Несколько недель шли так — и Элара, которая привыкла считать дни по сделанным делам, вдруг обнаружила, что считает иначе.

По завтракам вдвоём, когда он читал бумаги и иногда зачитывал ей что-то вслух, а она отвечала, не поднимая взгляда от блокнота, и они говорили про дела и иногда не про дела.

По вечерам в библиотеке — она читала, он работал, и магическая лампа горела между ними, и иногда он смотрел на неё дольше, чем надо для чтения.

По прогулкам верхом — каждое утро, вместе теперь, по лесу и вдоль реки, и она показывала ему тропинки, которые открыла за эти недели, и он показывал ей места, которые помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом.

По тому, как он появлялся там, где она была — не случайно, она уже поняла, что случайностей в его поведении немного, — и работал рядом, или просто был рядом, или говорил что-то, что она запоминала.

Корас смотрел на это всё с видом человека, который давно работает с людьми и умеет не комментировать то, что не его дело. Слуги — те переглядывались, улыбались и молчали, и в молчании их было что-то тёплое.

Однажды вечером она разбирала счета в кабинете — Корас принёс бумаги по итогам продажи масла, цифры были хорошие, лучше, чем она планировала.

Кейран вошёл, заглянул через плечо.

— Сколько? — спросил он.

— Больше, чем ожидала, — сказала она. — Если так пойдёт до весны, можно думать о расширении. Ещё один пресс и…

— Элара, — сказал он.

— Что?

— Бумаги подождут.

Она обернулась. Он стоял рядом — близко, как умел стоять, когда хотел, чтобы она это чувствовала, и она чувствовала.

— Они не подождут, — сказала она. — Здесь важные цифры.

— Завтра, — сказал он и улыбнулся с предвкушением.

— Кейран, но… — пыталась спорить она.

— Элара, — повторил он — тем тоном, который она уже знала. Тихим, уверенным, не требующим, но таким, что трудно не услышать.

Она посмотрела на него. Потом на бумаги. Потом снова на него.

— Один столбец, — сказала она.

— Ни одного, — сказал он и резко развернул её к столу лицом и спиной к нему. — Еще одно слово про цифры и заставляю зачитывать их, пока буду входить в тебя. Чтобы ты вспоминала это каждый раз, когда будешь смотреть на свои цифры.

Она закрыла бумаги и ахнула, когда он резко наклонил её на стол так, чтобы её попка была повернута к нему.

— Такой вид мне нравится, особенно когда ты сама это предлагаешь, моя Элара, — произнес он, нежно надавливая на её поясницу, чтобы девушка прогнулась. — Давай проверим, по-настоящему ли ты сопротивляешься.

С этими словами он поднял её платье до попки, а затем просто перекинул на её спину. Его палец оказался сначала на её лобке, а затем аккуратно, но уверенно провел по уже влажным нижним губам и проник внутрь. Элара ахнула от неожиданности, но не двигалась, игра её заводила, хотя она всё еще не привыкла к таким откровениям.

— Элара, маленькая лгунья, ты сопротивляешься, чтобы завести меня еще больше, а сама уже мокрая. Смотри, моя дорогая, — сказал он, показывая ей палец, который только что был в ней. Затем он ввел в нее два пальца, чуть согнул и начал ритмично ласкать. — Какое чудесное зрелище мне открывается! Твоя попка - просто чудо!

Элара не знала, как реагировать от стыда. Она в такой позе стояла в библиотеке над столом, где обычно работала, её грудь лежала на документах, а сзади муж ласкал её пальцами. И ласкал так, что весь мир мог исчезнуть, она не заметит. Тут она услышала как он расстегивает брюки. И почувствовала, как его горячий член входит в нее на всю длину. Её тело уже было готово и ждало этого. Тело - предатель! Но она уже не могла сопротивляться и полностью отдалась этим ощущениям. В этой позе муж входил с размаху и ласкал её клитор, заставив кончить дважды и поддерживая ее, чтобы не упала от слабости в ногах. После своего оргазма он наклонился и обнял жену.

— Тебе понравилось? — спросил он глухо, уткнувшись в её плечо.

— Да, — выдохнула она.

