Ужин в тот вечер был тихим. Не напряжённым — просто тихим, как бывает между людьми, которые чувствуют что-то важное и оба знают об этом, и говорить вокруг этого важного кажется лишним. Корас подал суп и куропатку с травами, и они ели, и иногда говорили о чём-то незначительном — о том, что мастер закончил с крышей, о том, что Тоше сегодня вёл себя хорошо на новой тропе, — и всё это было просто словами, которые занимали пространство между тем, что было по-настоящему.

Она чувствовала его взгляд весь вечер.

Не тяжёлый — тёплый, но настойчивый. Такой, от которого кожа на затылке становится чуть теплее и трудно делать вид, что не замечаешь. Она делала вид — почти до конца ужина. Потом подняла взгляд.

Он смотрел прямо. Без улыбки, без слов. Просто смотрел — и в этом взгляде было всё, что было сказано в охотничьем доме у огня, и поцелуй, и его рука на её руке, ия рад, что вы здесь.

Она посмотрела на свою тарелку.

— Кейран, — сказала она.

— Да?

— Я иду к себе.

Пауза.

— Хорошо, — сказал он, но с вопрошающей интонацией, будто ждал продолжения.

Она встала. Он встал тоже — как встают, когда женщина уходит из-за стола, просто вежливость. Она пошла к двери. Остановилась — не сразу, у самого порога.

Не обернулась.

— Если хотите, — сказала она тихо, в сторону двери, — можете прийти.

Молчание за спиной — долгое, в котором она слышала своё сердце.

— Приду, — сказал он тоже тихо и твёрдо.

Она вышла.

В своей комнате она постояла у окна.

Ноябрьский сад стоял в темноте — тихий, с последними листьями, которые луна серебрила в своей холодной манере. Река за садом шумела — она всегда слышала её в тишине, этот постоянный тихий голос воды, который стал привычным за эти недели.

Она думала: это её выбор. Не его давление, не обстоятельства — её слова у порога, еёесли хотите. Это важно было понять самой до конца, прежде чем он придёт. Потому что междупозволилаивыбрала— разница, которую она чувствовала отчётливо, как чувствует маг границу своей стихии.

Она выбрала.

Не потому что он муж. Не потому что так положено. Потому что сегодня в охотничьем доме, у огня, под гром — что-то изменилось. Потому что его рука на её руке была правдой. Потому что он сказал — месть закончилась— и она, к собственному удивлению, верила.

Потому что хотела и убедила себя.

Она распустила волосы. Переоделась — не в обычную ночную рубашку, в более тонкую, нежную, с узкими завязками на плечах. Зажгла огонёк на столе и погасила остальные лампы. Легла, кусала нижнюю губу, волнуясь.

Смотрела в потолок. Думала о том, что завтра утром всё будет иначе. Что после этого вечера они будут другими — не лучше или хуже, просто другими, и к этомудругомунадо быть готовой.

В дверь постучали, это удивило, обычно он не стучал, а просто входил туда, куда ему было надо. Не громко — три удара, ровных, как будто он спрашивал, а не требовал. Как будто давал ей шанс отказаться, промолчать, сделать вид, что уснула.

— Войдите, — сказала она.

Он вошёл. Закрыл дверь тихо, остановился. Смотрел на неё в полутьме — она на кровати, её волосы рассыпаны по подушке. Он был без камзола — рубашка, тёмные брюки, босой, что было неожиданно и по-человечески. Она никогда не видела его босым.

Это почему-то помогло.

— Не передумали? — спросил он тихо.

— Нет, — сказала она.

Он подошёл. Сел на край кровати — как тогда, ночью, только сейчас всё было другим. Она сидела, он сидел рядом, и между ними было то расстояние, которое оба знали, что сейчас сократится.

— Элара, — сказал он.

— Да?

— Вы можете передумать, — сказал он. — В любой момент. Я подожду. Это не изменит того, что было сегодня.

