Сильный рыжий конь Тоше летел по лесной тропе так, будто земля под копытами была ему личным оскорблением — только касался и отталкивался, касался и отталкивался, — а Элара сидела в седле и думала о том, что в прошлой жизни она боялась даже смотреть на лошадей. Большие, говорила она себе тогда. Непредсказуемые. Пахнут.

Тоше пах. Ещё как пах — конским потом, кожей, нагретой на солнце сбруей и чем-то тёплым и живым, от чего у неё до сих пор щемило в груди, когда она утыкалась носом в его рыжую шею. Большой — да, это правда. Непредсказуемый — это они с Тоше ещё поспорили бы, потому что она его понимала лучше, чем большинство людей вокруг, а он понимал её, кажется, вообще без слов.

Лес расступился. Впереди блеснула вода.

Элара натянула поводья, и Тоше перешёл на шаг — послушно, без обид, только фыркнул для порядка, давая понять, что мог бы ещё. Она потрепала его по шее, он мотнул головой. Разговор был окончен, оба остались довольны.

Озеро открывалось перед ней медленно, как открывается что-то, к чему не хочется торопиться, — сначала полоса воды между стволами, потом камыши у берега, потом всё зеркало сразу, широкое и тихое, с тем особым утренним светом, который бывает только здесь и только в это время, когда солнце уже поднялось, но ещё не решило, всерьёз ли оно сегодня или так, погреть немного и уйти за облака.

Был конец лета. Последние недели, когда вода ещё тёплая, а воздух уже нет, и это сочетание — единственное в своём роде, за которое Элара готова была многое простить этому миру. Многое — не всё, но многое.

Она спешилась, привязала Тоше к знакомой берёзе — он немедленно потянулся к траве и сделал вид, что никакого озера не существует, — и начала расстёгивать пуговицы на рубашке. Крестьянская рубашка, льняная, выношенная до мягкости, была её любимой вещью в гардеробе, который мать каждый раз пыталась привести в соответствие с положением семьи. Положение семьи подразумевало шёлк, кружева и корсеты со шнуровкой сзади, которую невозможно затянуть самой, что делало Элару зависимой от горничной и портило ей всё утро.

Рубашку она стянула сама. Юбку — тоже. Башмаки полетели в траву.

Озеро приняло её без предисловий — холодноватое у поверхности, чуть теплее на глубине, — и Элара поплыла, не думая ни о чём, просто чувствуя, как вода обтекает плечи, как уходит куда-то в глубину усталость, которую она не замечала, пока неслась.

Посередине озера она перевернулась на спину.

Небо было высокое, с редкими облаками, которые никуда не торопились. Где-то в камышах кричала какая-то птица — Элара за два года выучила большинство здешних птиц, эту не знала до сих пор, и это было одновременно досадно и приятно: значит, есть ещё что узнавать. Пахло водой и чуть-чуть тиной, и ещё — лесом, нагретой хвоей, которую ветер приносил с дальнего берега.

Она закрыла глаза.

Два года. Два года назад она открыла глаза в постели в этом (теперь уже) родительском доме, в комнате с голубыми занавесками и запахом лаванды от подушек, — и первое, что подумала, было: это не моя комната. Второе: это не моё тело. Третье, которое пришло примерно через полчаса отчаяния, пока она сидела перед зеркалом и смотрела на рыжеволосую девушку, которая смотрела на неё в ответ: ладно. Разберёмся.

Она всегда так думала, когда не знала, что делать. Ладно. Разберёмся. Это работало в офисе, когда падала система и терялись данные. Это работало, когда она застревала в лифте. Это сработало и здесь, хотя здесь масштаб был несколько иной.

Девушку, в чьё тело она попала, звали Элара Вессен, ей было семнадцать лет, и она вела дневник — подробный, старательный, с завитушками на полях, — который Элара прочитала в первую же ночь, лёжа с колотящимся сердцем под лавандовыми подушками. Из дневника выяснилось: семья богатая, отец занимается торговлей и землями, мать следит за домом и репутацией, есть младшая сестра Лита, которая считает, что жизнь — это декорация для правильно подобранного наряда. Из дневника также выяснилось, что настоящая Элара Вессен переживала о платьях, о том, нравится ли ей сын соседского управляющего, и о том, почему кожа на носу краснеет, когда она плачет.

Про магию в дневнике не было ни слова.

Про магию она узнала случайно — через месяц, когда задремала над книгой в библиотеке и проснулась от того, что по столу вокруг её руки ползли тонкие зелёные ростки прямо из давно уже сухого дерева, из которого сделана мебель. Она уставилась на них, они уставились на неё. Потом она осторожно убрала руку, ростки свернулись и исчезли, как будто их не было, а она пошла на кухню, попросила кусок пирога и долго сидела, глядя в окно.

Магия была. Значит, с магией надо было что-то делать. Но ответов на робкие вопросы никто не давал.