Дни становились короче — темнело уже в четыре, и тёмные вечера были долгими и хорошими по-своему. Она обнаружила, что перестала бояться этих долгих вечеров — раньше, в первые недели, они давили на неё одиночеством. Теперь одиночества не было.

Был камин в библиотеке. Была лампа. Были его шаги в коридоре, которые она научилась узнавать из любой комнаты. Всегда в её спальню, чтобы делать то, что им хотелось, без запретов и стеснений.

Однажды они возвращались из деревни верхом — поздно, Рем задержал их разговором про расширение пастбища, и солнце уже садилось когда они въехали в лес. Лес в сумерках был другим — темнее, с длинными тенями, с запахом мёрзлой земли. Тоше шёл спокойно, конь Кайдена рядом.

У старой ели — той, что стояла на развилке двух тропинок — он остановил коня.

— Смотри, — сказал он.

Она остановилась. Посмотрела.

Между ветвями ели, в промежутке между тучами, было небо — тёмно-синее, с первыми звёздами, с тем особым светом, который живёт пять минут в сумерках и потом уходит. Красиво — остро, неожиданно.

— Я каждый раз забываю, — сказал он тихо. — Что так бывает.

— В столице не видно?

— В столице всегда фонари, — сказал он. — Небо светлее, чем должно быть. Звёзды почти не видны.

— Тогда хорошо, что ты здесь.

Он посмотрел на неё пристально и осмысленно — не на небо больше, на неё.

— Да, — сказал он. — Хорошо. Это правда. Прошу, запомни это.

Они постояли — лошади тихие, небо темнеющее, лес вокруг. Его рука пришла к её руке на поводьях — накрыла, просто так. Она не убрала, хотя почувствовала какую-то невнятную тоску, просто ощущение, которое вскоре исчезло.

Он спрыгнул с коня, подошел к ней и помог спуститься. И тут же начал целовать — жадно, глубоко, завоевывая и беря её рот языком. Затем расстегнул брюки и освободил свой член.

— Хочу тебя весь день, яйца болят как хочу тебя, — прорычал он, приподнял её поднял до уровня талии, чтобы она охватила его ногами. — Ты готова там для меня?

— Да, ах! — не успела она произнести, как он насадил её на свой стоящий колом член, выбив весь воздух из неё. И начал сильно насаживать её, а она крепко держалась за его широкие плечи, еще шире разводила ноги, обхватывала его своим влагалищем, всё расплывалось перед глазами, был только он и его член. Оргазм накрыл их одновременно и ярко. Ей уже не было стыдно, между ними не было запретов, но каждый раз было так ярко, как в первый. Они обнимались и восстанавливали дыхание.

Потом Тоше решил, что стоять достаточно, и тронул её мордой.

— Твой конь, — сказал Кейран.

— Он всегда прав, — сказала Элара.

В конюшне она застала его однажды утром раньше, чем ожидала.

Она пришла в темноте почти — полпятого, рассвет ещё не начинался, только небо на востоке чуть светлее остального. Толкнула дверь конюшни, вошла — и увидела свет фонаря у стойла Марта — его коня.

Кейран стоял спиной, чистил коня, что-то говорил ему негромко. Не слышал её шагов — сено заглушало.

Она остановилась.

Смотрела на него — на широкие плечи, на то, как он держит щётку, на то, каким он был, когда думал, что один. Другим — мягче, что ли. Без дневной собранности.

Март увидел её первым. Поднял голову, навострил уши.

Кейран обернулся.

Они смотрели друг на друга в полутьме конюшни — она у двери, он у стойла, фонарь между ними.

— Рано, — сказал он.

— Я всегда рано, — сказала она.

— Знаю.

Она прошла к Тоше. Взяла недоуздок. Почувствовала, как он подходит — не слышала, просто знала, по воздуху за спиной, по теплу его магии, которую она теперь чувствовала почти как своё.

— Элара, — сказал он у неё за плечом.

— Мне надо Тоше почистить, — сказала она.

— После, — сказал он.

— Кейран— выдохнула она.

— После, — повторил он — тем самым тоном. Тихим, уверенным. И поцеловал как собственник, как не знающий слово «нет».

Тоше посмотрел на них обоих и отвернулся с видом коня, который видел всякое.