Она смотрела на него.

— Я знаю, — сказала она. — Я не передумаю.

— Откуда знаете?

— Потому что я уже думала, — сказала она. — Полчаса. Вдумчиво. — Она чуть усмехнулась — нервно, но по-настоящему. — Я методична. Это вы знаете.

Он засмеялся — тихо, от неожиданности. Она тоже засмеялась — от облегчения, от того, что смех сделал воздух в комнате легче, от того, что они оба были немного испуганы и оба это скрывали, и это было одновременно смешно и хорошо.

Его рука пришла к её лицу — ладонь против щеки, как тогда у огня. Она прислонилась чуть-чуть — сама, не заметив.

— Я буду аккуратен, — сказал он тихо.

— Я не фарфоровая, — сказала она.

— Знаю, видел, — сказал он. — Но всё равно.

Он наклонился — и она потянулась к нему навстречу, потому что это был её выбор и она его делала до конца. Потом она думала, что нежность была неожиданностью.

Не потому что ожидала грубости — она не знала, чего ожидать. Просто не ожидала, что он будет таким — внимательным, неторопливым, как человек, который умеет ждать и применяет это умение здесь, в темноте, с ней. Его руки знали, что делают, и при этом спрашивали — не словами, жестами, паузами, тем, как он останавливался и смотрел на неё.

Она отвечала.

Сначала осторожно — она тоже не знала, как это работает с ним, они были незнакомы в этом смысле, и незнакомость была немного смешной и немного прекрасной одновременно. Потом — смелее, потому что он давал ей пространство для смелости, не торопил. Только один раз он был резок — когда разорвал её сорочку — одним движением освобождая её тело от тонкой ткани.

— Это только мешает, я хочу видеть всю тебя, моя Элара, — сказал он хриплым голосом.

Потом коснулся пальцами ее груди, провел вокруг соска, вокруг второго, наклонился и поцеловал, слегка прикусил и снова поцеловал. Провел нежно руками по ее животу вниз, туда, где уже несколько раз хозяйничал, не замечая сопротивления. Но в этот раз сопротивления не было, она желала его. Это было её решение. Он лег между её ног, уперся руками вокруг её головы и поцеловал жадно, уверенно, присваивая, покоряя. Его язык прорвался в её рот и ласкал то ласково, то жестко и сильно, но это тоже не встречало сопротивления, она плавилась в его руках, она желала этого.

— Ты готова, — сказал он, когда коснулся пальцами ее нижних губ. Поласкал и погрузил в нее один палец. — Смотри, какая ты влажная для меня. — сказал он, показав ей палец, который только что был в ней и теперь блестел в свете лампы от ее соков. Это было стыдно, это так возбуждало, но она не знала, что ответить, смотрела на то палец, то в его горящие желанием глаза.

— Элара, проси меня взять тебя прямо сейчас. Скажи, что это твоё желание и твоё согласие. — произнес он тихо, но настойчиво.

Она не могла произнести этих слов, это слишком, это запредельно, это стыдно. Смотрела на него и кусала нижнюю губу. А там внизу все полыхало, тело требовало большего, требовало разрядки.

— Элара! Иначе ничего не будет. Я сейчас уйду, — еще больше понизил голос он, начиная отстраняться, но как бы нечаянно мазнул пальцем по ее клитору и нижним губам. Это вызвало искру, прошедшую по всему её телу, её руки сами схватили простыни по бокам, а бедра хотели сжаться, но между ними был он, причем, всё ещё в одежде.

— Я хочу, чтобы ты взял меня прямо сейчас, это моё желание и моё согласие, — произнесла она, заставив себя это сделать и закрыв глаза от стыда.

