Июнь подходил к концу. Завод оживал не только станками и чертежами, он оживал людьми. Каждое утро у проходной собирались всё новые лица: молодые парни в пиджаках с оттопыренными карманами, девушки в платках и кирзовых сапогах, пожилые мужики с мозолистыми руками. Кто-то пришёл по направлению из военкомата, кто-то по вызову Козырева, а кто-то услышал по сарафанному радио, что «тот самый Егоров» набирает бригаду, и приехал сам, на перекладных, с вещами в одном узелке.

Максим стоял у входа в цех, перебирал заявления и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Двадцать три человека за неделю. Сварщики, токари, сборщики, фрезеровщики. Многие с других заводов, другие из деревень, где работы не было вовсе кроме сельского хозяйства. Были и такие, кого уволили по «политическим» статьям, как когда-то его самого. Максим не спрашивал. Он смотрел на руки, на глаза, на то, как человек дружит с инструментом. Остальное это не его забота.

Особенно много пришло молодёжи. Училища, техникумы, даже несколько студентов политехнического института, бросивших учёбу ради работы, «так быстрее станешь человеком», сказал один из них, худой парень с внимательными глазами. Максим взял его в бригаду Кошкина, приказал учить сразу на двух станках, но при этом предложил ему учебу не бросать, а совмещать. Люди с хорошим образованием необходимы заводу.

— Переучиваться легче, чем с нуля учить, — сказал он Кошкину. — Пусть знают и токарку, и фрезер.

— А если перепутают? — спросил тот.

— Не перепутают. Я проверю.

С каждым днём в цехе становилось теснее. Станки гудели с утра до ночи, в воздухе пахло работой. Максим почти не выходил из цеха, переходил от одного рабочего места к другому, проверял, подсказывал, поправлял. Иногда сам вставал за станок, показывал, как лучше заточить резец или выставить деталь. Молодые смотрели на него с благоговением. Старые — с уважением. Федотыч, глядя на это, только качал головой.

— Сергеич, — сказал он однажды, — ты бы поберёг себя. Не ровен час, упадёшь где.

— Не упаду, — ответил Максим. — Работа не ждёт.

В последнюю неделю июня случилось то, что Максим ждал и боялся одновременно. На завод пришло пополнение из Москвы, двенадцать выпускников техникумов. Молодые, зелёные, с теоретическими знаниями и полным отсутствием практики. Их прислали по разнарядке Наркомата. «Учите, — гласила бумага, — это наша смена». Максим развернул список, пробежал глазами и остановился на одной фамилии.

«Соколов Алексей Михайлович, 1921 года рождения, окончил Московский индустриальный техникум по специальности 'обработка металлов давлением». Особых отметок не было, но в графе «примечание» стояло: «сын репрессированного».

Максим поднял глаза. Перед ним стоял парень, худой, бледный, с запавшими глазами, в застиранном пиджаке, который явно был с чужого плеча. Он смотрел в пол, теребил в руках шапку. Остальные новички стояли чуть поодаль, косились на него, но не подходили.

— Соколов? — спросил Максим.

— Я, — тихо ответил парень.

— Почему тихо? Голос есть?

— Есть, — уже громче сказал тот, но голос всё равно дрожал.

— Ты на каком станке работал?

— Ни на каком. Училище кончил, а практику не дали, отца арестовали, меня исключили, потом восстановили, но производственной практики уже не было.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он знал эту историю. Знакомые черты, знакомая боль.

— Иди к Федотычу, — сказал он. — Он покажет тебе инструменталку. Будешь учиться точить резцы.

— А меня возьмут? — спросил парень, и в глазах его была такая отчаянная надежда, что Максим невольно отвел взгляд.

— Возьмут. С сегодняшнего дня. Но будешь работать как все — не хуже. Понял?

— Понял.

Парень ушёл, а Максим долго смотрел ему вслед. Кошкин, стоявший рядом, покачал головой.

— Егоров, ты уверен? Сын врага народа — это клеймо. Если кто донесёт…

— Не донесёт, — ответил Максим. — А если и донесёт — мне не привыкать. Пусть работает. Посмотрим, что из него выйдет, а вдруг будет толк.

Соколов оказался смышлёным. Федотыч, который сначала косился на «политического выродка», через три дня сам подошёл к Максиму.

— Сергеич, этот парень — голова. Схватывает на лету. Я ему показал, как затачивать резец, а он сам сделал приспособление, чтобы угол выдерживать точнее.

— Покажи, — сказал Максим.

Федотыч принёс маленькую металлическую пластинку с прорезями — простую, как грабли, но удобную. Максим повертел в руках, примерял к резцу.

— Идея не новая, — сказал он, — но исполнение хорошее. Пусть делает дальше.

Соколов всегда работал молча, и никогда не лез в разговоры, на перерывах сидел в углу с учебником по сопромату Беляева. Остальные новички сначала сторонились его, потом, видя, что Егоров к нему благоволит, начали подходить, спрашивать о чертежах, о допусках. Он отвечал охотно, даже с какой-то жадностью, словно всё, что он знал, рвалось наружу.

Вскоре выяснилось, что Соколов помимо техникума окончил курсы радиодела и разбирался в электротехнике. Максим, услышав об этом от Федотыча, сразу понял: парень может пригодиться для системы сигнализации, которую они только начали внедрять.

Он вызвал Соколова в кабинет. Тот вошёл, вытянулся, но в глазах по-прежнему была робость.

— Соколов, — сказал Максим. — Ты понимаешь в радио?

— Немного, — ответил тот. — Отец… раньше работал на радиозаводе, я у него научился.

— Отец где сейчас?

Парень побледнел, но ответил:

— В лагере. Беломорканал. Срок десять лет.