Кейран прислонился сам к стене, надавил на её плечо так, что она опустилась перед ним на колени, расстегнул брюки и достал член. Она немного испугалась, но и поняла, что это шанс попробовать то, что она сама давно хотела - поласкать его ртом. Член был горячим, твёрдым, но гладким и шелковым. Она поцеловала и лизнула головку, выбив у него стон, а затем открыла рот и впустила в себя член, начав сосать. Он направлял её голову, надавливая, но и давая волю, если чувствовал, что она сопротивляется. Её пальчики ласкали его яйца, а язык и губы - член. Она почувствовала, когда он готов к выстрелу, он отстранился от нее и кончил на сено. Затем поднял ее и поцеловал.

— Ты моя, Элара, по-настоящему моя! - выдохнул он ей в губы.

Письмо от Литы пришло в середине ноября.

Элара. Мама говорит, что ты написала про маслобойку и ферму и дорогу, но не написала ничего про него. Это подозрительно. Значит, он важен, но ты не хочешь этого писать. Я права? Напиши мне правду. Немедленно. Я скучаю. Как Тоше? Как ты? Напиши.

Элара сидела с письмом и улыбалась.

Написала в ответ:

Лита. Всё хорошо. Тоше в порядке, сегодня утром нашёл где-то мешочек морковки и не поделился. Мельница работает. Ферму начинаем строить в декабре. Маслобойка даёт хорошую прибыль. — Пауза в письме, которую Лита не увидит, но почувствует. — Ты права, он важен. Напишу потом, когда найду слова. Пока слов нет. Есть только то, что есть. Целую тебя.

Лита ответила через четыре дня — одним словом и тремя восклицательными знаками.

Знала!!!

Однажды вечером он пришёл в библиотеку и нашёл её не за книгой — она стояла у полки и смотрела на один корешок, который не решалась достать. Старый, тёмно-синий, без названия на корешке.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — сказала она. — Хочу посмотреть и не решаюсь.

— Почему?

— Потому что, — она помолчала, — иногда хочется, чтобы что-то оставалось неизвестным. Как потенциал. Пока не открыл — может быть всё что угодно.

Он смотрел на неё.

— Открой, — сказал он.

— Тогда потенциал кончится.

— Зато будет реальность, — сказал он. — Это лучше.

Она взяла книгу. Открыла — старые стихи, незнакомый поэт, красивые.

— Хорошо? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Лучше, чем ожидала.

Он смотрел на неё — с той улыбкой, которую она теперь знала как его настоящую, не парадную, — и она поняла, что он говорит не только про книгу.

Она тоже.

Как-то в конце ноября Корас застал их в саду.

Она учила Кейрана чувствовать магию растений — не применять, просто чувствовать. Это было, по его словам, совершенно невозможно — его магия была огнём и металлом, прямой и горячей, растительная была другой, тонкой. Но она настаивала, потому что это казалось ей важным — чтобы он понимал то, что она делает.

Они стояли у старой яблони. Она держала его руку ладонью к коре.

— Ничего не чувствую, — сказал он.

— Тихо, — сказала она. — Не ищи. Просто будь.

— Это противоречит моей природе.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому сложно.

Корас прошёл мимо с какими-то бумагами. Остановился на секунду. Посмотрел на них — она держит его руку у яблони, он стоит с закрытыми глазами и явно пытается не думать, что само по себе было зрелищем. Корас кашлянул.

— Прошу прощения, госпожа Элара. Граф. Бумаги по ферме, когда будет время.

— Позже, Корас, — сказал Кейран, не открывая глаз.

— Да, граф, — сказал Корас — и ушёл с видом человека, который всё понял и не скажет никому. Хотя, конечно, скажет всем.

— Что-нибудь почувствовал? — спросила Элара.

— Кое-что, — сказал он. Открыл глаза. — Не знаю, правильно ли.

— Что именно?

— Тепло, — сказал он. — Очень медленное. Как будто что-то ждёт.

Она посмотрела на него.

— Правильно, — сказала она тихо.

Он посмотрел на неё — и она видела в его глазах что-то, что он не торопился называть вслух. Что-то тёплое и серьёзное одновременно. Что-то, что она узнавала, потому что чувствовала похожее.