Она занималась этим сама — книги в библиотеке нашлись, нужно было только искать, а искать она умела. Магия воды далась легко, почти сразу, как будто ждала. Магия растений — сложнее, тоньше, требовала терпения, которого у неё в прошлой жизни не было, а здесь откуда-то взялось. Сейчас она могла чувствовать воду под землёй примерно на три метра в глубину, могла попросить растение расти быстрее или медленнее, могла дышать под водой — последнее было совершенно практически бесполезно и доставляло ей непропорционально большое удовольствие.

Как сейчас, например.

Она нырнула, ушла в глубину, открыла глаза — зелёный полумрак, солнечные столбы, уходящие вверх сквозь воду, мелкая рыба, которая немедленно решила, что Элара — это интересно, и подплыла ближе. Элара зависла на месте, не двигаясь, и рыба потыкала её в плечо носом — осторожно, с научным интересом. Элара в ответ осторожно пошевелила пальцами. Рыба сочла эксперимент завершённым и уплыла.

Она вынырнула, отфыркалась, перевернулась снова на спину.

Птица в камышах кричала всё то же самое.

Элара думала — не о чём-то конкретном, а так, как думается на воде, когда не надо никуда спешить и никому ничего объяснять. Думала о том, что в прошлой жизни она хотела другого: не то чтобы знала точно чего, но точно не того, что было. Маленькая квартира, офис с одинаковыми столами, вечера с книгами — хорошие книги, она не жаловалась на вечера, — но ощущение, что жизнь идёт где-то рядом, параллельно, и она смотрит на неё через стекло.

Здесь стекла не было.

Здесь было озеро, и лес, и Тоше, который сейчас жевал траву в полном удовольствии от жизни. Здесь были крестьяне, которые раскланивались с ней у ворот поместья и поначалу не знали, как реагировать на то, что барская дочка останавливается поговорить, — а потом привыкли и теперь останавливались сами. Здесь была магия, которую она чувствовала как часть себя, как ещё одно чувство, которого раньше не хватало. Здесь была Лита с её лентами и искренностью, от которой иногда хотелось плакать. Здесь был отец, который смотрел на Элару с тёплым недоумением человека, который любит дочь и при этом совершенно её не понимает, и это тоже было хорошо — потому что честно.

Здесь была жизнь. Живая, пахнущая, настоящая.

Элара не хотела домой.

Она думала об этом без вины — она пробовала чувствовать вину, в первые месяцы, пыталась горевать о прежнем мире, но прежний мир не давался для горя. Там не было никого, кто ждал бы её возвращения. Там не было озера. Там не было Тоше.

Она перевернулась и поплыла к берегу.

Выходила из воды медленно — дно здесь было песчаное, чистое, ноги не вязли. Вода стекала с волос на плечи, рубашка лежала на траве рядом с башмаками, солнце уже поднялось достаточно, чтобы греть по-настоящему. Элара тряхнула головой, отбрасывая мокрые медные пряди, и начала что-то напевать себе под нос — мелодию из прошлой жизни, из какого-то фильма, она уже не помнила из какого, только мелодию.

Тоше поднял голову и посмотрел на неё с выражением, которое она научилась читать как «ты опять».

— Опять, — согласилась она и потянулась за рубашкой.

По дороге у озера — той, что шла через лес и выходила к дальним воротам поместья — послышался звук копыт.

Элара не обернулась сразу. Дорога была торговая, по ней иногда ездили, но всегда мимо. Её саму с дороги не видно, тут густые кусты. Она натянула рубашку, потянулась за юбкой.

— Доброе утро.

Голос был незнакомый. Низкий, спокойный — голос человека, который привык, что его слушают. Элара обернулась.

У края дороги стоял всадник — тёмный конь, дорогая сбруя, сам мужчина в дорожном плаще без гербов, но с той осанкой, которую не купишь вместе с плащом. Молодой. Тёмные волосы, тёмные глаза, в которых прямо сейчас было именно то выражение, которое Элара опознала мгновенно и без труда.

Так смотрят на неожиданную удачу.

— Доброе, — сказала она ровно и вернулась к юбке.

Это была ошибка — не юбка, а равнодушие. Равнодушие таких людей раззадоривает.

— Вы здесь купаетесь одна? — спросил он, и в голосе была улыбка, которую она не видела, но слышала отчётливо.

— Как видите.

— Не боитесь?

Она застегнула юбку, поправила рубашку и только после этого повернулась к нему полностью. Он смотрел на неё с высоты седла — без наглости, это было бы проще, — с тем особым видом человека, который абсолютно уверен, что происходящее развивается в нужную ему сторону.

— Чего мне бояться? — спросила она.

— Всякого, — сказал он. — Незнакомые люди, глухое место.

— Их незнакомыех людей тут пока только вы, — сказала Элара. — И место не глухое. Это часть поместья. Недалеко идет дорога, как вы знаете. Здесь проезжают.

Она кивнула на дорогу. Он улыбнулся — красивая улыбка, это было бы несправедливо отрицать, — и спешился. Это было уже слишком.

— Не нужно, — сказала она.

— Что?

— Слезать с коня. Вы же куда-то ехали.

Он остановился с поводьями в руке и посмотрел на неё с новым интересом — таким, который ей нравился ещё меньше первого.

