бы тему. Вместо этого самый уродливый бред, который терзал его, стал единственным доступным способом отвлечься. Никак не обойти. Никак не отшутиться. — Когда ты прозреешь, Мэри, мир научит тебя видеть разницу между тем, что прекрасно, и тем, что нет. Это неизбежно, даже для такого чистосердечного человека, как ты.

Ее нахмуренные брови сошлись еще плотнее. — Похоже, это твой способ сказать мне, что ты не принадлежишь к числу «прекрасных вещей», Такер. Ты уже пытался мне это сказать раньше, и… — Я пытаюсь сказать, что ты прекрасна, внутри и снаружи, и когда ты сможешь видеть, весь мир станет новым. Когда перед тобой будет выбор, твои глаза выберут то, что наиболее привлекательно. Я хочу этого для тебя. — Ты предполагаешь, что я стану поверхностной? — Ее сияние рассыпалось на крошечные частицы и потускнело. — Как только я смогу видеть, я променяю внутреннюю красоту на то, что приятно глазу? — Ты никогда не будешь поверхностной, милая. — Тогда я не понимаю, что ты пытаешься сказать. — Ты бы не выбрала меня, если бы могла видеть, — прохрипел Такер, едва сдерживая голос. — И часть меня рада, что меня не будет рядом, когда ты сможешь.

Он почувствовал, как его слова нанесли ей физический удар. Почувствовал это через всю машину. Хотя это он причинил боль, его инстинкт защитить Мэри вспыхнул мгновенно, он был готов карать, его клыки удлинились, впиваясь в мягкие ткани рта. — Прости, — сказал он, будучи на опасном грани того, чтобы вырвать руль с корнем. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто это твоя вина. Это не так. Я просто реалист. Некоторые вещи в человеческом мире такие же, как и в нашем. — И в человеческом мире тебя не хотели. Или не искали. Значит, сейчас то же самое? — Она скрестила руки на груди. — Ты ведь хочешь плохих сторон шаблона, правда? Может, ты хочешь только их?

Камень обосновался у него в желудке. — Что ты имеешь в виду? — Ты сказал, что хочешь дорожных поездок, где все жалуются, и грязный дом. Ты ждешь этого, в то время как другие фокусируются на хорошем. — Я вижу и хорошее тоже, — пробормотал он, не уверенный, что ему нравится, к чему ведет этот разговор. — Я хотел этого, когда был человеком, и хочу сейчас. Я хочу тебя. Ты нужна мне больше всего на свете. — Ты делаешь что-нибудь, чтобы добиться этого? — Нет. — Почему? — Потому что я видел, что происходит, когда хорошее отнимают, Мэри. У моего отца помутился рассудок из-за этого. Он стал одержим каким-то безумным враньем, потому что правда была слишком болезненной. Она просто не хотела нас. — Он выругался на эту оговорку, проведя рукой по лицу. — Его. Я имел в виду, она не хотела его. — А тебя? — Ее нижняя губа дрогнула на мгновение, но она взяла себя в руки, явно отказываясь поддаваться жалости, которую чувствовала к нему. — Не говори мне, что я не выбрала бы тебя. Ты лжешь себе о том, что ты нежеланный или недостойный, потому что боишься надеяться на хорошее. — Пока мой отец лжет себе, чтобы не признавать плохое.

Дорога перед ним превратилась в воду. Плыла. Поднималась и опускалась.

Он все это время носил бумажный пакет с прорезями для глаз, поэтому мог смотреть только прямо перед собой, но теперь… теперь он видел, что все это время страдал тем же недугом, что и отец. Они просто по-разному справились с исчезновением матери. Она оставила пустоту, и они заполнили ее новой реальностью по своему выбору. Отец Такера отказывался принять то, что она ушла по своей воле. Такер принял это, но предположил, что ее уход означает, что он второсортный. Человек, с которым кто-то согласится, если у него закончатся варианты.

Взгляд Такера сфокусировался, и вот оно, в нескольких сотнях ярдов. Его дом. Сарай. Спутники все еще были закреплены на крыше, выцветшие буквы на кровле.

Раньше он чувствовал унижение, подъезжая к этому красному забору с выломанными досками. Ощущение обиды из-за того, что его отец не может быть нормальным, как у всех остальных. Возможно, Такер должен был ожидать, что столь долгое отсутствие смягчит его суждения о Карле Муре. Но он никак не мог ожидать волны тоски по дому, которая захлестнула его сейчас, вместе с изрядной долей стыда.

Мэри была права. Он искал оправдания. Много оправданий. Не только для себя, виня во всем свою внешность. Но и за то, что никогда не возвращался в Бакхэннон. Розыск по подозрению в убийстве? Дело было вовсе не в этом. Дело было в том, чтобы встретиться с этим местом лицом к лицу — местом, где его заставили почувствовать себя ненужным. Встретиться с причиной.

