Библиотека в доме Вессенов была комнатой, которую Элара любила больше всех остальных — не считая озера, конюшни и кухни в те часы, когда там пекли хлеб. Здесь пахло старой бумагой и воском от свечей, здесь было три окна с тяжёлыми шторами, которые она всегда раздвигала до конца, и здесь стояли книги — не для украшения, как в некоторых домах, где корешки подбирают по цвету, а настоящие, читанные, с закладками и пятнами от чая на страницах.

Сюда она пришла после завтрака, потому что надо было подумать, а думалось ей всегда лучше среди книг.

Но думать не получалось.

Она сидела в кресле у окна, книга лежала на коленях закрытая, и она смотрела на сад, где Рет что-то делал с яблонями, и думала не о том, о чём собиралась. Думала о вчерашнем разговоре — о том, как он сказалнезаконченные дела меня раздражают, и о том молчании, которое было после её вопроса про месть. Молчание было красноречивее любого ответа — она умела читать молчание, это умение досталось ей ещё из прошлой жизни, где она научилась слышать то, что люди не говорят, потому что говорят они обычно не главное.

Дверь открылась.

Она не обернулась — по шагам уже узнала.

— Я занята и прошу не мешать, — сказала она.

— Книга закрыта, — сказал граф Кейран Астерн. — У «занята» обычно другое значение.

Она обернулась. Он стоял у двери с видом человека, который вошёл и намерен остаться — не самоуверенно, просто спокойно, как входят туда, куда пришли с намерением.

— Хорошо, проходите, садитесь, — сказала Элара, потому что ничего другого не оставалось, кроме холодной вежливости.

Он сел — не напротив, а рядом, во второе кресло у окна, и это было умно с его стороны, потому что напротив было бы похоже на допрос, а рядом было нейтрально. Она отметила это и добавила к тому, что уже знала про него: он умеет думать о том, как занять пространство.

За окном Рет снял шапку и почесал в затылке, глядя на яблоню, которая начала сбрасывать яблоки. Яблоня смотрела в ответ без раскаяния.

— Вы разговаривали с отцом, — сказал граф.

— Вы тоже, — сказала Элара.

— Да. — Он помолчал — не уклончиво, а как человек, который выбирает слова не потому что боится, а потому что привык говорить точно. — Ваш отец согласен с тем, что я предлагаю. При условии, что вы тоже согласны.

— Я не согласна, — сказала Элара. — Я говорила это вчера.

— Говорили. — Он смотрел в сад — туда же, куда смотрела она. — Но вы здесь. И я здесь. И мы разговариваем, хотя вы сказали, что заняты.

— Потому что выгнать гостя невежливо, — сказала Элара. — А я, вопреки вашему первому впечатлению, стараюсь быть вежливой там, где это уместно.

— Пощёчина — это тоже вежливость?

— Пощёчина — это крайняя мера, — сказала она. — К которой я прибегаю, когда менее радикальные методы не работают. Я несколько раз попросила вас уехать. Вы не уехали.

— Это правда, — согласился он.

Пауза. За окном Рет надел шапку обратно и начал что-то делать с нижними ветвями яблони — медленно, обстоятельно, с видом человека, который никуда не торопится и считает это правильным.

— Объясните мне, — взволнованно сказала Элара, — потому что я хочу понять, а не просто отказать. Почему я? Вы видели меня один раз, у озера, в обстоятельствах, которые вряд ли располагали к объективной оценке. Лита умнее, тоньше, лучше понимает, чего вы ждёте от жены графа. Она хочет этого — искренне, не из расчёта, а потому что именно такая жизнь ей подходит. Почему вы выбираете меня?

Он повернулся к ней. Смотрел несколько секунд.

— Потому что вы задаёте такие вопросы, — сказал он.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Но это часть ответа. — Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки — не закрываясь, скорее думая. — Ваша сестра красивая. Добрая. Умеет быть в обществе именно так, как нужно. Если бы мне нужна была жена для общества — она идеальный выбор. Но мне… — Он остановился.

— Что вам? — спросила Элара.

— Мне нужен человек, — сказал он медленно, как будто формулировал это для себя одновременно с ней, — с которым можно разговаривать. Не вежливо, не правильно. Просто — разговаривать. Я видел вас двадцать минут у озера и за эти двадцать минут вы сказали мне больше настоящего, чем большинство людей говорят за год знакомства.