— Ехал, — согласился он. — Но торопиться некуда. — Он шагнул к берегу. — Меня зовут…

— Меня не интересует, — прервала Элара, отходя на шаг назад.

Пауза.

— Что, простите?

— Как вас зовут, — сказала она терпеливо. — Меня не интересует. Вы едете мимо. Я купаюсь и теперь тоже уезжаю. Это разные занятия и они не требуют знакомства.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом снова улыбнулся — иначе, чем в первый раз.

— Вы очень… прямолинейны.

— Угу.

— Для крестьянки.

— Для кого угодно, — сказала Элара, — это просто называется — вежливо попросить уехать.

— Вежливо — это другое слово.

— Тогда невежливо попросить уехать, — фыркнула она. — Формулировка ваша, суть та же.

Он засмеялся. И вот это было неожиданно — не снисходительное, не злое, настоящее. Она посмотрела на него чуть дольше, чем собиралась.

— Вы живёте здесь? — спросил он.

— Вы не уезжаете.

— Нет.

— Тогда нет, — сказала Элара. — Не живу. Прилетаю по утрам с юга, купаюсь в озере, улетаю обратно.

— Очень интересно, — сказал он серьёзно. — А конь?

Тоше, который до этого момента демонстративно игнорировал происходящее, поднял голову и посмотрел на незнакомца с тем выражением, которое у людей называется «а вот это хороший вопрос».

— Конь прилетает сам по себе, — сказала Элара. — Он независимый.

Незнакомец шагнул ближе. Ещё на полшага. Это был уже другой разговор — не светский, не игривый, а тот, где интонация меняется и начинается что-то, чего она не звала и не хотела.

— Послушайте, — сказал он, и голос стал мягче, что было в данном случае хуже, чем если бы он стал жёстче, — я не хочу вас пугать. Просто…

— Тогда уедьте, — снова прервала Элара, — и напугать не получится.

— Я просто хотел познакомиться, — сказал он, проходя взглядом с ее глаз по телу во влажной одежде до босых пальцев и обратно.

— Я слышала.

— Вы красивая женщина, — сказал он, как будто это объясняло что-то важное, — одна, в такое время. В мокрой одежде. И мне кажется, что это прямое предложение к прекрасному продолжению. Вы не стесняетесь и не торопитесь уйти. Я согласен и готов. Давайте сделаем друг другу приятное, ваше тело тоже ждет этого, очевидно же — он кивнул взгядом на ее грудь, которая от ветерка предательски выделялась под тонкой влажной рубашкой, сделал шаг и начал протягивать руку к ней, -…

Она не дослушала.

Пощёчина получилась хорошая — она не планировала заранее, но рука помнила что-то своё, и вышло резко, коротко, с оттяжкой, так что незнакомец не успел среагировать просто потому, что не верил, что это произойдёт. Он отшатнулся на полшага. Посмотрел на неё.

Она посмотрела на него.

— Красивая женщина, — сказала Элара ровно, — одна, в такое время — это не объяснение и не приглашение. Это просто — женщина. Да, утром. Да, у озера. Вам это сложно понять, но вы постарайтесь.

Он молчал. На щеке у него наливалось красным.

— Вы, — добавила она, потому что обидно было останавливаться на полуслове, — производите именно то впечатление, которое, полагаю, сами о себе имеете. И это не комплимент.

Она сняла Тоше с привязи. Конь смотрел на незнакомца с хладнокровием существа, которое видело всякое. Элара взялась за луку седла, вскочила — в этом она за два года стала совершенно бесстыдно хороша — и тронула Тоше пятками.

Конь пошёл в лес.

Она не оглянулась. Но слышала — тишину за спиной, в которой стоял человек с горящей щекой и, по всей видимости, с выражением лица, которое она никак не могла видеть и которое, вероятно, не забыла бы.

Лес принял её обратно — тёмный, прохладный, пахнущий хвоей и прошлогодней листвой.

Тоше шёл ровно. Элара выпрямила спину, убрала со лба прядь и подумала, что надо было уйти раньше. Надо было уйти, как только он спешился. Надо было вообще не разговаривать — она знала это правило и нарушила его, потому что он был неожиданно хорош в разговоре и потому что пощёчина в итоге получилась отличная, и она позволила себе этим фактом немного утешиться.

Подумала ещё: кто это был. Только сейчас подумала.

Дорогой конь. Дорогая сбруя. Осанка. Голос. Свернул с дороги и, судя по всему, едет к дальним воротам поместья, а с большой вероятностью значит — к отцу, гость или торговый партнёр.

Она пожала плечами и пустила Тоше рысью.

Торговых партнёров у отца было много. Этот был просто один из них, и у него теперь будет красная щека, и это, в общем-то, справедливо.

Где-то позади, на лесной дороге у озера, незнакомец, о котором она уже почти не думала, смотрел ей вслед. Долго. С выражением, которое сам он, наверное, тоже не взялся бы объяснить.

Потом он вернулся к коню.

Сел в седло.

И поехал к поместью.