Максим кивнул. Лишних вопросов задавать не стал.

— У нас есть задача, — сказал он. — Нужно сделать приставку к рации для связи между танками внутри взвода. Мы уже набросали схему. Посмотришь, сможешь ли собрать макет?

— Попробую, — ответил Соколов.

— Не попробую, а сделаешь. Кошкин даст тебе мастерскую, лампы, детали. Если чего не хватает напишешь список, Козырев выпишет из Москвы.

Соколов кивнул. В глазах загорелся огонь, тот самый, который Максим так хорошо знал по себе. Огонь человека, который получил шанс.

На следующий день Соколов уже копался в подсобке, перебирал старые блоки, проверял лампы, соединял провода. Максим заглядывал к нему по нескольку раз, смотрел, как работают руки парня, уверенно, без лишних движений.

— Хорошо идёт, — сказал он как-то Кошкину.

— Ага, — буркнул тот. — Только бы не зазнался.

— Не зазнается. У него отец в лагере — это отрезвляет.

Конфликт, однако, назревал не среди рабочих, а среди партийных. В середине июля, когда жара стояла невыносимая, а в цехах было душно, как в бане, на завод пришёл новый инструктор горкома, молодой, амбициозный, с кожаной папкой и взглядом, который всё время искал, к чему бы придраться. Звали его Трофимов. Он был из тех, кого прислали «укреплять» производство после разгрома Ежовских кадров. То есть следить.

В первый же день Трофимов обошёл цеха, записал фамилии всех, кто работал сверхурочно, и устроил Максиму разнос.

— Товарищ Егоров, — сказал он, стоя посреди цеха и размахивая бумажкой, — у вас социалистическое соревнование не организовано! Доска почёта пустая, отстающих не наказываете, передовиков не премируете. Как так?

Максим посмотрел на него устало.

— Товарищ Трофимов, у нас каждый день — соревнование с немцами. А доска почёта будет, когда будет первый танк. Вы лучше скажите, где мне взять новые резцы, а то старые уже в крошку рассыпаются.

— Резцы — это не моя компетенция, — отрезал инструктор. — Моя компетенция — политико-воспитательная работа. Вы, товарищ Егоров, назначали на должности людей с сомнительной репутацией. Например, Соколова. Сын врага народа. Это как понимать?

Максим почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— А понимать, товарищ Трофимов, так: Соколов работает лучше, чем иные с «чистым» происхождением. Я не кадровик, я инженер. Мне нужны золотые руки, а не золотые биографии.

— Руки — это хорошо, но партия…

— Партия дала мне задание выпускать танки, — перебил Максим. — Я его выполняю. Если вы мне мешаете, я позвоню товарищу Берии. Он одобрит?

Трофимов побледнел, но спорить не стал. Замялся, поправил папку, сказал:

— Мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Возвращайтесь, — ответил Максим. — Только не сегодня.

Инструктор ушёл, а Максим вытер пот со лба. Кошкин, стоявший неподалёку, усмехнулся.

— Егоров, ты с ним поосторожнее. Такие штучки долго помнят, у нас уже был опыт.

— Пусть помнят, — ответил Максим. — Мне не привыкать.

Соколов, который слышал разговор из-за стеллажа, подошёл, опустил голову.

— Товарищ Егоров, я могу уйти. Чтобы вам не…

— Стоять, — твёрдо сказал Максим. — Ты нужен. Работай.

Парень кивнул и вернулся к своим лампам.

К концу июля случилось то, что Максим давно предчувствовал. Соколов закончил макет системы сигнализации. Это был простой пульт с несколькими кнопками и лампочками, смонтированный в коробке из подручных материалов. Максим сам проверил его, подключил к танку, который стоял на стенде, и приказал водителю нажать кнопки из кабины.

— Работает? — спросил Кошкин, когда на пульте загорелись лампочки.

— Работает, — ответил Максим. — Теперь надо испытать в движении.

Соколов предложил не просто сигнализацию, а целую систему дублирования команд: три коротких импульса — «внимание», длинный — «вперёд», два коротких — «назад», прерывистый — «срочно остановиться». Он даже нарисовал инструкцию с пиктограммами, чтобы любой, даже малограмотный экипаж мог её освоить.

Максим смотрел на схему и думал: этот парень спасёт не одну сотню жизней. Простое, дешёвое, гениальное решение.

— Нужно срочно строить полигон, — сказал он. — Завтра пойду к Козыреву.

— А если не получится? — спросил Соколов.

— Получится, — ответил Максим. — Я верю.

Вечером он вернулся домой уставший, но довольный. Наталья, как всегда, ждала с ужином. Дети уже спали.

— Ты сегодня какой-то особенно усталый, — заметила она.

— Усталость хорошая, — ответил Максим. — Дело движется.

Он рассказал ей о Соколове, о системе связи, о конфликте с инструктором. Наталья слушала, качала головой.

— А не боишься, что этот Трофимов нажалуется?

— Пусть жалуется, — ответил Максим. — Мы нужнее. А Соколов… я в нём вижу себя. Только молодого.

— Ты не был таким робким.

— Не был. Но у меня была ты. А у него никого.

Они помолчали. Наталья взяла его за руку.

— Ты хороший человек, Максим. Несмотря на всё.

— Не знаю, хороший или нет, — ответил он. — Но я помню, что такое потерять всё.

Поздно ночью, лёжа в кровати, Максим думал о том, что война приближается, а они успевают. Успевают построить завод, успевают собрать людей, успевают внедрить новые технологии. Молодые, такие, как Соколов, скоро сменят их у станков и у рычагов. И не дадут пропасть стране.

Он закрыл глаза и провалился в сон с мыслью: «Не зря. Всё это не зря».