ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Одно дело — быть изгоем в клубе «Обними кружево». И совсем другое — когда столько людей становятся свидетелями твоего очевидного бойкота.

Джинни выделили демонстрационный стол в самом затхлом и темном углу церковного подвала, в комплекте с паутиной и дребезжащим радиатором отопления. Световая панель над головой больше не работала, оставляя её в тени. Существовало четкое разделение между ней и всеми остальными: другие столы были залиты светом и окружены друзьями и родственниками, которые пришли посмотреть на тяжелый труд своих близких и сделать ставки на готовые платья.

У Джинни же были Роксана и Такер.

Они, по сути, вошли вразвалочку, усаживались на два металлических раскладных стула, которые ей причитались, и свирепо смотрели на каждого, кто хотя бы подумывал посетить далекий ледник, коим являлся её стол.

Сделав последний штрих, Джинни отступила от манекена, к которому прикрепила свое рождественское платье, и вытащила изо рта булавку. — Я уже говорила, как я рада, что вы оба здесь?

Эта парочка лишь хмыкнула и продолжила свой пристальный, тяжелый осмотр каждой живой души в подвале.

— С учетом сказанного, если бы вы могли постараться выглядеть хоть чуточку менее опасными для жизни, это помогло бы увеличить поток людей к моему столу.

— Это просто мое обычное лицо, — протянула Роксана.

— Этот подвал — настоящая огненная ловушка, а переулок сзади не имеет выхода на улицу. И так уж совпало, что если с тобой что-нибудь случится, Джонас сожжет меня изнутри. — Такер поднял руки ладонями вперед. — Его слова, не мои.

— Как я должна выставлять свои платья на аукцион, если вы пугаете всех вокруг?

Роксана пожала плечом. — Мы могли бы сделать ставки.

Такер похлопал ресницами. — У тебя есть что-нибудь в бирюзовом цвете?

Джинни сникла. Она не питала иллюзий, что придет сегодня вечером и внезапно станет королевой бала. Но она надеялась, по крайней мере, что её платья будут говорить сами за себя. Что, в отличие от собраний, выставка поставит членов клуба в равные условия. Ведь не все же в этой комнате знали, что она «Девчонка-Смерть»?

Решив сохранить оптимизм, Джинни достала следующее платье из чехла и расправила его на манекене. Пока она этим занималась, кто-то окликнул её по имени с другого конца комнаты, и она повернулась, чтобы помахать Гордону. Он стоял вместе со своей матерью у стола с печеньем и кофе, в костюме и галстуке. И разве это не мило с его стороны — нарядиться для дамского клуба своей матери, пусть даже он выглядел явно не в своей тарелке, то и дело поправляя воротник?

Да, это было мило. Намного милее, чем покупать половину её похоронного бюро, даже не предупредив сначала, а затем окружать её людьми-репеллентами в лице Такера и Роксаны.

Боже, это прозвучало малодушно с её стороны. Она была благодарна за защиту своих друзей, но то, что Джонас вел себя столь властно и по-принцевски, могло сработать только в том случае, если бы она сама принимала хоть какое-то участие в решениях, которые её касаются.

Горячий штырь кольнул Джинни в грудину.

Гнев?

Да, это был гнев.

На самом деле, она не могла дождаться прихода Джонаса, чтобы высказать его. Как только он войдет, она направится прямо к нему и… и попросит поговорить с глазу на глаз! В конце концов, она не хотела устраивать сцену. Ей просто нужно было, чтобы он понял: она не собирается жить как любимая косточка собаки, которую постоянно закапывают ради её же собственной безопасности — причем без её согласия!

К столу подошла пожилая женщина со сладкой улыбкой. Джинни бросила предупреждающий взгляд через плечо на Роксану и Такера, прежде чем поприветствовать потенциальную клиентку. Клиентку для платьев, а не для похоронного бюро, хотя её преклонный возраст, строго говоря, подходил для обоих вариантов. Не думай о мрачном. Ты продаешь сегодня платья, а не гробы. — Здравствуйте, — ярко произнесла Джинни. — Вы хорошо проводите время?

— Да, хорошо. Спасибо. — Женщина поправила сумку на плече и наклонилась, чтобы полюбоваться рождественским платьем Джинни. — Это платье привлекло мое внимание еще с другого конца комнаты. Посмотрите на эти детали из падуба — мне очень нравится!

— Меньше разговоров, больше ставок, — выкрикнула Роксана, прищелкивая жвачкой.

Джинни замахнулась булавкой на охотницу и вонзила её в стол, точно в букву V между указательным и средним пальцами Роксаны.

Роксана выглядела впечатленной. — Я просто пытаюсь помочь.

— Вообще-то, я хотела бы сделать ставку. — Женщина, казалось, опасалась подходить ближе к столу. И разве можно было её винить? Она только-только умудрилась взять маленький квадратный бланк для ставок, когда воздух прорезал чей-то голос.

— Я бы не стала ставить на это, — на распев произнесла Галина. — Оно было сшито в похоронном бюро. Кто знает, какие мерзкие болезни на нем остались. Честно говоря, должно быть правило, запрещающее ей продавать их здесь.

В церковном подвале замерло всякое движение. Если до этого Джинни чувствовала холод в своем углу, то теперь она просто замерзла, внутри и снаружи, хотя её лицо пылало от жара. Как она умудрялась выслушивать подобные комментарии всю свою жизнь, и они всё равно вонзались, как кинжалы, ей в грудь — оставалось выше её понимания. Ей следовало бы уже стать закаленным профессионалом. Но под ударом слов Галины она пошатнулась. Её руки задрожали. Каждая пара глаз в комнате была устремлена на неё, и ей потребовались все внутренние силы, чтобы не сбежать из помещения.

Скрипнул отодвигаемый стул.

