Сентябрь в Красноярск пришел внезапно, с первыми заморозками, с низким хмурым небом, с ветром, который гулял по заводским корпусам, завывая в трубах, как предчувствие беды. Максим не любил этот месяц. В прошлой жизни сентябрь ассоциировался с началом учебного года, с желтеющими листьями, с запахом новых тетрадей. Здесь, в этом году, он чувствовал только тревогу, которая с каждым днём становилась всё острее, словно нож, который точат прямо у виска.

После аварии на ТЭЦ завод работал в авральном режиме. Новый котёл ещё не привезли, старый дышит еле-еле, но держится. Люди устали, но держатся. Максим почти не спал, перехватывал еду на ходу, отвечал на звонки, ездил на полигоны, проверял чертежи. Берг, его верный помощник, стал тенью, появлялся с блокнотом, записывал распоряжения, исчезал, чтобы через час вернуться с новыми вопросами. Морозов и Кошкин пропадали в цехе сутками, доводя ходовую часть танка. Всё шло, как по расписанию. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Максим не знал, что Ежов уже запустил механизм уничтожения его. Не ареста, а именно уничтожения. Для него Егоров был не просто неудобным свидетелем кремлёвского унижения, а символом неподконтрольной власти. Человек, которого лично прикрывает Сталин, у которого есть мандат, который собирает лучшие умы и строит заводы это вызов. Ежов не терпел вызовов.

Операция получила кодовое название «Подрывник». В ней участвовали не только его люди, но и те, кого Ежов завербовал на самом заводе — два инженера из вспомогательных цехов, обиженных на Максима за то, что он не продвигал их по службе, и один из водителей грузовиков, нуждавшийся в деньгах. Задача была проста: устроить диверсию, которая выглядела бы как саботаж, и подставить Егорова. Чем больше жертв, тем лучше.

Вечером 14 сентября Максим задержался в цехе «К». Лангемак и Костиков готовили очередную партию снарядов для испытаний. Морозов пришёл проконсультировать их по креплениям, танкисты лучше знали, как выдержать вибрацию на марше. Берг, как обычно, сидел в углу с блокнотом, делал пометки, изредка задавал уточняющие вопросы. В воздухе пахло тревогой, но никто не ждал именно такой беды.

Взрыв произошёл в 23:47. Грохот был такой, что задрожали стены. Максима отбросило к стеллажу, он ударился головой о железную полку и на несколько секунд потерял сознание. Когда очнулся, цех тонул в дыму. Горели кабели, в углу, где стояли ящики с готовыми снарядами, полыхало открытое пламя. Люди кричали, бежали, кто-то катался по полу, пытаясь сбить огонь с одежды.

— Берг! — закричал Максим, поднимаясь на ноги. — Морозов! Где вы?

Ответа не было. Он побежал к месту, где перед взрывом сидел Берг. Там была воронка, обгоревшие доски, кровь на бетонном полу. Много крови. А в трёх метрах лежал Морозов, закрыл лицо руками, но сквозь пальцы сочилась красная жижа. Максим опустился на колени, перевернул тело. Морозов был ещё жив, но дышал прерывисто, хрипло. Осколок пробил ему грудь.

— Держись, Саша, прошептал Максим, пытаясь зажать рану. Сейчас врачи придут.

Морозов открыл глаза, посмотрел на него и прошептал одними губами:

— Ежов… это Ежов… он…

Слова застряли в горле. Глаза закатились, тело обмякло. Морозов умер.

Максим поднялся, шатаясь. Вокруг уже суетились санитары, пожарные, милиция. Он увидел Берга, точнее, то, что от него осталось. Взрывная волна разорвала тело на части. Максима вырвало. Он стоял на четвереньках, и его трясло от ярости и горя. Два лучших инженера. Два друга. Два человека, без которых танковая программа теряла опору.