— Я оскорбила вас, — сказала Элара.

— Это было настоящее, — сказал он. — Ударить человека — это очень настоящий поступок. Требует убеждённости.

Она смотрела на него.

— Вы странный, — сказала она. — Я ожидала обиды.

— Я был обижен, — сказал он просто. — Но потом подумал. И понял, что вы были правы.

Это она не ожидала. Она ожидала оправданий, или самоуверенности, или раздражения. Не этого.

— Тогда зачем жениться на мне из мести? — спросила она. — Если вы понимаете, что были неправы у озера.

— Я не сказал, что женюсь из мести.

— Вы сказали — незаконченные дела раздражают.

— Это правда, — сказал он. — Но незаконченное дело — не месть. Это вопрос, на который у меня нет ответа. Кто вы такая, Элара Вессен, что выходит из озера в мокрой рубашке и разговаривает с незнакомым человеком так, как будто не боится вообще ничего?

— Я боюсь, — сказала она. — Просто не того, чего обычно боятся.

— Чего же?

Пауза. Она смотрела на книгу у себя на коленях.

— Скуки, — сказала она наконец. — Жизни, которая идёт рядом, а не внутри. — Она подняла взгляд. — Но это не значит, что я готова выйти замуж за человека, который видел меня один раз и решил, что это достаточно.

— Два раза, — сказал он. — Вчера вечером тоже.

— Дважды, — поправилась она. — Это не лучше.

Он чуть улыбнулся — тем же краем рта, что вчера.

— Нет, — согласился он. — Не лучше. Но вы же понимаете, что в нашем мире браки заключаются с меньшим знакомством.

— Я понимаю, — сказала Элара. — И не принимаю.

— Какая разница?

— Огромная. — Она встала, потому что сидеть в кресле рядом с ним и разговаривать вот так, как будто это нормальный разговор двух нормальных людей, было неудобно именно потому, что это был нормальный разговор, а он не должен был им быть. — Послушайте. Я скажу вам честно, потому что иначе не умею. Вы мне не противны. Вы умеете разговаривать, что редкость. Вчера вечером вы меня даже рассмешили, что тоже редкость. Но этого недостаточно, чтобы я согласилась изменить свою жизнь по чужому решению. Тем более что за этим решением стоит что-то, что вы не хотите называть вслух, но что есть.

Она подошла к книжному шкафу, поставила книгу на место.

— Выберите Литу, — сказала она. — Серьёзно. Вы не пожалеете.

— Я уже выбрал, — сказал он. — И не отменяю своё решение.

Она обернулась.

— Да почему же?

Он помолчал. Долго — на этот раз иначе, чем вчера. Не уклончиво. Как будто искал слово, которое было бы достаточно точным.

— Потому что если я выберу вашу сестру, — сказал он наконец, — я буду думать об этом разговоре. — Пауза. — И о том, что было у озера.

Тишина.

За окном Рет наконец разобрался с яблоней и ушёл. Сад стоял пустой, светлый, с первой желтизной на листьях.

— Это нечестно, — сказала Элара.

— Нет, — согласился он. — Но это правда.

Она поговорила с ним ещё раз — вечером, перед ужином, в саду, куда вышла чтобы побыть одной, и где он оказался по той же или другой причине. Они встретились у яблони, которую сегодня приводил в порядок Рет, и остановились оба одновременно — как два человека, которые ходят по одному дому и постоянно сталкиваются в дверях.

— Вы меня преследуете, — сказала Элара.

— Я гуляю, — сказал он.

— В одном саду со мной.

— Сад один. — Он посмотрел на яблоню. — Ваш садовник хорошо работает.

— Рет. Он здесь тридцать лет.

— Видно.

Пауза. Она не уходила, потому что хотела сюда, и он не уходил, потому что тоже хотел сюда, и это создавало патовую ситуацию, из которой можно было выйти только если кто-то уступит. Никто не уступал.

— Вы думали о том, что я сказал? — спросил он.

— О незаконченных делах?

— О разговоре. О том, что вы мне сказали.

Она сорвала яблоко с нижней ветки — небольшое, ещё не совсем дозревшее, — повертела в руках.