— Не мог бы ты, пожалуйста, прикрыть Джинни спину, пока я убью эту тупую суку? — спросила Роксана странно формальным тоном, получив незамедлительное — и пугающе скучающее — «конечно» от Такера, что и вывело Джинни из оцепенения.

— Нет, — промурлыкала она Роксане, хотя ей даже собственной подруге было трудно смотреть в глаза после такого позора. — Я думаю… я справлюсь с этим.

Еще недавно она, возможно, улыбнулась бы и прошептала какое-нибудь альтруистичное изречение о том, что нужно убивать людей добротой. Но не теперь. Позволение людям наступать на неё, чтобы возвыситься самим, слишком долго прижимало её к земле. И теперь, когда она узнала, каково это — быть возвышенной благодаря друзьям и цели, она не хотела оставаться внизу.

Роксана поджала губы и снова села.

— Галина, — позвала Джинни, снова поворачиваясь лицом к комнате. — Раз уж ты так беспокоишься о правилах, они гласят, что для вступления в клуб нужно быть жителем Кони-Айленда, а я почти уверена, что ты обитаешь в Герритсен-Бич.

Галина ахнула и с драматичным стуком выронила свой клатч на собственный раскладной стол.

Гости повернулись, чтобы посмотреть на неё, и она издала пронзительный смешок. — Да, но… очень, очень близко к границе. И не важно, где я живу, мои платья не осквернены, Девчонка-Смерть.

Самообладание Джинни пошатнулось, когда женщина отложила свой бланк для ставок и поспешно ретировалась обратно на светлую сторону комнаты. Она чувствовала, как трещина пробежала от лба до самого живота, но она продолжала стоять лицом к подвалу и держать подбородок высоко поднятым, игнорируя горячее давление, подступающее к глазам. Она не заплачет. Она не заплачет…

Воздух в комнате изменился.

Он завихрился, приподнимая её волосы, словно от ветерка.

И она была не единственной, кто почувствовал этот сдвиг. Все, кто находился поблизости, заозирались по сторонам в поисках источника этой новой энергии, некоторые люди начали потирать руки, другие зашептались между собой. Даже Гордон перестал дергать воротник своей парадной рубашки и повернулся к входу — как раз вовремя, чтобы увидеть входящего размашистым шагом Джонаса.

Время замедлилось, и Джинни… она попросту перестала дышать.

Помни, что ты на него зла.

Как, черт возьми, она должна была помнить об этом, когда он целеустремленно шел в её направлении сквозь море ошеломленных гостей, глядя на неё так, словно она только что завершила работу над Сикстинской капеллой? Или, может, превратила воду в вино. И правда, того, как он смотрел на неё — с таким благоговением, — было бы достаточно, чтобы обрушить её башню гнева, но он к тому же выглядел…

Праведно сексуально.

Растрепанные черные волосы. Глаза, хранившие в себе груз опасных знаний. Атмосфера полного командования — именно та часть, из-за которой она злилась. Или должна была злиться. Что с ней происходило? Она что, таяла?

Он всегда так выглядел?

Да. Да, но… в комнате, полной обычных, приземленных людей, он был трансцендентен. У каждого, мимо кого он проходил, отвисала челюсть, а один человек и вовсе выронил свой пластиковый стаканчик с фруктовым пуншем.

На нем были джинсы. Темные, намного лучше той пары, что он надел в ночь их знакомства. А также сапоги, белая рубашка и пальто мягкого шоколадно-коричневого цвета.

Цветы. В его руке были цветы.

Для неё.

— Джинни, — выдохнул он, останавливаясь перед ней. — Прости, я опоздал.

Она кивнула. Или покачала головой. Трудно сказать наверняка.

Он передал ей цветы, затем обхватил её лицо ладонями, проводя по скулам обожающими движениями больших пальцев. Их губы встретились, и они оба вздрогнули, а целлофан зашуршал под её сжимающимися пальцами. Джинни не нужно было оглядываться по сторонам, чтобы понять, что они оказались в центре внимания, да ей и было абсолютно всё равно. Она видела только Джонаса.

— Почему ты здесь, в темноте, любовь моя?

— Разве я в темноте? — прошептала она, пока его зеленые глаза вселяли в неё своего рода любовный бред. — Мне больше так не кажется.

Выражение его лица смягчилось. — Я распоряжусь, чтобы тебя перевели.

— Нет, — выпалила она, мгновенно вырываясь из этого «Гипноза Джонаса». — Правильный способ сформулировать этот вопрос: «Не против ли ты, если я распоряжусь переставить твой стол?» Или еще лучше: «Давай посмотрим, можно ли его перенести?»

Осторожно он забрал букет из её рук и положил его на стол. — Я не улавливаю мысль.

— Ты купил половину моего похоронного бюро, Джонас.

— Да, — медленно произнес он. — Совместное владение имуществом — это ведь способ, которым люди выражают преданность друг другу, верно? Я думал, ты будешь довольна.

Тот факт, что Джонас казался искренне озадаченным её гневом, значительно притупил остроту её раздражения. Он действительно думал, что она будет в восторге от его поступка. И всё же, она не могла просто так легко спустить ему эту властность, верно? Только если не хотела, чтобы подобное поведение стало нормой.

— Полагаю, я довольна тем, что ты подумал обо мне…

— Я никогда не перестаю думать о тебе, — прохрипел он, положив руку ей на бедро и сжав его. — Никогда, Джинни.

Она растеряла еще больше запала. — Я тоже никогда не перестаю думать о тебе.

Его брови сошлись на переносице. — Тогда не сердись на меня.

