Утро выдалось серым, промозглым и хмурым. Небо над Красноярском висело низко, будто налитое свинцом, и редкие снежинки падали на асфальт, стелились ровными полосами, затем от нагрузки превращались в грязную кашицу, ту противную, которую все не любят. Максим стоял на углу улицы, откуда открывался вид на заводскую проходную, и не мог заставить себя двинуться дальше. Кошкин ждал сзади, не торопил, все прекрасно понимал.

Красмаш изменился. Вывеска стала другой, новая, с какими-то незнакомыми буквами, хотя название осталось прежним. Забор покрасили в зелёный, поставили новые ворота с контрольно-пропускным пунктом. Охраны стало больше, не двое, как раньше, а целая группа в камуфляже, с собаками и автоматами. Максим подумал, что так охраняют либо что-то очень важное, либо что-то очень секретное. Но он знал: важного здесь больше нет. Секретного тем более. Видимо создают видимость.

— Пошли, сказал он Кошкину и направился к проходной.

Охранник, молодой, с квадратной челюстью и пустыми глазами, даже не взглянул на документы. Он посмотрел на Максима, на его рваную телогрейку, на обмотки вместо сапог, на осунувшееся лицо и усмехнулся.

— Ты куда, отец? спросил он лениво. Проходная только для работников завода. У тебя пропуск есть?

— У меня есть документ о реабилитации, ответил Максим, протягивая бумагу. Я работал здесь главным инженером. Мне нужно пройти.

Охранник взял бумагу, повертел, даже не читая. Вернул.

— Главный инженер, говоришь? он оглянулся на коллег, те заулыбались. А у нас главный инженер дядька солидный, в костюме ходит. А ты, извини, бомж бомжом. Иди отсюда, не позорься, пока я тебе пинка для ускорения не выдал.

— Я требую, чтобы меня пропустили, твёрдо сказал Максим. У меня есть законное право.Вы не имеете право мне отказать, я на вас буду жаловаться, иуда.

— Требуй, охранник пожал плечами. Только у нас свои законы. Не положено и всё. Вали, пока не позвали, а как позовут, то я как уж и быть тебя пропущу.

Максим шагнул вперёд, пытаясь пройти мимо. Охранник перегородил дорогу, упёршись рукой в грудь. Двое других подскочили сзади, схватили за локти.

— Ты чё, старый, буянить? один из них дышал в лицо табачным перегаром. Мы тебя быстро успокоим, пополам щас сломаем, почки отобъем, ребра пересчитаем.

— Пустите, сквозь зубы сказал Максим. Мне нужно на завод.

— А нам нужно, чтобы ты ушёл. По-хорошему. Иначе будет по плохому, а потом не обижайся.

Они вытолкали его за ворота. Максим пошатнулся, удержался на ногах, но телогрейка порвалась на плече. Кошкин подхватил его под локоть.

— Егоров, не надо, сказал он тихо. Убьют ведь.

— Пусть, ответил Максим, глядя на ворота. Пусть попробуют. Потом пожалеют!

Но он не полез больше. Зачем? Он уже понял, что его здесь не ждут и не узнают. Ворота закрылись, и завод стал недосягаемым, как другая планета.

Они отошли к забору, где ветер был не таким сильным. Максим прислонился к бетонной плите, закрыл глаза. В голове гудело. Всё, что он строил, всё, ради чего жил, завод, цеха, станки, чертежи превратилось в призрак.

— Может, обойдём с другой стороны? предложил Кошкин. Там есть старый вход, через склад. Я помню, мы через него иногда ходили.

— Бесполезно, ответил Максим. Охрана везде. И нас там тоже не ждут.

Он открыл глаза и вдруг увидел старика, который медленно шёл вдоль забора, волоча за собой метлу. Старик был согнут, одет в рваную телогрейку и ватные штаны, на голове старая будёновка, из-под которой торчали седые космы. Он шаркал ногами, подметал, но не асфальт, а снег. В этом не было смысла, но, видимо, так было нужно начальству.

Максим всмотрелся в лицо. Что-то знакомое было в этом старике, в его походке, в том, как он держит метлу, неловко, будто это не метла, а оружие.

— Федотыч? позвал он.

Старик вздрогнул, поднял голову. На него смотрели мутные, воспалённые глаза, но в них вдруг вспыхнуло узнавание.

— Сергеич? прошептал он, выронил метлу и побрёл к ним, спотыкаясь, падая. Сергеич, живой?

Максим подхватил его, обнял. Старик плакал, бил его кулаками в грудь, бормотал неразборчивое.

— Тише, тише, сказал Максим, гладя его по спине. Я здесь. Живой.

— А я уж думал, сгинул ты, Федотыч вытер слёзы грязным рукавом. Мне тут люди говорили, что тебя расстреляли. А я не верил. Не мог ты так просто умереть. Не такой ты.

— Не такой, согласился Максим. А ты что здесь делаешь?

Федотыч оглянулся, понизил голос:

— Дворником работаю. Оставили по старой памяти. Сказали, что я пенсионер, можно и на улице подметать. А мне всё равно был бы кусок хлеба.

— А в цех? спросил Максим. Тебя не пускают?

— Какой цех, Сергеич? Федотыч горько усмехнулся. Нет больше наших цехов. Всё переделали. Станки вывезли, людей разогнали. Теперь здесь, говорят, сельхозтехнику ремонтируют. Или нет? Я и сам не знаю. Нас, стариков, близко не подпускают.

— А Кошкин? спросил Максим, хотя знал, что тот стоит рядом. Воронцов? Громов?