— Думала, — сказала она. — И пришла к тому же выводу. Нет.

— Расскажите мне про мельницу, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Вчера вы сказали, что вам запрещено говорить про мельницу, — сказал он с совершенно серьёзным лицом. — Мне любопытно. Почему именно мельница? Что в ней такого?

— Это вы серьёзно?

— Я редко говорю несерьёзно, — сказал он. — Это занимает больше сил, чем кажется.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом — против воли, против всякого здравого смысла — почувствовала, как что-то в ней двигается в сторону смеха, и удержала это усилием воли.

— Мельница, — сказала она ровно, — делает муку. В нашей деревне её нет. Крестьяне возят муку за пять вёрст, теряют время и часть продукта. Если поставить мельницу здесь, выход муки увеличится, транспортные расходы упадут, семьи получат больше дохода от продажи, что скажется на уровне жизни в деревне в целом. Это то, что я хотела объяснить сыну Ортенов, и он уехал, не дослушав.

Граф молчал.

— Его потеря, — сказал он.

— Именно, — согласилась Элара. — А ещё у нас нет нормальной маслобойки. К ней тоже далеко ехать.

— Мельницу труднее поставить.

— Не намного, — сказала она. — Нужно место у воды — есть. Нужен мастер — можно найти. Нужны деньги — отец говорит, что подождёт, пока накопится, а я говорю, что если накапливать, пока мельницы нет, крестьяне будут терять больше, чем стоит мельница, за то время, пока мы копим.

— Это логично, — сказал он.

— Спасибо. Папа тоже в итоге согласился.

Пауза. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она уже дважды видела — что-то сложное, не злое, что она не могла до конца прочитать и от этого злилась.

— Вы говорили с отцом про мельницу? — спросил он.

— Несколько раз. Он согласился в третий. — Она откусила кусок яблока — кисловатое, чуть вяжущее, летнее. — Мы начали строить в начале лета. К зиме должна быть готова.

— А маслобойка?

— Маслобойку я поставила сама. Небольшую, деревянную. Отдала старую из кладовой, её всё равно не использовали. Крестьяне разобрались за один день, теперь используют.

Он молчал.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Я думаю.

— О маслобойке?

— О вас.

Она снова откусила яблоко — чтобы было чем заняться.

— Перестаньте, — сказала она. — Это не поможет.

— Элара. — Он шагнул к ней — не вплотную, но сильно ближе обычных личных границ светского общества, — и посмотрел прямо. — Я не отступлюсь. Это не упрямство ради упрямства. Я понимаю, что это звучит именно так, и мне это тоже не нравится. Но я приехал сюда с намерением — и намерение не изменилось. — Пауза. — Я не прошу вас радоваться этому. Я прошу вас — подумать о том, что я могу предложить вам кроме мести, которой вы боитесь.

— Я не боюсь, — сказала она автоматически.

— Вы беспокоитесь, — поправил он. — Это другое слово.

Она посмотрела на него.

— И что вы можете предложить?

— Свободу, — сказал он. — В разумных пределах. Хозяйство — у меня большие земли, и ими никто толком не занимается. Поставите свою мельницу. — Лёгкая пауза. — Я не тот человек, которому нужна жена-украшение. Мне нужен человек, который думает. Вы думаете. Это редкость.

Элара смотрела на яблоко в своей руке.

— Вы говорите красиво, — сказала она. — Но вчера вы сказали про незаконченные дела. И вчера вы не отрицали, когда я назвала это местью. И я не знаю, которому из этих разговоров верить.

— Обоим, — сказал он. — Там нет противоречия. Я хочу жениться — и я злился. Оба это правда.

— Злость проходит, — сказала она. — А брак — нет.

— Да, — согласился он. — Поэтому я здесь. Разговариваю. А не просто требую.

Она смотрела на него долго. Он ждал — не нетерпеливо, а так, как ждёт человек, который умеет ждать, но это ему стоит усилий.

— Мне нужно время, — сказала она наконец.

— Сколько?

— Не знаю.

— У меня есть неделя, — сказал он. — Потом мне нужно возвращаться.

— Это не мои ограничения.

— Нет, — согласился он. — Но они есть.

— Хорошо, — сказала она. — Неделя.

Она пошла к дому. У входа оглянулась — он стоял у яблони и смотрел ей вслед.