— Я не хочу сердиться, но еще совсем недавно ты планировал стереть мои воспоминания против моей воли. Меня перетасовывают между телохранителями и… и я должна случайно узнавать, что ты собираешься покончить с собой. А сегодня ты покупаешь похоронный дом. Ты должен посвящать меня в свои планы, иначе я буду чувствовать себя так, словно стою в темноте. — Она соприкоснулась с ним пальцами, и он тут же крепко вцепился в неё, поднося её руку к своему рту и прижимая её костяшки к своим губам. — Больше партнерства, меньше отношений «принц и подданный», Джонас. Пожалуйста?

Мысли зароились в его глазах. — Я сделаю всё возможное, чтобы обсуждать с тобой определенные вопросы. Если буду чувствовать, что возможно прийти к приемлемому компромиссу.

— Ты имеешь в виду — прийти к компромиссу, который понравится тебе.

Его челюсть дернулась. — Каждое решение, которое я принимаю, продиктовано намерением сохранить тебя в безопасности и рядом со мной. Я отказываюсь прекращать это делать.

— Я не прошу тебя прекращать, я прошу тебя доверять мне. Я прошу о том, чтобы быть частью этих решений.

— А если ты будешь не согласна с моим решением?

— Тогда мы вместе поработаем над новым.

Он выдохнул мятный воздух и уже собрался ответить чем-то, что ей почти наверняка не понравилось бы, но его плечи внезапно напряглись.

Легкий поворот головы Джонаса — и он оказался лицом к лицу с Гордоном.

Ну, точнее, подбородком к лицу. Джонас был как минимум на пять дюймов выше этого то и дело дергающего воротник рыжего парня.

— П-привет, я Гордон, — сказал тот, пятясь от давящей интенсивности Джонаса.

Свет в подвале затрещал.

С чувством надвигающейся катастрофы Джинни попыталась вклиниться между человеком и вампиром, но Джонас удивил её, протянув руку Гордону. — Рад познакомиться, Гордон. Насколько я понимаю, вы друг Джинни.

— Да. — Тот издал легкий смешок. — Ну, в каком-то смысле…

Глаз Джонаса дернулся. — В каком-то смысле?

Гордон выпрямился, словно собираясь с духом. Неужели у него напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения? — Мы действительно ходили на одно свидание… и я надеялся, что, возможно, сходим снова…

Хлопающий звук раздался над их головами. Искры посыпались с потолка, а радиатор за столом Джинни начал свистеть, выстреливая паром в трех направлениях. Изумруды в глазах Джонаса вспыхнули пламенем, а земля под ногами начала дрожать.

Ропот тревоги пронесся по церковному подвалу.

— Джинни, — произнес Джонас таким тоном, будто его душили. — Могу я поговорить с тобой наедине?

Где-то на заднем плане Джинни показалось, что она слышит, как Такер и Роксана хохочут словно гиены, но она не посмела обернуться, чтобы проверить. Нет, она переплела свои пальцы с пальцами Джонаса и потащила его за двадцать ярдов к запасному выходу в переулок, плотно закрыв за ними дверь.

Джонас подошел прямо к стене напротив церкви и голыми руками вырвал два куска кирпича, растерев их в пыль у своих ног. — Джинни, — процедил он. — Мы можем прийти к компромиссу по поводу его убийства?

— Нет.

— Вот тебе и ответ. — Он смахнул целый ряд кирпичей так же легко, как смахивают муху, оставив их лежать обломками на земле. — Доказательство того, что дискуссии не работают.

— Я не собираюсь вести дискуссию о том, можно ли убить человека просто за то, что я ему нравлюсь. Мы сходили на одно свидание еще до того, как я встретила тебя, — сказала Джинни. — Кроме того, я ведь не первая девушка, с которой ты был.

Он повернулся к ней с невероятно скептическим выражением лица. — Ты — мой пир. Не забивай себе голову крошками.

— И не забиваю. Потому что вижу, что это бессмысленно перед лицом…

Джонас подошел ближе. — Перед лицом чего?

— Того, что у нас есть.

Он продолжал идти, пока не прижал её к стене. — Что у нас есть? Мне нужно услышать, как ты это скажешь. То, что ты злилась на меня, уже было достаточной пыткой, а тут еще этот человек думает, что может приближаться на десять футов к моей паре. — Он уткнулся лицом в её шею, глубоко вдыхая воздух. Перехватив её запястья, он прижал их над её головой. — Ты не знаешь, любовь моя. Ты не понимаешь, что происходит внутри меня, когда между нами возникает трение. Это как гореть в аду.

— Мне это тоже не нравится. — Пряные, покалывающие мурашки разбежались по её коже, концентрируясь в местах, где их тела соприкасались. Грудь, живот, бедра, лоно. — Но я рада, что ты попросил меня выйти на улицу вместо того, чтобы поддаться своему первому желанию.

Его смех был лишен юмора. — Вырвать ему глотку зубами, к черту правила?

— Да. — Она отстранила его лицо от своей шеи и соединила их губы в глубоком поцелуе, заставив его издать низкий мужской стон. — А то, что у нас есть? Это навсегда. Ничто не сравнится с этим, и уж точно не одно неудачное свидание.

Бедра и грудь Джонаса подались еще ближе, вжимая её в стену еще сильнее, почти до такой степени, что стало трудно дышать. Его беспокойство и агрессия взывали к чему-то глубоко внутри Джинни. Интуиция пронзила её — сырая, честная и новая. Уникальная для них двоих. — Тебе нужно подкрепиться, — прошептала она.

Джонас издал надломленный звук и развернул её лицом к стене, плотно прижав свое тело к её спине. — Скажи мне еще раз, что у нас есть, — прорычал он, зажимая её волосы в кулак. — Скажи мне, любовь моя.

— Навсегда, — выдохнула она. — И когда мы вернемся внутрь, я скажу ему об этом тоже, если тебе от этого станет легче.

Он замер, прижавшись губами к её шее. — Мне это нравится. Не так сильно, как идея убить его, но нравится.