Кошкин, прибежавший на взрыв, застыл у останков Морозова, не веря своим глазам. Он медленно опустился на колени, взял холодную руку ученика, прижал к щеке. Никто не произнёс ни слова. Пожар потушили через час. Цех «К» был уничтожен почти полностью, сгорели направляющие, чертежи, два готовых прототипа «Катюш». Уцелело только то, что хранилось в сейфе Лангемака.

Максима отвезли в больницу. Оказали медицинскую помощь и отпустили домой. Сотрудник НКВД отвез его домой к Наталье.

Дома было много расспросов, что и как произошло. Но Максим решил не рассказывать Наталье всего, чем меньше будет знать тем спокойнее.

Расследование началось на следующее утро. Возглавлял его лично майор Сазонов, тот самый, который приезжал с первой проверкой. Он ходил по пепелищу, делал пометки в блокноте, шептался с инженерами, а потом неожиданно объявил:

— Товарищ Егоров, вас просят пройти в кабинет Петрова для дачи показаний.

Максим не подозревал подвоха. Он был измотан, зол, готов был рассказать всё, что знал о халатности, о возможных нарушениях техники безопасности, о том, что взрыв мог произойти из-за бракованных снарядов, Костиков предупреждал о проблемах с детонаторами. Никто не сказал ему, что уже найден «виновный».

В кабинете Петрова, кроме самого начальника, сидели Сазонов и двое оперативников. На столе лежала странная находка — самодельное взрывное устройство, обгоревшее, но узнаваемое. И рядом — обрывок бумаги с надписью: «Егоров. Заменить детонаторы. Подрыв 14.09».

— Что это? — спросил Максим, глядя на улику.

— Это ваша записка, товарищ Егоров, ответил Сазонов, не отводя взгляда. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что писано вашей рукой. Вы приказали заменить детонаторы на снарядах в цехе «К». Но замена не была проведена. Вместо этого вы лично заложили взрывчатку, чтобы сымитировать аварию и скрыть хищение чертежей.

Максим опешил. Такой подставы он не ожидал.

— Это фальшивка, — сказал он. Я никогда не писал такой записки. И не давал таких указаний.

— Почерк ваш, повторил Сазонов. Свидетели есть. Два инженера из вспомогательного цеха видели, как вы входили в цех «К» накануне вечером. Охранник подтвердил, что вы были на месте примерно в то время, когда закладывалось устройство.

Максим понял, что попал в ловушку. Ежов подставил его чисто, профессионально, не оставив лазеек. Почерк можно подделать, в его время люди с умелыми руками делали это играючи. Свидетелей подкупить или запугать. Охрану — поставить нужных людей.

— Я требую очной ставки, — сказал он. — И вызова Сталина.

— Товарищ Сталин занят, отрезал Сазонов. А очная ставка будет. Но сначала арест. Вы обвиняетесь в саботаже, диверсии, повлекшей гибель двух и более лиц, и в хищении государственной тайны. Статья 58-я, товарищ Егоров. Сами знаете, что это значит.

Максима схватили за руки, заломили их за спину, надели наручники. Он не сопротивлялся — бесполезно. Только спросил:

— А Кошкин? Лангемак? Костиков? Они тоже под подозрением?

— Они дали показания против вас, равнодушно ответил Сазонов. Признались, что вы принуждали их к нарушениям техники безопасности. Но мы учли их сотрудничество, так что они отделаются выговором.

Максим закрыл глаза. Значит, Ежов запугал и их. Или подкупил. Или пообещал сохранить жизнь в обмен на ложные показания. Он не знал, что было страшнее то, что его предали, или то, что он не может их за это винить. В мире, где Ежов решает, кто жив, а кто мёртв, люди соглашаются на всё.

Его вывели из кабинета. В коридоре стояли рабочие, инженеры, сотрудники. Они смотрели на него кто с ужасом, кто с жалостью, кто со злорадством. «Враг народа» — это звание прилипало мгновенно, как клеймо. Максим не опускал головы. Он шёл с прямой спиной, глядя вперёд, на свет в конце коридора или в конце жизни, кто знает.