— Граф, — сказала она.

— Да?

— Если за эту неделю вы ещё раз скажете что-нибудь про незаконченные дела, — сказала она, — я пересмотрю своё мнение о пощёчинах как крайней мере.

Он молчал секунду.

— Справедливо, — сказал он и почти улыбнулся.

Неделя прошла странно.

Элара думала, что будет тяжело — что присутствие человека, с которым она не хотела иметь дела, будет давить на неё, как давит погода перед грозой. Но давления не было. Было что-то другое, значительно более неудобное: привыкание.

Он не преследовал её. Он не добивался. Он просто был — за завтраком, за ужином, иногда в библиотеке, один раз в саду, где помог ей с тяжёлым ящиком посадочного материала, который она тащила от сарая к клумбе. Она сказала: не надо. Он взял ящик и поставил туда, куда она показала, и ушёл, не прибавив ничего лишнего — ни улыбки, ни замечания, ни взгляда, который говорил бы: видите, какой я хороший.

Это было труднее всего.

С человеком, который старается понравиться, легко — видишь усилие, видишь расчёт, держишь дистанцию. С человеком, который просто есть рядом и не притворяется, — значительно сложнее.

Она ездила к озеру каждое утро.

Один раз, на третий день, вернулась позже обычного — задержалась, наблюдая, как по воде идёт рябь от ветра, и не думала ни о чём конкретном. У ворот поместья стоял конюх и смотрел на дорогу с видом человека, которого попросили смотреть.

— Госпожа Вессен, — сказал конюх, — граф спрашивал, не случилось ли чего.

Она остановилась.

— Граф спрашивал обо мне?

— Да, госпожа. Вы задержались, и он два раза подходил и выяснял, бывало ли такое ранее.

— Я взрослый человек, — сказала Элара. — И езжу к озеру каждый день.

— Я передам, — сказал конюх с облегчением.

Она поставила Тоше в конюшню и пошла в дом. На лестнице столкнулась с графом — он спускался, она поднималась, и несколько ступеней между ними сделали их почти одного роста, что было неожиданно.

— Вы беспокоились, не стоило, — сказала она.

— Задержались.

— Я взрослый человек и езжу к озеру каждый день, — повторила она то, что говорила конюху.

— Я знаю, — сказал он. — Простите.

Пауза.

— Вы не должны были беспокоиться, — сказала она.

— Наверное, — согласился он. — И всё же. Ведь я встретил вас тогда. Мог и другой.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — прямо, без извинений за то, что смотрит, без попытки сделать выражение лица менее читаемым. На лице у него было написано именно то, что было: беспокоился. Не притворялся, что нет.

— Ладно, — сказала она.

Это не было согласием. Это было просто ладно.

Она прошла мимо него по лестнице.

На пятый день они разговаривали про магию.

Это вышло случайно — она возвращалась с огорода, где проверяла молодые яблони на предмет болезни листьев, и он спросил, что она делала. Она объяснила. Он спросил — неожиданно конкретно, как спрашивает человек, который понимает предмет, — о том, как именно она определяет болезнь по листу. Она объяснила, потому что вопрос был настоящим. Он задал следующий. Она ответила. Это продолжалось полчаса, и в конце она поняла, что они стоят у забора огорода и разговаривают про магию растений с увлечённостью людей, которым это интересно обоим.

— У вас огонь и металл, — сказала она. — Растительная магия, наверное, кажется вам мелочью.

— Нет, — сказал он. — Она кажется мне сложнее. Огонь — прямой. Он идёт туда, куда ты его направляешь. Растения думают сами.

— Они не думают, — сказала Элара. — Они чувствуют.

— Какая разница?

— Огромная. — Она провела рукой по деревянному забору, почувствовала под пальцами старое дерево — мёртвое, но ещё помнящее, что было живым. — Растение не принимает решений. Но оно знает, что ему нужно. Вода, свет, тепло, почва. Если ты умеешь слышать это — можешь помочь. Если не умеешь — мешаешь, даже когда думаешь, что помогаешь.

— Как люди, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Иногда, — сказала она осторожно.

Он чуть улыбнулся — не краем рта, чуть шире, и это было другое лицо, не то, что она видела раньше.

— Покажете? — спросил он. — Если не сложно.