— Вот это и есть компромисс, — сказала она, улыбаясь ему в ответ. — Разве это было так уж плохо?

Несколько секунд он просто смотрел на неё, словно завороженный. — Ничто из того, что заставляет тебя так красиво улыбаться, никогда не может быть плохим. — Бросив последний, тоскующий взгляд на её бьющийся пульс, он отпустил её волосы и отступил на шаг. — Давай вернемся внутрь. Я не допущу, чтобы твоя репутация пострадала из-за того, что я не могу контролировать себя рядом с тобой.

Повернувшись обратно, Джинни выдавила смешок. — Я бы не отказалась от перемены в моей репутации.

Его брови сошлись. — Что это значит?

Разве это было так уж много — просить, чтобы этот мужчина, который считал её чудесной, продолжал в это верить? — Меня засунули в этот пыльный угол у радиатора, потому что я «Девчонка-Смерть». Я просто аутсайдер. — Она приподняла плечо и опустила его. — Они думают, что со мной что-то не так из-за того, что я хочу работать с умершими. Я привыкла к этому. Или, может быть… думала, что привыкла.

Еще несколько кирпичей вылетели из здания на противоположной стороне переулка. — Слепые идиоты, — произнес он, и вена на его виске заметно запульсировала. — Внутрь, любовь моя. Ты сейчас всё распродашь.

— О нет. — Она схватила его за руку прежде, чем он успел открыть дверь церковного подвала. — Джонас, ты не можешь внушать людям делать ставки на мои платья.

Его рука сжалась в кулак на двери. — Компромисс, компромисс, — недовольно проворчал он. — Я не буду никого принуждать делать ставки, но я собираюсь… мы можем хотя бы уравнять шансы?

Улыбка едва не сорвалась с её лица. — Да.

Пристально глядя на неё, его губы приоткрылись, словно в молитве. — Люди, которые добры и чисты, внутри и снаружи, служат зеркалом для окружающего их зла. Я хожу по этой земле почти девяносто лет и никогда не встречал никого, кто воплощал бы эту истину более полно, чем ты, Джинни. Ты хорошая во всех смыслах этого слова. А зло ненавидит напоминания о том, каким оно не способно быть. — Он мягко поцеловал её в губы. — Пусть они бьются в конвульсиях и брызжут слюной в своей неполноценности. Ты богиня среди плодовых мушек.

Ему пришлось потянуть Джинни за руку, чтобы заставить её сдвинуться с места.

Когда она пошла за ним, у неё возникло мимолетное желание представить себя одной из своих любимых кинозвезд, чтобы укрепить уверенность. Но после того, как она дала отпор Галине ранее, и теперь, когда слова Джонаса звучали у неё в голове, ей больше не требовались эти иллюзии. Не сегодня вечером.

И, возможно, больше никогда.

Она шла рука об руку с Джонасом сквозь море любопытных лиц, остановившись, когда они подошли к Рут.

Джонас посмотрел на неё сверху вниз и подмигнул.

— Рут, — сказала Джинни, откашлявшись. — Я хотела бы познакомить тебя со своим парнем, Джонасом. — Она посмотрела Гордону прямо в глаза. — Он мой парень. Извини.

— Ей не жаль, — протянул Джонас, улыбаясь Рут.

— Нет, не жаль, — поспешила продолжить Джинни, чувствуя, как толпа смыкается вокруг них, чтобы лучше слышать. — И в любом случае, я интересуюсь, если это не слишком обременительно, можем ли мы перенести мой стол в одну из более освещенных зон?

Рут не ответила. Она была слишком занята тем, что буквально пожирала Джонаса глазами.

Джинни быстро проверила, не внушает ли он ей что-то, и расслабилась, когда увидела, что его глаза сохраняют свой обычный оттенок соблазнительного зеленого цвета.

— Мама, — подтолкнул её Гордон, раздраженный бесстыдным разглядыванием своей матери. — Серьезно.

Основательница клуба любительниц платьев вздрогнула. — О, прошу прощения… я… да, да, конечно. — Она приложила ладонь к шее, и её лицо окрасилось в легкий оттенок розового. — Гордон, помоги, пожалуйста, Джинни перенести стол…

— В этом нет необходимости, — вмешался Джонас. — Спасибо, Рут. Вы, очевидно, справедливый и разумный лидер.

Хихикая, та помахала на себя рукой. — Ну, я делаю всё, что в моих силах.

Джонас приобнял Джинни за плечи и увел за собой. Они отошли всего ярдов на пять, когда Галина окликнула её от своего стола, где она была окружена своей свитой из клуба. — Джинни! — Её улыбка была почти хищной. — Разве ты не собираешься познакомить нас со своим другом?

— Парнем, — поправил Галину Джонас, заправляя прядь волос за ухо Джинни. — Парнем вечного формата. Если вы нас извините. — Он провел её мимо стола, наклонившись, чтобы прошептать ей на ухо: — Плодовые мушки.

Пять минут спустя, с помощью Роксаны, Такера и, конечно же, Джонаса, её стол оказался не просто на свету, он оказался в самом центре комнаты.

Джинни переступила с ноги на ногу. — Может, мы сдвинем его чуть-чуть обратно к стене…

Джонас заставил её замолчать поцелуем. — Это то место, которому ты принадлежишь. — Затем он коснулся губами её лба, словно завороженный её линией роста волос «мыском». — Тебе нужна моя помощь?

— Ты уже сделал более чем достаточно. — Её кончики пальцев скользнули по его ребрам, и он издал низкий стон, крепко перехватив и остановив её руку. — Всё остальное я должна сделать сама.

Он казался неохотно отпускающим её руку, но в конце концов разжал пальцы. Не теряя Джинни из виду, он обошел её стол сзади и опустился на металлический раскладной стул так, как короли опускаются на трон, закинув одну лодыжку на противоположное колено.