Как легко было винить странности отца в своей изоляции, в том, как он дрейфовал по жизни, никогда не принимая ничего всерьез. Все это время у него были свои собственные нерешенные комплексы.

Когда Мэри отстегнула ремень безопасности, Такер сделал то же самое, его движения были дергаными. Воздух стал тяжелым, слова, сказанные между ними, было уже не стереть, оба они были явно выбиты из колеи после их полуспора. Такеру причиняло физическую боль то, что он не мог перетащить ее через консоль к себе на колени, где он мог бы извиниться и держать ее, пока напряжение не рассеется. Но это было невозможно. И никогда не будет возможно.

Такер постучал пальцами по рулю. — Ты уверена, что хочешь это сделать? Мэри кивнула. — Я хочу дать тебе возможность увидеть и услышать его, не обнаруживая себя. Если только ты сам не захочешь. — Нет, не могу. Он… его представления о реальности уже так сильно смещены верой в НЛО, что я боюсь, что произойдет с ним, если он увидит меня. Это откроет совершенно новый ящик Пандоры. — Я понимаю, — прошептала Мэри, тревожно покусывая губу. — Мы злимся друг на друга? — Ну же, малышка. Я не способен злиться на тебя. — Он боролся с желанием протянуть руку и коснуться ее мягкой щеки. — Спасибо. Что придумала это. Мне бы это и в голову не пришло, и теперь, когда мы здесь, да. Да, я очень хочу его увидеть. — Он отвел взгляд от нее и уставился через лобовое стекло на дом. — Убедиться, что с ним все в порядке. — Мы можем посидеть здесь какое-то время, пока ты не будешь готов. — Это город ранних пташек. Чем меньше времени мы здесь крутимся, тем лучше. — Он потянулся на заднее сиденье за сложенной белой простыней, наволочкой для конфет и ее тростью. — Он не увидит меня, но я буду рядом все время, хорошо? — Я знаю.

Его мертвое сердце перевернулось от ее веры в него. Если бы она могла видеть его в этот момент, у нее не возникло бы сомнений в его любви. Она переполняла его выражение лица. Заставляла чувствовать себя одновременно в лихорадке и на ледяном холоде, пока его глаза скользили по ее нежным чертам, запоминая каждую по отдельности.

— Такер? — Да. Прости.

С последним взглядом он вышел со стороны водителя, тихо закрыл дверь и перешел к Мэри, помогая ей выбраться. Рука об руку они преодолели калитку и ступили на землю его отца, гравий захрустел под ногами. Они прошли мимо старого пикапа отца — та же груда запчастей, хотя на заднем бампере прибавилось вмятин, а на заднем стекле появилась свежая наклейка «Ships Happen».

Окна дома были темными, но его обостренный слух уловил гул спутников на крыше. Статика. Безумное колебание частот. Как и внутри дома, ночь была черной, луна — лишь тонким серпом, но Такер ориентировался так, словно был полдень солнечного дня, а не час ночи.

— Дом прямо перед нами. Два этажа, — говорил он, не задумываясь, описывая Мэри обстановку. — Раньше он был цвета яиц дрозда, любимого цвета моей матери, но теперь выглядит так, будто кто-то окунул кисть в воду и смешал синий с белым. Цвет… примерно такой, как звучит ветер. Понимаешь?

Ее улыбка была мягкой. — Да.

Успокоенный, он посмотрел под ноги. — Дорожка, по которой мы идем, раньше была вымощена камнем. После ухода матери за ней никто не следил, так что теперь она точно потрескалась и заросла.

Они почти дошли до крыльца, когда Такер услышал отчетливый звук инструмента, падающего в ящик с другими инструментами. Мужское бормотание, которое с силой вернуло его в прошлое, пронзая ночной воздух и сжимая его горло.

— Он не спит. Работает в сарае, — выдавил Такер. — Надо было догадаться. Мэри сжала его руку. — Веди меня туда.

Он взял паузу, чтобы собраться с духом, и сменил направление, направляя Мэри за дом, через грязный двор, усыпанный электроникой на разных стадиях ремонта или сборки. Его глаза были устремлены на открытую дверь сарая, откуда тонкая полоска света прорезала тьму, как лезвие. Тот факт, что здесь ничего не изменилось, наполнил его чувством комфорта, которого он никак не ожидал. Все это время, пока Такер сражался с истребителями и учился ориентироваться в зачастую беспринципном преступном мире, его отец был здесь, в сарае, все еще ища способ доказать, что его жену похитили.