— Элара, — сказал он.

— Что?

— Ничего, — сказал он. — Просто — Элара.

Она не ответила. Но руку не убрала.

Ферму начали строить в начале декабря.

Элара была на стройке каждый день — проверяла, говорила с мастерами, смотрела, чтобы фундамент шёл правильно. Кейран появлялся к полудню — сначала она думала, что случайно, потом перестала думать случайно. Он смотрел, спрашивал — по существу, не для вида. Иногда говорил что-то дельное, что она учитывала.

Однажды мастер спросил его о чём-то техническом, и он ответил — уверенно, грамотно, и она поняла, что он знает больше про строительство, чем показывал.

— Ты разбираешься, — сказала она потом.

— Немного, — сказал он.

— Почему не говорил?

— Ты не спрашивала, — сказал он. — И ты справлялась сама.

— Но мог бы помочь раньше.

— Мог бы, — согласился он. — Но тогда это было бы не твое дело. А твое дело должно быть твоим.

Она смотрела на него.

— Это было намеренно, — сказала она.

— Да, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты должна была понять, — сказал он, — что здесь твое. По-настоящему. Не потому что я разрешил, а потому что ты сделала.

Она долго молчала.

— Это, — сказала она наконец, — неожиданно умно с твоей стороны.

— Иногда я бываю умным, — сказал он, улыбаясь на ее ироничный укол.

— Иногда, — согласилась она.

Он засмеялся. Она тоже.

Вечер того дня закончился в библиотеке — она читала стихи из синей книги, он сидел рядом, их плечи касались, и за окном шёл первый снег этой зимы — тихий, крупный, настоящий.

Она смотрела на снег и думала о том, что прошло почти два месяца с тех пор, как он вернулся. Два месяца — мельница, ферма, яблони, деревня, утренние прогулки верхом, вечера с книгами, его рука на её руке у реки, его смех в конюшне, их страсть.

Думала: это стало своим.

Не усадьба — усадьба стала своей раньше. Он стал своим.

Не полностью. Ещё много было непонятного, неизведанного, много вопросов без ответов. Но — своим. Человеком, которого она узнавала. Которому верила — медленно, осторожно, по шагу.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О снеге, — сказала она.

— Нет, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты думаешь о снеге, — сказал он, — у тебя другое лицо. Спокойное. Сейчас — другое.

— Какое?

— Такое, — сказал он, — которое бывает, когда думаешь о чём-то важном и не знаешь, как к этому относиться.

Она смотрела на него.

— Ты слишком внимателен, — сказала она.

— Я наблюдал за тобой с того озера, — сказал он. — Это месяца четыре. Успел.

— С озера ты наблюдал за другим.

— Это правда, — согласился он без смущения. — Но потом — за тобой настоящей.

Она посмотрела в окно. Снег шёл.

— Кейран, — сказала она тихо.

— Да?

— Я думала о том, — сказала она, — что это стало настоящим. — Пауза. — Я не ожидала.

Он молчал секунду.

— Я тоже, — сказал он.

За окном снег ложился на сад — на голые яблони, на дорожки, на крышу конюшни. Тихий, терпеливый, накрывающий всё одинаково.

Их плечи касались.

Она думала: вот оно. Вот это — и есть то, что она искала, не зная, что ищет. Не идеальное. Не без боли позади. Но настоящее, живое, тёплое — как его магия, как огонь, который выбирает греть, а не жечь.

Она отложила книгу.

— Идём, — сказала она.

— Куда?

— Смотреть снег, — сказала она. — Снаружи.

Он поднял бровь.

— Холодно.

— Я знаю, — сказала она. — Идём.

Они вышли в сад — в первый снег, в тишину, в холод, который был острым и чистым. Снег падал медленно, крупными хлопьями, и в темноте сада он светился каким-то своим тихим светом.

Она стояла и смотрела вверх — на снег, который шёл прямо в лицо, холодный, настоящий. Его рука нашла её руку. Они стояли в снегу и молчали.

Не потому что нечего было сказать. Потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано — или будет сказано, когда найдутся слова. А пока — снег, сад, его рука, её рука.

Этого было достаточно. Этого было уже очень много.