Джинни сделала глубокий вдох и повернулась лицом к комнате, что, надо признать, было чертовски легче с Джонасом, стоящим за её спиной. Половина гостей всё еще глазели на него… и всё же, сам он неотрывно глядел на неё. До Джонаса внутри неё были лишь крошечные семена находчивости, которые не могли расти без солнечного света. Но они тем не менее там были. Они были продуктом самой Джинни. Возможно, им просто требовалось немного поощрения, чтобы расцвести.

Она расправила плечи и сделала долгий вдох, болезненно осознавая, что люди кружат вокруг её стола, изучая месяцы её работы, и всё равно не останавливаются.

Всё равно не останавливаются.

Пока кто-то наконец не остановился.

— Привет, — прошептала молодая женщина с брошью в виде взрыва звезды, сжимая стаканчик с пуншем пальцами в митенках. — Все только и говорят, что о рождественском платье, и оно мне очень нравится. Правда, — заверила она Джинни с хриплым бруклинским акцентом. — Но… я положила глаз на белый шелк. Этот воротник из искусственного меха — просто умереть не встать. Я могу сделать ставку?

— Да, — выдохнула Джинни, отступая в сторону. — Пожалуйста.

Пока женщина присаживалась у стола и вписывала свой номер на белом квадратике бумаги, Джинни повернулась и встретилась взглядом с Джонасом через плечо.

Он подмигнул ей и одними губами произнес: «Это моя девочка».

Она улыбнулась так широко, как никогда в жизни, кажется, не улыбалась. Эта улыбка проникла до самого её бешено бьющегося сердца — и в то мгновение она поняла, что никогда не полюбит никого и ничто сильнее, чем Джонаса Кэнтрелла.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Джонас занес смеющуюся Джинни в её спальню, перекинув через плечо. Ей хотелось отругать его за то, что он обращается с ней как с мешком картошки, но она была в слишком хорошем настроении. В лучшем настроении за весь век. За всё тысячелетие.

— Я поверить в это не могу, — сказала она прямо в его задницу. — Самая высокая ставка за весь вечер.

— Я не удивлен, — хмыкнул он, оставаясь верным себе принцем. — Я ничего не смыслю в платьях, но знаю, что больше всего мне хотелось бы видеть тебя именно в тех, что сшила ты сама.

Её лицо вспыхнуло от удовольствия. — Вот как ты оцениваешь, значит?

— Да.

— Думаю, единственный минус того, что я распродала их все, заключается в том, что ты никогда больше не увидишь меня в них.

— Это прискорбно. — Осторожно он снял Джинни со своего плеча и опустил на ноги, придерживая руками за талию, чтобы она не потеряла равновесие. Она ахнула, когда он потянул за пояс, прижимая её к своему телу, и прикуси за губу. — Кстати о платьях, любовь моя. Это маленькое гребаное красное платьице…

Её колени превратились в желе. — А что с ним не так?

— Сама знаешь. — По-прежнему удерживая её за пояс, он заставил её медленно повернуться по кругу, всё это время пожирая её горячим взглядом. — Да, ты знала, когда надевала его, что я буду одержим желанием снять его с тебя.

— Одержим?

— Джинни, не ставь под сомнение мою одержимость любой и каждой частью тебя. — Развернув её снова лицом к себе, он расстегнул её пояс и позволил ему со стуком упасть на пол. — Просто прими это как факт.

Если бы только её легкие работали как надо. — Ты останешься на ночь?

Его пальцы замерли. — Тебе бы этого хотелось?

Она кивнула, никогда ни в чем не будучи уверенной сильнее. Ничего не желая больше, чем скрепить эту финальную связь с Джонасом. — В моей постели.

Джонас, казалось, взял себя в руки, сделав глубокий, прерывистый вдох. — Мы будем двигаться медленно, — густым голосом произнес он. — Боже, я до смерти боюсь, что причиню тебе боль.

— Помнишь то, что говорили про правила? Нарушить одно — значит нарушить их все? К нам это неприменимо, — сказала Джинни, стягивая пальто с его плеч и проводя ладонями вверх по прохладному хлопку его белой рубашки с длинными рукавами, чувствуя, как его мускулы напрягаются и перекатываются под её пальцами. — К нам вообще ничто другое, похоже, не применимо. Я твоя вторая пара за всю твою жизнь. Я чувствую твою боль. Пока кто-нибудь не сможет мне всё это объяснить, я буду исходить из того, что это… абсолютно уникальная ситуация.

— Мы уж точно уникальны, если не сказать больше, — неровно согласился он, наблюдая, как её руки очерчивают его тело. — Ты немало размышляла над этим.

— Немного, — призналась она, что было колоссальным преуменьшением. — А ты?

Джонас издал мучительный смешок. — Думал ли я о том, чтобы затащить тебя в постель? — Он опустил лицо к ложбинке её груди, жадно целуя обе груди приоткрытым ртом. — Почти так же часто, как думал о том, чтобы повести тебя под венец.

Ноги Джинни превратились в туман. — Что ты сказал?

Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза, и напряжение излучалось каждым дюймом его мощного тела. — Ты прекрасно меня слышала.

Её мысли превратились в полосу препятствий, и она понятия не имела, с чего начать её преодоление. Он это серьезно? Замужество? И всё же, даже когда в его плане начали проступать изъяны, её затопило бурлящей надеждой, способной унести её к самым звездам. — Джонас… наши отношения — это секрет, — сказала она, поскольку здравый смысл взял верх. На данный момент. Удерживать свое счастье было всё равно что пытаться заткнуть плотину веточкой. — Мы вообще не должны быть вместе.

— Ты можешь быть моей тайной женой с такой же легкостью, с какой можешь быть моей тайной девушкой, — произнес он низким, решительным голосом, шаг за шагом оттесняя её к кровати. — Всё, что тебе нужно сделать, это сказать «да».