Она подумала секунду. Потом подошла к молодой яблоне у забора — маленькой, в первый год, ещё неуверенной в себе — и положила ладонь на ствол.

Магия пришла тихо — как всегда, без усилий здесь, в саду, где земля знала её уже два года. Она почувствовала дерево: корни в сухой земле — надо будет полить, — первые признаки здорового роста на нижних ветвях, слабость в одном месте на стволе — там, где был удар, может быть морозом, может быть ветром.

Она пустила тепло — осторожно, не форсируя. Попросила. Дерево отозвалось.

На тонкой ветке появилась почка. Маленькая, плотная, живая — за несколько секунд, которые в другое время заняли бы неделю.

Она убрала руку.

Посмотрела на графа.

Он смотрел на почку.

— Это, — сказал он медленно, — красивее, чем огонь.

— Огонь тоже красивый, — сказала она. — Просто другой.

— Другой, — согласился он. — Огонь разрушает, прежде чем создаёт. Это всегда сначала потеря.

— Зато быстро, — сказала Элара.

— Зато быстро, — повторил он. — Это его главное достоинство и главный недостаток.

Они стояли у яблони, и между ними было пространство, которое уже не было тем же, что в начале недели. Она это чувствовала и злилась на себя за то, что чувствует.

— Граф, — сказала она.

— Да?

— Вы делаете это намеренно, — сказала она. — Правда?

— Что именно?

— Вот это. — Она неопределённо повела рукой. — Разговоры. Маслобойка. Беспокойство у ворот. Разговор про магию, который получился сам собой — или не сам собой.

Он молчал секунду.

— Частично, — сказал он наконец.

— Насколько частично?

— Маслобойку я не планировал, — сказал он. — Это просто интересно. — Пауза. — Беспокойство у ворот — тоже не планировал. Это вышло само.

— А что планировали?

— Приехать, выбрать невесту, договориться с вашим отцом, уехать, — сказал он. — Остальное не планировалось.

Она смотрела на него.

— И что теперь? — спросила она тихо.

— Не знаю, — сказал он. Это было первое, что он сказал за всю неделю, не претендуя на то, что знает ответ. — Честно — не знаю. Я знаю, что хочу. И не знаю, правильно ли это.

— Вы хотите отомстить.

— Я хотел, — поправил он. — У озера — да. Когда приехал сюда — ещё немного. — Он посмотрел на почку на яблоне. — Сейчас я думаю, что это было бы скучно.

— Месть скучна?

— Месть — это конец истории, — сказал он. — А история ещё не началась.

Молчание. Сад вокруг них дышал тихо, по-осеннему — медленно, с запахом яблок и прелой листвы.

— Я не обещаю, что это будет хорошо, — сказал он. — Я не знаю вас. Вы не знаете меня. Возможно, через месяц мы будем смотреть друг на друга через стол с одинаковым сожалением. Но возможно — нет. И я не умею жить с «возможно-нет», которое не проверил.

Элара смотрела на него долго.

— Вы понимаете, — сказала она, — что ничего из того, что вы сейчас говорите, не отменяет того, как всё началось?

— Понимаю.

— И что мне сложно доверять человеку, который первым делом решил использовать меня как средство утолить собственное оскорблённое самолюбие?

— Понимаю, — сказал он снова. — Это справедливо.

— И что, несмотря на все ваши красивые слова про разговоры и незаконченные дела, я не знаю, который из вас настоящий — тот, что у озера, или тот, что здесь?

Он молчал. Потом — медленно, как говорят что-то, в чём не уверены, но что правда:

— Оба. Это ответ, который вам, наверное, не нравится. Но оба.

Она долго смотрела на яблоню.

— Ладно, — сказала она.

— Ладно — это?..

— Ладно, — повторила она, — я подумаю. По-настоящему подумаю. Не как раньше — чтобы найти аргументы против. А честно.

Он кивнул. Не торжествуя — просто принял.

Думала она ещё три дня.

Ездила к озеру, смотрела на воду, разговаривала с Тоше, который слушал с профессиональным терпением существа, которое научилось не давать советов, потому что советы всё равно не слушают.

Думала про свободу — которую он обещал, и которая могла быть правдой или не быть. Думала про хозяйство — про мельницу и земли, которые никто не ведёт. Думала про разговор о магии у яблони. Думала про почку на ветке и про то, что он сказал — красивее, чем огонь.