— Разбежались, Федотыч махнул рукой. Кошкина твоего, как тебя забрали, под арест взяли. Потом, говорят, в лагерь отправили. А куда не знаю. Может, на Колыму, может, к вам на БАМ. Воронцов уехал на Урал, писал оттуда плохо там, голодно. Громов в Томске очухался, да только тоже не сладко. Петров… Петров не выдержал, помер. Сердце.

Максим слушал и чувствовал, как внутри всё холоднеет.

— А цех «К»? спросил он.

— Закрыли, Федотыч перекрестился. Опечатали, а потом и вовсе разобрали. Теперь там склад какой-то. Говорят, оборудование ваше, что не успели вывезти, на металлолом пустили. Но я не знаю, сам не видел.

— А танки? спросил Кошкин. Т-34, которые сделали? Куда они?

— Увезли, Федотыч пожал плечами. Говорят, на Дальний Восток. Чтобы с глаз долой. Чтобы никто не вспоминал, кто их делал и для чего. А может, и не на Дальний Восток. Может, на полигон, может, в утиль. Время такое ничего не разберёшь.

Максим сел на корточки, прислонился спиной к забору. Ноги не держали. Всё, что он создавал, цеха, станки, чертежи, коллектив, исчезло. Растворилось, как дым над трубой. Ежов выжег его дело дотла.

— А вы? спросил он Федотыча. Вы-то как? Живы?

— Живу, старик вздохнул. Тяжело, но живу. Комнату дали в бараке, не ту, что раньше, а поменьше. Пенсию копейки. Вот подметаю, добавляю. Сын в армии, дочь замужем в другом городе. Один я.

Он помолчал, потом добавил:

— А Наталья твоя? Ванятка? Нашёл?

— Нет, ответил Максим. Ищу. В Солонцах не было. В Красноярске след простыл.

— Ох, Сергеич, Федотыч покачал головой. За что же тебя так? За что?

— За то, что мешал, ответил Максим. За то, что правду знал. За то, что не боялся.

Федотыч рассказал ещё многое. Как после ареста Максима на заводе несколько дней стояла тишина. Люди боялись даже смотреть в сторону цеха «К». Как приезжали следователи, допрашивали всех подряд, искали «пособников». Как Воронцова выгнали из проходной пинками, как Громова вызывали на Лубянку, как Петрова прямо в цехе, при всех сняли с должности и увели в наручниках.

— Я тогда думал: всё, конец, говорил Федотыч, теребя в руках шапку. Но меня не тронули. Сказали: ты маленькая сошка, иди работай. А потом перевели в дворники, говорят, для твоего же блага, подальше от станков, чтобы не навредил.

— Вы бы не навредили, сказал Максим. Вы лучший инструментальщик, которого я знал.

— Знаю, Федотыч усмехнулся. Да только начальству не до инструментов было. Им бы планы отчитаться, да показатели сдать.

Он помолчал, потом спросил:

— А «Катюши»? Ты их успел?

— Успел, ответил Максим. Но говорят, и их разобрали.

— Жалко, вздохнул Федотыч. Такое оружие могли сделать, а всё закопали. Из-за каких-то склок, из-за власти.

Максим поднялся, отряхнул снег с телогрейки. В душе не осталось ничего, ни злости, ни надежды. Только пустота.

— Спасибо, Федотыч, сказал он. За всё спасибо. За правду.

— А ты куда теперь? спросил старик, глядя ему в глаза.

— В Москву. К Берии.

Федотыч перекрестился.

— Одумайся, Сергеич. Берия это не Ежов. Ежов был волк, а Берия тигр. Он тебя сожрёт и не подавится.

— А мне всё равно, ответил Максим. Если мои танки воюют, я должен быть там. Если Наталья пропала, я должен её найти. А если завод разрушен я построю новый.

— Берия не позволит, покачал головой Федотыч.

— Позволит, твёрдо сказал Максим. Я сделаю так, что он сам меня позовёт.

Он обнял старика, похлопал по спине и развернулся.

— Пойдём, Кошкин. Нам пора.

Они пошли к выходу. За спиной скрипела метла, Федотыч снова принялся за своё бессмысленное дело. Подмётал снег, который завтра выпадет снова. Как символ всего, что осталось от великого завода: бессмыслица, равнодушие, забвение.

Прошло время. Максим и Кошкин работали грузчиками на базаре. Зарабатывали деньги на билет в Москву и на то, чтобы некоторое время пробыть в Москве.

Но мысль про то, что нужно скорее в Москву не давала Максиму покоя.

И вот однажды они поехали на вокзал. Максим купил билеты до Москвы, плацкарт, самые дешёвые. Кошкин молчал, только изредка поглядывал на него с тревогой.

— Егоров, сказал он, когда они сели в вагон. Ты уверен? Берия это не шутка.

— Я ничего не боюсь, ответил Максим. После лагеря бояться нечего.

— А если он тебя арестует?

— Тогда я скажу ему всё, что думаю. И пусть делает, что хочет.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Красноярска, тая в темноте. Максим смотрел на них и чувствовал, как город, который он когда-то считал своим, отдаляется навсегда.

Он возвращался в Москву. Туда, где началась его слава и где случилось его падение. Туда, где сейчас сидел Берия, человек, от которого зависела его судьба. И судьба страны.

— Война будет, сказал он вдруг. Через два года, а до нее еще две войны. И мы должны быть к ней готовы.

— Две войны? Это как? спросил Кошкин.

— Скоро сам узнаешь, ответил Максим.

— А если нас не пустят? спросил Кошкин.

— Пустят, ответил Максим. Когда начнутся бои, каждый инженер будет на счету. Даже тот, кто был врагом народа.

Поезд набирал скорость. Огни Красноярска исчезли за горизонтом. Впереди была златоглавая Москва и неизвестность.