Прежде чем она успела произнести хоть слово, он снял рубашку и отбросил её в сторону, оставшись во всем своем сияющем, взъерошенном и мускулистом великолепии. Её кровь словно прибавила громкость восприятия каждой детали Джонаса, вплоть до его аромата гвоздики и мяты, чувственной мужественности его губ и той интенсивности, с которой он пожирал её взглядом. Весь он горел от голода, красоты и собственничества. Кончики его пальцев рассеянно скользнули вниз по дорожке темных волос чуть ниже пупка, привлекая внимание к восставшей плоти внизу.

— Эм… — начала она, чувствуя, как щекочущее ощущение шевелится в самых глубинах её живота. Всё это происходило очень быстро. Она всё еще привыкала к мысли, что она пара вампира. Наверное, они могли бы распределить сюрпризы во времени? — Я имею в виду, нам, наверное, стоит сначала пожить вместе какое-то время. Чтобы проверить, насколько мы… совместимы? Ты ведь теперь владеешь половиной этого места, помнишь? Ты мог бы переехать сюда ненадолго и…

— Совместимы? — Выглядя более чем раздраженным, Джонас подошел ближе, не оставив Джинни иного выбора, кроме как повалиться на кровать. Он навис над ней, уперевшись руками по обе стороны от её головы. — Я живу ради тебя. Я жажду тебя без умолку. Твоя красота, твоя кровь и твой дух поддерживают мою жизнь. И после этого ты сомневаешься в нашей совместимости?

— Нет, — прошептала она. — Нет, это была глупость с моей стороны. Я просто пытаюсь поспевать за этими стремительными переменами. Ты нужен мне. Я тоже тебя жажду. — Она крепко зажмурила глаза, чувствуя, как каждое слово отзывается щемящей судорогой в груди. — Постоянно.

Когда она открыла глаза, то увидела, что раздражение сошло с его лица. Его явное собственничество никуда не делось, но теперь оно было смягчено обожанием. — Компромисс, — произнес он про себя. — Переезд сюда может привлечь к нам слишком много ненужного внимания. Но будь я проклят, если смогу держаться отсюда подальше. Или отказать тебе хоть в чем-то, о чем ты попросишь.

— Мы будем осторожны.

— Ах, любовь моя. В том, что касается нас, нет ничего осторожного. — Джонас задумчиво, с голодным блеском изучил её взглядом. — Знаешь ли ты в точности, чего именно ты жаждешь от меня, Джинни? — Он потянулся вниз и задрал её платье, собрав его складками вокруг талии. — Пришло время мне показать тебе?

Её живот дрогнул под его восхищенным взглядом. — Да.

Он обжег её испепеляющим взглядом глаза в глаза, одновременно опуская лицо к её животу и медленно очерчивая кончиком языка круг. — Раздвинь ноги.

Женское лоно Джинни сжалось с такой силой, что подчиниться его приказу было почти больно, но она справилась; её грудь уже тяжело вздымалась, пытаясь уловить воздух. Просто от того, что она лежала вот так, открытая перед Джонасом, с платьем на талии, с раздвинутыми бедрами, в своих трусиках с луной и звездами, натянутыми на месте, которое она никогда и никому не показывала.

— Какое прекрасное подношение, — простонал он, едва касаясь губами резинки её трусиков, а затем опустился ниже, подталкивая её холмик своими губами. — Отдаешь ли ты себя мне добровольно, Джинни Линн?

Её руки взметнулись вверх и вцепились в постельное белье. — Да.

Жар его рта согрел её, покрывая кожу мурашками. Через натянутую ткань он прижался языком к её чувствительной точке, и перед её глазами посыпались искры. Господи, Господи, Господи, это уже было слишком. Шершавое прикосновение его подрагивающих рук к её коленям, напряжение его плеч, порочный образ, который он собой являл, зажатый между её напряженными бедрами.

Знаешь ли ты в точности, чего именно ты жаждешь от меня, Джинни?

Пока он не сдвинул её трусики в сторону, а затем и вовсе разорвал их, она не понимала этого. Не до конца. Потребность быть заклейменной им уже переполняла её чувства и изводила тяжелым, ноющим ощущением в самом центре живота. Но это было гораздо больше, чем просто вожделение. Она вожделела его с того самого момента, как он сел на её столе.

Нет, это сидело глубже. Словно она ждала, тосковала и мучилась без тяжести его тела поверх своего. Без его рта, плоти и дыхания.

Ей это было нужно до боли.

Его язык заскользил вокруг её набухающей жемчужины, и она принялась терзать одеяло. — Джонас, — застонала она. — Мы совместимы. Мы совместимы.

Мужской смех заставил завибрировать её нервные окончания до самых кончиков пальцев ног. Он провел языком вверх по её ложбинке и издал горловой, удовлетворенный звук, прежде чем начать играть с её клитором, словно хищник с загнанной в угол добычей. — Ещё слаще, чем выглядит, — хрипло пробормотал он, притягивая её бедра ближе и лаская широкими мазками языка, вверх и вниз, пока её голова не принялась метаться по постели. — Джинни, — зарычал он, сжимая её колени своими напряженными руками. — Постарайся успокоиться. Я слишком… завожусь.

То, как он произнес слово «завожусь», ясно давало понять, что он сильно преуменьшает истину, равно как и его глаза. Они горели так жарко, что кожа её живота и бедер была залита зеленым светом. — Это просто так приятно, — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он застонал во время следующего движения, нежно присасываясь губами к её точке в перерывах между толчками языка. Она почувствовала подушечку его среднего пальца у своего входа и затаила дыхание; обещание быть наполненной заставило её осознать, как сильно она изнывала по этому моменту. И когда это случилось, когда палец Джонаса погрузился внутрь, бедра Джинни дико дернулись вверх, и Джонас окончательно проиграл битву за контроль над собой.