Всю ночь его допрашивали. Без жестокости, но с психологическим давлением. Сазонов ходил вокруг, задавал одни и те же вопросы, ждал, когда он ошибётся, когда противоречия вылезут наружу. Максим молчал. Он требовал адвоката, требовал встречи с Петровым, требовал позвонить Сталину. Ему отказывали.

— Товарищ Сталин уже знает о ваших преступлениях, сказал Сазонов под утро. И он не заступится. Вы предали страну. Вы продали чертежи немцам. Вы убили своих же товарищей, чтобы замести следы.

— Это ложь, устало ответил Максим.

— Докажите. А пока подпишите признание. Будет легче.

Максим не подписал. Он сидел в камере, на голом бетонном полу, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что Наталья узнает и не поверит. Ждал, что Кошкин одумается и расскажет правду. Ждал, что Сталин вспомнит о нём.

Чудо случилось на третьи сутки.

В камеру вошёл человек в форме высшего офицера НКВД, молча отпер наручники и сказал:

— Выходите. Вас ждут.

Максима провели в кабинет, где уже сидел сам Ежов, с газетой в руках, с холодной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял телефон с трубкой на столе.

— Егоров, сказал Ежов, не поднимая глаз. Товарищ Сталин хочет с вами поговорить.

Трубка была тяжелой, черной, как сама смерть. Максим взял её, прижал к уху.

— Слушаю.

Голос Сталина был ровным, без эмоций:

— Товарищ Егоров. Я Вам верю, что вы не виновны.Ежов хочет вашего расстрела. Я против. Но и отпустить вас просто так нельзя — это создаст опасный прецедент.

— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Максим, сдерживая дрожь.

— Байкало-Амурский ИТЛ (БАМлаг). На 15 лет. Без права переписки. Если выживете — вернётесь. Если нет… значит, такова судьба. Вы согласны? Или расстрел.

Максим закрыл глаза. БАМ. ГУЛАГ. Смерть от холода, голода, непосильного труда. Строить железную дорогу практически в ручную.

Максим начал вспоминать.

Местоположение: Амурская область

Годы существования: 1932–1938

Максимальная численность заключенных: 200 тыс. чел.

Даже на фоне других строек ГУЛАГа Байкало-Амурская магистраль (БАМ) была проектом циклопическим: предполагалось строительство 4000 километров железнодорожных путей от Тайшета (Сибирь) до Советской Гавани (Дальний Восток). Заключенных на строительство БАМ свозили со всего СССР.

«Там как нигде проводился железный закон: „Кто не работает, тот не ест“. Когда строительство не укладывалось в сроки, администрация лагеря немедленно увеличивала рабочий день. Работали по шестнадцать, а то и восемнадцать часов». Но из-за низкой эффективности рабского, по сути, труда в тяжелейших условиях, БАМ так и не была построена до войны, после чего проект отложили до 1980-х — достраивали ее уже не зэки.

Но вместо расстрела — шанс. Мизерный, но шанс.

— Согласен, — сказал он.

— Вы поедете завтра утром. Не пытайтесь бежать. Ваша семья будет под охраной. Если выживете — увидите их. Если нет… я позабочусь, чтобы им ничего не угрожало.

Связь прервалась. Ежов усмехнулся, взял газету, продолжил чтение.

— Обыграли вы меня, товарищ Егоров, процедил он. Но лагерь это не курорт. Через 15 лет вас привезут в цинковом гробу. Уж я прослежу.

Максим не ответил. Он вышел из кабинета, не попрощавшись.

На выходе его ждал конвой — двое солдат с винтовками, грузовик с решётками на окнах. Ему не дали попрощаться с Натальей, не дали увидеть Ванятку, не дали даже сменной одежды. В чём был, в том и повезли, в рабочей телогрейке, в грязных штанах, в разбитых ботинках.

Несколько месяцев Максима продержали в какой-то камере. Затем произошло следующее…