Думала про то, которой из них настоящий. Про оба.

Думала про то, что в прошлой жизни — и в этой — она всегда выбирала безопасное: озеро, лес, Тоше, огород, книги. Всё то, что было понятным и не могло разочаровать, потому что от него ничего такого не ждали. Люди разочаровывают. Вода — нет. Лошади — нет. Земля — нет.

Но это не жизнь внутри истории. Это жизнь рядом.

В итоге она пришла к отцу.

— Папа, — сказала она, — я согласна.

Отец посмотрел на неё долгим взглядом, пытаясь прочитать мысли.

— Ты уверена?

— Нет, — сказала она честно. — Но ты говорил — я справляюсь со всем, за что берусь.

Он встал, подошёл, обнял её — крепко, как в детстве, как обнимают, когда не знают, что сказать, но хотят, чтобы человек знал: ты не один.

— Справишься, моя девочка, — сказал он тихо.

Она уткнулась ему в плечо и на секунду позволила себе не думать ни о чём.

Потом отстранилась. Выпрямилась.

— Папа, — сказала она, — мельницу достроите без меня?

Он засмеялся — неожиданно, от души.

— Достроим, — сказал он. — Куда денемся. А ты потом проверишь.

Свадьба была через три недели.

Мать плакала — от радости и от облегчения, и от чего-то ещё, что осталось невысказанным, но Элара чувствовала его в том, как мать поправляла её волосы перед обрядом — медленно, без спешки, как будто хотела запомнить.

Лита держалась — почти идеально. Только один раз, вечером накануне, когда они сидели в комнате Элары и ели яблочный пирог прямо руками, потому что ни одна из них в этот момент не имела сил быть вежливой, Лита сказала:

— Если он тебя обидит, я его прокляну!

— Ты не умеешь проклинать, — улыбнулась Элара.

— Научусь, — сказала Лита без тени улыбки. — Специально!

Элара посмотрела на неё.

— Лита, — сказала она тихо, — ты хорошая.

— Знаю, — сказала Лита. — Поэтому и злюсь.

Они сидели до полуночи. Говорили про всякое — про детство, которое Элара знала только по чужому дневнику, но которое за два года стало почти своим. Про лошадей. Про то, какой Лите достанется муж и как это будет. Про магию — Лита работала с воздухом, это было редко и красиво, она умела делать маленькие вихри из листьев, просто для красоты.

Перед рассветом Лита ушла.

Элара сидела у окна и смотрела на тёмный сад.

Думала: завтра начнётся что-то новое. Не обязательно хорошее. Не обязательно плохое. Просто — новое.

Обряд был простым — как она и просила, как он согласился без возражений. Жених пристально смотрел на невесту, невеста смотрела поверх его плеча. Никто не улыбался.

Маг-регистратор соединил их руки магической нитью — тонкой, светящейся, цвета старого серебра. Нить обвилась вокруг запястий обоих — мягко, без давления — и растворилась. Это значило: принято. Зафиксировано.

Она почувствовала его магию. Тепло — неожиданное, живое, не агрессивное. Огонь, который не жжёт, а согревает — если выбирает. Она вздрогнула. Почувствовала, что он это заметил.

Посмотрела на него.

Он смотрел на неё — внимательно, серьёзно, без торжества. Как смотрит человек, который только что взял на себя ответственность и понимает её вес.

— Ладно, — сказала она тихо — только для него.

Рядом мать тихо плакала. Отец держал жену за руку. Лита стояла с прямой спиной и смотрела на сад за окном с видом человека, который принял решение радоваться, и это решение было настоящим, просто далось непросто.

Элара смотрела на соединённые руки — её и его — и думала, что началось.

Хорошо это или нет — она узнает потом.

Друзья, если вам интересна книга, поставьте ей лайк!

Это простое действие, которое вам ничего не стоит, поможет самой книге продвинуться и приятно мне - автору, стимулирует писать дальше и больше! На радость читателям!

И подписывайтесь на автора, впереди много новых историй, которые уже родились и только ждут написания интересных книг!

Впереди очень остро и жарко, наши герои только начали узнавать друг друга, перелистывайте страницу, наслаждайтесь!