Его мускулы напряглись, когда он хрипло выдохнул её имя, и его клыки вырвались наружу.

— Нужно.

Точно зная, что он имеет в виду, она разжала правую руку, отпустив постельное белье, запустила пальцы в его волосы и инстинктивно привлекла его к своему бедру. — Твое. Оно твое. Я твоя.

С выражением лица, полным собственничества и греховной жажды, Джонас протолкнул второй палец в её тело и сильно укусил её за внутреннюю сторону бедра, надломленно стоная от вкуса её крови.

Джинни с головой рухнула в оргазм.

Он был тем более неистовым и прекрасным из-за своей неожиданности.

Её существо не знало, на что реагировать. На его пальцы, так умело скользящие внутри её влажности, или на удовольствие-боль от его клыков там, где они прокусили её ногу, добывая кровь, которую Джонас теперь поглощал. В одну секунду это место ныло, в следующую — пульсировало, словно продолжение её лона, посылая волны жара к стыку её бедер. А затем осталось только чистое наслаждение, нарастающее и нарастающее подобно похоронному костру, пока она не закричала, едва не раздавленная интенсивностью этого блаженства.

— Джонас, — звала она, и её тело выгибалось в настоящем приступе экстаза. — Джонас!

Когда он поднял голову, она ожидала, что он будет сыт, что его голод удовлетворен. Она никак не ожидала, что он будет выглядеть так, словно его лишь раздразнили. Медленно он извлек пальцы из Джинни, мгновение глядя на них так, словно они были покрыты золотом, прежде чем облизать их.

Её руки задвигались сами по себе, отчаянно пытаясь снять платье. Она не знала, откуда взялся этот порыв, знала лишь, что обязана ему подчиниться. Ей нужно было почувствовать его грудь на своей груди, его живот на своем.

Ей нужно было, чтобы он был внутри неё.

Сейчас.

Пустота была безжалостной. О Господи. Разве так должно быть? Словно она умрет, если он не возьмет в полную собственность её тело и душу и никогда не отпустит? Она видела, что уже безраздельно владеет его душой и телом. Да, он демонстрировал эту истину самым недвусмысленным образом, пробираясь выше, отмахиваясь от её рук там, где они пытались снять платье, и вместо этого с треском разорвав ткань прямо посередине.

— Каждая мысль в твоей прекрасной голове переводится этим сладким телом, любовь моя. Я просил тебя успокоиться, — прохрипел он, крутанув переднюю застежку её бюстгальтера, пока та не лопнула, а затем припал к её груди так, словно это была его последняя трапеза. — Когда ты настойчиво трешься своей киской о мой рот, ты ясно даешь понять, что будешь умолять, когда я окажусь под тобой, и у меня не останется иного выбора, кроме как быть грубым. — Он поочередно впивался губами в её соски, и к тому времени, как он закончил, её ноги уже обвивали его бедра, и она умоляла о большем, обо всем нем, обо всем на свете. — Пожалуйста, Джинни, оставайся спокойной.

— Я не могу.

Яростная дрожь прошила его тело, его мускулы выглядели так, словно готовы были разорвать кожу. — Блять. Я должен остановиться.

— Нет.

Паника окрасила его глаза в моховой оттенок. — Я могу убить тебя в таком состоянии.

— Не убьешь. — Джинни заставила себя расслабиться и выровнять свое прерывистое дыхание. Приказала своим бедрам перестать сжимать его бока, а тазу — перестать двигаться. То, что она задевала натянувшуюся ширинку его джинсов и искушала его взять свое, никак не помогало его душевному состоянию. — Поцелуй меня, — выдохнула она ему в губы. — Мы замедлимся.

Его смех был болезненным. — Поцелуи не вдохновят меня идти медленно.

— Посмотри на меня. — Она погладила его по щеке. — Посмотри на меня.

Он прижался своим лбом к её лбу и осторожно пригубил её рот. Их языки встретились в мимолетной ласке, всего лишь легкое касание, но он застонал так, словно обжегся. Джинни запустила пальцы в его волосы, царапая ногтями кожу головы, и позволила их ртам слиться в медленном, ритмичном танце, от которого её лоно становилось горячим и требовательным. Но сама она оставалась неподвижной, вновь покоряясь сдержанной страсти его поцелуя, пока, наконец, не была вознаграждена тем, что Джонас опустил бедра в колыбель её ног; трение денима заставило её подавить крик в горле.

Джонас замер, удерживая их рты посреди поцелуя, и потянулся вниз, чтобы расстегнуть молнию на штанах; всё, абсолютно всё балансировало на острие бритвы. Их взгляды скрестились и оставались прикованы друг к другу, пока он обхватывал свой член ладонью, тихо ругаясь, когда тот коснулся её влажного лона. — Я хочу знать, если тебе будет больно, любовь моя… — Его челюсть сжалась так сильно, что едва не треснула. — Но я также боюсь, что если ты закричишь от боли, моя душа нахрен покинет мое тело.

Она покачала головой. — Это неизбежно, помнишь?

— Да.

— Тогда доверься этому.

Нежность, покорность, похоть волнами сменяли друг друга на его лице. Он намертво слил их рты и провел рукой вниз, зажав себя между их телами и водя плотной головкой из стороны в сторону у её входа. — Христе, будь со мной, прошу. Удержи меня, — процедил он сквозь зубы, прежде чем толкнуть бедра вперед и вогнать каждый твердый дюйм себя внутрь неё.

Его звериный рык почти оглушил Джинни, но она была благодарна за это, потому что он заглушил её потрясенный всхлип.

