Эти три месяца в Аланто остались одним из самых счастливых воспоминаний Кеалора. Порой он в памяти перебирал те тёплые летние дни, как чётки.

Вот он с Айэнти играет в четыре руки на стареньких клавикордах, для которых Джиэс каким-то чудом разыскал настройщика. Айэнти, конечно, солирует и говорит «Дядя Кеалор, ты неправильно ак-ком-па-ни-руешь! Мама делает не так.»

Вот они с Вэллес объезжают окрестные деревни. Крестьяне откуда-то узнали, что новая хозяйка их земель - будущая императрица-мать, и кланяются ей чуть ли не до земли.

Вот Кеалор учится играть на флейте. Он спросил Вэллес, может ли она научить его разговаривать с птицами, на что она логично спросила, а умеет ли Кеалор вообще играть на флейте. Он честно ответил, что нет, но такая ерунда его не остановит.

Вот они с Вэллес и Айэнти сидят в доме Диаста, одного из здешних лесников. Леснику не до высоких гостей, его восьмилетний сын несколько дней назад свалился с дерева и сломал ногу. Кеалор без лишних слов принимается за лечение. Через месяц мальчишка уже бегал, а Джиэсу пришлось отрядить специального человека разбираться с просьбами крестьян о медицинской помощи, чтобы тала графа по пустякам не беспокоили.

Сообщение между замком Аланто и императорским дворцом не прерывалось. Летали почтовые голуби, раз в неделю приезжал императорский гонец. Император интересовался здоровьем внука, спрашивал, как проходит его развитие, чему Айэнти научился за последние дни. Кеалор писал подробные отчёты.

Тоска по Кэт отступила куда-то на край сознания. Она всё ещё была, саднила, но Кеалор решительно сказал себе, что в его положении думать о Кэт — всё равно что расчёсывать корку на ране. Чем меньше это делать, тем быстрее заживёт. Постепенно тоска из острой стала глухой, тусклой, скорее привычной тяжестью, чем тревожной болью. Тем более что ему и без Кэт было о чём думать и чем заняться, и мысли и занятия эти были приятны весьма.

Они с Вэллес редко говорили о принце Айэне. Иногда, конечно, и она о нём вспоминала, и Айэнти говорил что-то вроде «А вот папа на своём корабле…» Принц по малолетству не помнил отца, но мать, очевидно, немало рассказывала ему об Айэне. И правильно, а иначе что же это будет за император, не помнящий родства? Но сейчас Вэллес, наверно, пришла к той же мысли, что и Кеалор: нужно радоваться тому, что есть, а не растравлять старую рану. Всё равно лучше от этого не будет.

В начале первого месяца осени, довольные и полные надежд, они вернулись в Тинмоуд. А на следующий день, едва Кеалор успел привести себя в порядок с дороги, его вызвал к себе Император.

Старик принял Кеалора, лёжа в постели. Молодой человек сразу заметил, как Император сдал за эти три месяца. Запавшие глаза лихорадочно блестели, пергаментная кожа туго обтянула скулы, дыхание с хрипом вырывалось из груди… Рядом с императорской постелью находился один из лейб-медиков, молчаливый мужчина средних лет, и мать Лианна. Кеалор быстро взглянул на неё, и женщина утвердительно прикрыла глаза.

— Ну как, молодёжь, хорошо отдохнули? — спросил Император. Голос его звучал тихо, хрипло и как-то неожиданно по-домашнему. — Хорошо… Я вас беспокоить не хотел, так что приказал вот им, — он кивнул на медиков, — любой ценой сделать так, чтобы я дотянул до вашего возвращения. Но теперь уже тянуть некуда… дня два-три, и всё.

— Ваше Величество, я надеюсь…

— Молчи! — приказал старик, и в тихом голосе проснулась прежняя власть. — Что бы я был за Император, если бы смерти в лицо посмотреть боялся? У меня была хорошая жизнь, жаль вот только сына… ну да хоть внук остался. Слушай меня внимательно, Кеалор. Ждать больше нечего. Приказ о назначении тебя регентом при Айэнти я подписал ещё в июне. Как только ты отсюда выйдешь, приказ будет оглашён.

Ну что ж, в этом для Кеалора не было ничего нового. Они с Вэллес уже обговорили, что и как будут делать при регентстве, только Кеалор надеялся, что у них будет ещё год-два. А тут вот как получилось. Он поклонился:

— Я покоряюсь вашей воле, Ваше Величество.

— Продержись тринадцать-пятнадцать лет. Кроме тебя, некому… — голова старика внезапно запрокинулась, он начал задыхаться. Лейб-медик подбежал к Императору с какими-то трубками, а жрица сделала Кеалору недвусмысленный знак выйти. Видимо, Император эти дни жил только на гигантской воле, а теперь, когда сказал главное, последние силы оставили его.

Впрочем, приказ о назначении Кеалора тал Альдо, графа Алантского, имперским регентом до взросления Айэнти ещё успели огласить как прижизненный. Старый Император умер на следующий день, не приходя в сознание.

Плакали, кажется, только Айэнти и Вэллес. На Кеалора немедленно обрушилось огромное количество дел, так что даже утешать жену и приёмного сына было некогда. Он метался по дворцу, отдавал приказы, шёпотом давал распоряжения своим агентам, советовался с тал Эмбрасом. Кеалор с удивлением понял, что в принципе знает, что делать, но в момент перехода власти поддержка гвардии необходима как воздух. К счастью, тал Эмбрасу объяснять было ничего не надо, Император ему уже заранее всё объяснил. Так что там, где Кеалор хоть немного терялся, у тал Эмбраса уже были все ответы.

Прошли пышные похороны, двор оделся в траур. По стандартному дворцовому протоколу траур по Императору должен был длиться год, и только потом следовала официальная коронация наследника. Но траур трауром, а управление Империей никто не отменял. И оно всей тяжестью обрушилось на Кеалора.

К счастью, основам Император обучить его всё-таки успел. Были, конечно, советники, и тал Эмбрас всегда готов был подсказать что-то по своей части. Но всё равно Кеалор абсолютно не понимал, как больной старик тащил всё это на себе буквально до последнего часа. И не раз думал, какой же идиот тал Милиль с его мечтой о троне. Править Империей — это вовсе не сплошная радость, балы, приёмы и купание в золоте. Это сложная, тяжёлая и нервная работа, с которой нельзя уволиться. По крайней мере, до совершеннолетия Айэнти.

Дышать было почти некогда, и Кеалор с огромной благодарностью начал понимать, какой великолепный прощальный подарок старик сделал им с Вэллес, дав возможность дожить в Аланто до осени.