— Запомни, это твоё желание. Не смей потом отказываться от своих слов! — он встал, снял с себя одежду. Она увидела сначала его накаченный торс, а потом его большой и ровный член, который был готов войти в её тело. Он снова лег между ее ног и поцеловал жадно и по-хозяйски. Опустил руку между их телами и начал ласкать клитор, постепенно входя в нее членом. Когда преодолел преграду и полностью вошел, замер, дал ей время привыкнуть к его размерам. Она задержала дыхание, почувствовав боль, но сразу после этого чувствовала горячую пульсацию внутри и заполненность. Он пару минут ласкал её клитор, целовал её грудь, хрипло дыша. И тогда ей стало мало, она хотела большего, её попка сама немного пошевелилась ему навстречу.

Кейран понял намёк и начал двигаться внутри неё. Сначала медленно, затем всё быстрее и размашисто, он пристально смотрел за её реакцией и реагировал на малейшие изменения. Затем он вышел из нее и перевернул на живот, положил под попку подушку и снова вошел, нависая над ней, целуя её в плечи и шею, иногда покусывая. Эта поза дала более глубокое погружение, что заставило ее стонать и кричать от ощущений, которые невозможно сдерживать, пока не пришла разрядка. Но даже после этого он не вышел из нее, подождал немного пока пройдут судороги оргазма, и начал снова резко входить на всю длину члена.

— Ты моя, Элара, моя, моя, — повторял он ритмично вместе с движением члена внутри неё. — Ты теперь полностью моя. Привыкай к этому ощущению.

Затем он повернул её на бок, поднял её ногу и снова вошел в нее, лаская рукой клитор. Ласка была сначала нежная, а затем он уже всеми пальцами кружил по её горошинке, надавливая в ритм своему движению в ней. В этот раз оргазм пришел у обоих сразу, он крепко обнял её не выходя из её тела.

Они лежали и восстанавливали дыхание. Он всё ещё крепко обнимал девушку. И всё ещё был в ней. И это было так, как должно быть, как будто всегда было так.

Его тепло было везде — его магия, которую он не сдерживал, или не мог, она не знала. Тепло шло от его рук, от его кожи, окутывало её, как горячая вода, как солнце. Её магия отзывалась — вода тянется к теплу, это закон природы, не её решение. Они чувствовали это оба.

— Твоя магия, — сказал он в темноте, — это как…

— Не говори, — сказала она. — Я знаю.

— Красиво, — сказал он всё равно.

Она повернулась и спрятала лицо в его плечо.

Потом было что-то, чему она не могла найти слова — не тогда, не в страсти, только потом, когда лежала рядом с ним и слушала, как успокаивается его дыхание, как стихает её. Что-то похожее на то, что она искала давно — не в нём, в себе. Ощущение, что ты на месте. Что вот здесь, в этой точке — правильно.

Не идеально. Не без вопросов. Просто — правильно.

— Элара, — сказал он в темноту.

— Тихо, — сказала она.

Он замолчал. Она лежала и слушала реку за окном — тихую, постоянную. Его рука лежала у неё на плече — тяжёлая, тёплая.

— Хорошо, — сказала она наконец.

— Что хорошо?

— Всё, — сказала она. — Просто — хорошо.

Он ничего не ответил. Но рука на её плече стала чуть теплее.

Утром она проснулась до рассвета и была полна сил. Тихо оделась, тихо вышла — он спал, и она несколько секунд стояла у двери и смотрела на него. Его лицо в предрассветном свете было спокойным — без дневной закрытости, без власти и расчёта. Просто человек, который спит. Это было неожиданно трогательно, и она почувствовала что-то нежное и немного пугающее одновременно — то чувство, которое бывает, когда понимаешь, что кто-то стал тебе небезразличен глубже, чем ты планировала.

Она пошла в конюшню.

Тоше встретил её как всегда — мордой в плечо, требовательно, с видом существа, которое ждало и теперь хочет признания этого факта.

— Да, рано, — сказала она ему. — Знаю.

Она взяла щётку, начала чистить его — не потому что надо было чистить, а чтобы сделать приятное

Первое утро после той ночи она встала до рассвета.