Боль пробила бреши в эйфории, которой одарил её его рот. Но ощущение того, что она баюкает его плоть внутри своего тела, было трепетом, притупившим остроту боли. Она позволила мышцам шеи расслабиться, прикрыла веки и упивалась знанием того, каков он внутри неё — огромный и бескомпромиссный. Настоящий мужчина.

— Пара, — прошептала она.

Затуманенные похотью глаза Джонаса отыскали глаза Джинни, и она позволила ему увидеть её полное понимание каждого аспекта этого слова. Она не просто будет поддерживать его жизнь, она будет питать его душу — а он будет делать то же самое для неё. Бесконечно.

Бессловесное послание пронеслось между ними на крыльях бархата, навеки скрепляя их судьбу в книгах истории, и Джонас начал двигаться, обнажив зубы, с напрягшимися жилами на шее. И боли больше не было, остался лишь её мокрый, принимающий прием плоти этого человека. Этого человека, которого она любила.

— Пара, — прохрипел он ей в шею, и его движения становились всё более неистовыми; его бедра толкались, сталкиваясь с её податливыми. — Моя единственная. Моя единственная. Прими меня так глубоко, как только сможешь выдержать.

— Отдайся мне полностью. Я выдержу всё.

— Джинни, — предупредил он, а затем надломленно выдохнул. — О, блять, Джинни.

Лампа на её прикроватной тумбочке треснула и зашипела. Краем глаза она могла бы поклясться, что огни на горизонте Кони-Айленда потускнели, а затем вспыхнули с большей силой, но больше ничего воспринимать она не могла. Только не тогда, когда рот Джонаса впивался в её губы на правах хозяина, а его руки подхватили её под ягодицы, надежно фиксируя на месте, пока его темп перерастал в безумие.

— Столько ерзанья. Держи свою тугую киску ровно там, где она есть, любовь моя, иначе я решу, что ты пытаешься отнять её у меня. Мы не можем этого допустить.

О Господи. О Господи.

Развязка подбиралась к ней всё ближе, подгоняемая полным отсутствием контроля у Джонаса. Ей это нравилось. Нет, она обожала это. Эту сумасшедшую скорость, с которой он овладевал ею как своей парой, его хриплые выкрики её имени, добрый, честный пот, который он оставил на её теле.

Она прижала подошвы ног к его бедрам и слушала череду ругательств, летящих в её волосы. Они звучат как великолепный гимн, и ей хотелось запомнить их и распевать вслух, весь день, каждый день — как доказательство того, что она для этого человека одновременно спасение и яд в равной мере.

— Посмотри на себя: стонешь и пытаешься раздвинуть ноги еще шире для меня, когда тебе следовало бы ужасаться. Красивая, безрассудная девчонка.

Джонас изменил угол, вжимаясь своим стволом прямо в её клитор грубыми, притирочными движениями, и романтическая дымка Джинни была разнесена в щепки чистой, первобытной похотью. Её спина выгнулась со стоном, а зелень в глазах Джонаса завихрилась, удерживая её в рабстве. Она не думала, она просто повиновалась импульсам своего тела, потянулась вниз и впилась ногтями в его ягодицы, заставляя его двигаться быстрее и без конца повторяя: «Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…»

После этого всё завертелось слишком быстро.

Быстро и триумфально.

— Если бы твоя кровь не могла поддерживать мою жизнь, Джинни, — прорычал он, закидывая её колени высоко и перебрасывая их через свои плечи. — Клянусь, эта киска справилась бы.

Он вошел в неё глубоко, новый угол открыл этой скользкой, плотной части его тела беспрепятственный доступ к самой заветной точке — и она не могла пошевелить бедрами, чтобы податься навстречу или притереться, ей оставалось только принимать это. Откуда-то из далеких краев доносился громкий стук, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это вся кровать бьется о стену.

Эта дикость окончательно её добила.

Или, возможно, дело было в том, что она видела, как Джонас вонзает клыки в её запястье, за чем последовало дальнейшее разбухание и пульсация его плоти внутри неё. Знание, что он близок к обретению невообразимого блаженства после целой жизни, проведенной в лишениях. Его тело напряглось одновременно с её собственным, его рот отпустил её запястье, а пальцы судорожно впились в кожу, притягивая тела друг к другу любым возможным способом.

Расплавленный жар хлынул внутрь Джинни, волшебным, наркотическим образом смешиваясь с её собственным экстазом, и она обнаружила себя распростертой на матрасе под вампиром в разгар его оргазма — и эту картину она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Его невидящие глаза, обнаженные клыки, запрокинутая голова. Его повторяющийся стон с её именем.

— Джинни. Бляяяять. — Он потянулся к её рту так, словно боялся, что произойдет, если он не поцелует её. — Тебе так хорошо. Это так хорошо.

Когда мгновение спустя он обессиленно рухнул на неё, она никогда еще не была так благодарна за стук его сердца, потому что слышала, как оно бешено колотится, идеально попадая в её собственный темп, и она так сильно любила его в этот миг, что слезы подступили к горлу.

Он поднял голову, и на его лице живым чувством отразилась тревога. — Тебе больно?

— Нет, красавчик, — выговорила она между короткими вдохами, позволяя ему защитным жестом прижать себя к своему боку. — Нет, я в полном порядке.

— Более верных слов никогда не произносилось, — хрипло сказал он ей в шею, вдыхая её запах так, словно уже проголодался по новому блюду из неё. — Ты удовлетворена, моя пара?

— Да. Огромное, абсолютное «да».

Его облегченный выдох шевельнул её волосы. — Пока ты будешь спать сегодня ночью, я попробую подобрать адекватные слова, чтобы описать то, что мы сделали, если такие слова вообще существуют. — Он крепко сжал её в объятиях, пряча её голову под своим подбородком, пока его сердце дико стучало прямо ей в ухо. — А пока… достаточно сказать, что ты — магия. Боже мой, Джинни. Ты… моя магия.