Тихо оделась, тихо вышла — он спал, и она несколько секунд стояла у двери и смотрела на него. Его лицо в предрассветном свете было спокойным — без дневной закрытости, без власти и расчёта. Просто человек, который спит. Это было неожиданно трогательно, и она почувствовала что-то нежное и немного пугающее одновременно — то чувство, которое бывает, когда понимаешь, что кто-то стал тебе небезразличен глубже, чем ты планировала.

Она пошла в конюшню.

Тоше встретил её как всегда — мордой в плечо, требовательно, с видом существа, которое ждало и теперь хочет признания этого факта.

— Да, рано, — сказала она ему. — Знаю.

Она взяла щётку, начала чистить его — не потому что надо было чистить, а чтобы сделать приятно коню и спокойно себе — привычные движения, которые всегда приводили мысли в порядок. Пахло сеном и лошадиным теплом и немного — кожей от сбруи. Этот запах она любила, он был одним из первых, который стал своим в этом мире.

Думала о ночи.

Не с тревогой — с тем тихим изумлением, которое бывает, когда что-то выходит иначе, чем ожидала, и иначе — это лучше. Она ожидала неловкости, ожидала своей собственной закрытости, которая всегда вставала между ней и людьми. Неловкость была — в начале, и они оба смеялись над ней, тихо, и смех разогнал её быстро.

Закрытости не было. Он не позволил ей закрыться даже на секунду. Это было удивительно.

Скрипнула дверь.

Кейран вошёл в конюшню — одетый, немного взъерошенный. Остановился, увидев её. Посмотрел — с тем особым выражением, которое она запомнила и которое говорило больше, чем слова.

— Ты ушла, — сказал он.

— Я всегда встаю рано.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты ушла.

Он взял щётку для своего коня. Конь потянулся к нему сразу. Они работали рядом молча, и тишина была хорошей — такой, в которой не надо ничего говорить.

Потом он подошёл к ней — с той уверенностью, которая в нём была всегда, только сейчас она не раздражала, а была частью него, которую она приняла. Взял щётку из её рук, отложил, повернул её к себе.

Она подняла взгляд. Смотрел на неё — серьёзно, тепло, без слов. И поцеловал — нежно, но твёрдо, как что-то абсолютно точно и окончательно своё.

— Я всё ещё хочу тебя. — Сказал он и начал поднимать её платье. — Позволишь здесь и сейчас?

— Но Кейран! — ахнула она, когда он прижал её к стене и поднял её ногу, быстро расстегнул штаны, высвободив свой член.

— Да или нет, Элара? Говори! — прохрипел он, касаясь горячим членом её уже влажного входа.

— Да, я хочу этого, — она даже не понимала, её ли это решение, или её тела, которым управляет он.

Кейран сразу вошел в неё, вызвав у девушки резкий выдох, и начал методичные движения, входил и выходил, целуя девушку, покусывая её губы. Это было не как ночью, это было грубо и резко, но ей нравилось, нравилось! Она вспомнила, что в это время кто-нибудь может войти и увидеть их, но риск вызывал ещё больше желания, так что её ноги ослабли. Она упала бы, если бы он не прижимал ее к стене одной рукой и не накачивал членом внизу, а языком вверху. Наконец эта гонка закончилась ярким оргазмом обоих. Он вышел из неё и прижал её к себе, быстро поправив её платье и свои брюки. Оба успокаивали дыхание.

Внезапно Тоше выразительно ткнул их обоих мордой — он был лошадью с мнением и считал, что незаконченная чистка его и так блестящей спины важнее всего остального.

Она засмеялась. Он тоже.

— Твой конь, — сказал Кейран, — абсолютно невозможен.

— Он прав, — сказала она, подбирая щётку. — Нам надо ехать.

Они оседлали лошадей вместе и выехали в рассвет.