Поезд прибыл в Красноярск ранним утром. Солнце только поднималось над Енисеем, заливая город золотистым светом, обещая ясный и тёплый день. Максим стоял у окна вагона, глядя на знакомые очертания заводских труб, на бараки рабочего посёлка, на зелень деревьев, уже успевших распуститься за время их отсутствия. Сердце билось часто-часто — не от волнения, а от предвкушения встречи. Давно он не был в своем родном городе. Вроде и попал в прошлое, а город реально родной. В нем было необычайно уютно, спокойно, несмотря на то, что нет всего того к чему он привык в прошлой жизни. Переодически он скучает по своему роботу, которого собирал в уютном подвале Солонцов. Вспомнились теплые полы, которые согревали его ноги, когда он просыпался в холодную пору.

— Приехали, — сказал Берг, заглядывая в купе. — Смотри, нас встречают! Максим подумал, что ему очень повезло с Бергом. Схватывает все на лету, не задает лишних вопросов, в меру проявляет инициативу. Идеальный помощник, а возможно и будущий руководитель всего того, что сейчас строит Максим.

Максим выглянул в окно. Перрон был заполнен людьми. Он увидел Петрова в парадном костюме, Громова, сияющего как начищенный самовар, Воронцова, Федотыча, десятки знакомых лиц. А впереди всех — Наталья, прижимающая к себе Ванятку. Боже, как же сильно он по ним соскучился. Про вопросы Ванятки о танках, о пирогах, о любимой женщине.

— Пошли, — сказал Максим, и они с Бергом и Николаем направились к выходу.

Едва он ступил на перрон, толпа взорвалась аплодисментами. Очень бурными. Люди кричали «ура!», махали руками, кто-то пытался прорваться поближе, чтобы пожать руку. Максим растерялся — он не ожидал такого приёма. Максим растрогался.

— Герой! — кричали из толпы. — Наш Егоров! Слава! Партия вырастила такого человека!

К нему подошёл Петров, обнял, похлопал по спине.

— Молодец, Егоров! — сказал он растроганно. — Вся страна о вас говорит. Газеты пишут, радио передаёт. Танк ваш — сенсация! Мы утерли нос всем остальным народам. Ура!!!!!!!

И вдруг Максима словно молотком по голове ударило. Вся страна говорит… Радио передаёт… Эта слава, эти аплодисменты, этот парад — всё это было ошибкой. Максим вдруг остро, как никогда прежде, осознал страшную правду: теперь о его танке знает весь мир. Тысячи людей видели Т-34 едущим по дорогам страны. Десятки людей залазили внутрь, просто чтобы посмотреть. А среди этих зрителей наверняка были чужие. Гитлер давно раскинул по стране широкую подпольную сеть шпионов, которые докладываю все что происходит в стране Советов. И теперь, после этого легендарного марш-броска, враг знает о Т-34 всё или почти всё.

Мысль, которая раньше была лишь тенью, теперь предстала ясной и чёткой: он, инженер из будущего, своими руками спровоцировал гонку вооружений на пять лет раньше срока. Максим ясно представил себе эту бесконечную, изнурительную гонку. Немцы, увидев нашу наклонную броню, не будут сидеть сложа руки. Они бросят все силы на создание танков, способных её пробивать. Мы ответим усилением брони и новой пушкой. Они модернизируют свои будущие «Тигры» и «Пантеры». Круг замкнётся. Итогом станет не победа, а новая, ещё более страшная война, где потери будут исчисляться миллионами. Главное, чтобы атомную бомбу не создали раньше времени, ведь Германия в те времена славилась своими физиками, которых затем вывезут за океан.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он — человек, который хотел спасти миллионы жизней, — возможно, только что сделал хуже. Он подарил врагу бесценные сведения. Теперь немцы знают, что советские танкостроители мыслят наклонной бронёй, дизелями и длинноствольными пушками. И они успеют создать противоядие. Впредь нужно быть осторожнее и все тщательно продумывать.

— Спасибо, товарищ Петров, — ответил Максим, стараясь скрыть внезапную тревогу. — Мы просто сделали свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся Петров. — Ладно, иди, семья заждалась.

Максим шагнул вперёд, и Наталья бросилась ему на шею. Она плакала, смеялась, целовала его прямо при всех, не стесняясь.

— Вернулся, — шептала она. — Вернулся, родной…

— Вернулся, — ответил он, прижимая её к себе. — Обещал ведь.

Ванятка повис на нём, обхватив руками колени. Максим подхватил сына, поднял высоко.

— Папка! — кричал мальчик. — Ты герой! По радио сказали! Ты на танке в Москву ездил!

— Ездил, сынок. И тебе гостинцев привёз.

— Ура!

Они стояли, обнявшись, а вокруг гудела толпа, играл духовой оркестр, кто-то кричал речи. Максим чувствовал, как от всего этого кружится голова. Ещё неделю назад он был просто инженером из Сибири, а теперь — герой всесоюзного масштаба. Но внутри уже зрела горечь. Эта слава была фальшивой. Она не стоила той цены, которую предстояло заплатить.

Потом был митинг. Выступали партийные руководители, рабочие, инженеры. Максима просили сказать речь. Он вышел к трибуне, посмотрел на море лиц — усталых, но радостных, верящих в лучшее.

— Товарищи, — начал он. — Мы сделали танк. Но это только начало. Нам предстоит огромная работа. Спасибо вам за веру, за поддержку, за труд!

Ему аплодировали стоя. Максим спустился с трибуны и почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Дорога, встречи, эмоции — всё смешалось в один клубок.

Он отошёл в сторону, вытер со лба пот. К нему тут же подскочил Берг.

— Максим Сергеевич, вы как? Держитесь?

— Держусь, — глухо ответил Максим. — Но сил нет.

— Потерпите, сейчас домой поедем.

В этот момент из толпы вынырнул Громов, хлопнул Максима по плечу.

— Егоров! Завтра же в цех — покажешь, как танк в Москву гнал. Внутри всё расскажешь! Мы тут соскучились по настоящему делу.

— Обязательно, — пообещал Максим, хотя внутри всё сжалось.

Домой они вернулись только к вечеру. В комнате было чисто, уютно, пахло пирогами. Наталья накрыла стол, зажгла новую лампу. Ванятка вертелся рядом, показывая свои рисунки и требуя рассказов о Москве.

— Потом, сынок, — сказал Максим, погладив его по голове. — Завтра всё расскажу. А сегодня дайте отдохнуть.

Ванятка обиженно надулся, но Наталья быстро уложила его спать. Когда мальчик уснул, они остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, молчали. Но молчание было тёплым, родным.

— Я так боялась, — призналась Наталья. — Каждый день думала о тебе. По радио слушала, газеты читала. Когда сказали, что вы в Москву въехали, я чуть с ума не сошла от радости.

— Всё хорошо, — ответил Максим, беря её за руку. — Теперь я дома.

— Надолго?

— Не знаю, — честно сказал он. — Работы много. Очень много. Но вы теперь всегда со мной.

Она вздохнула, прижалась к его плечу.

— Я понимаю. Ты теперь не просто мой муж, ты — человек страны. Ты нужен всем.

— Вам в первую очередь, — возразил он. — Всем остальным — потом.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Глупый ты, но самый лучший, самый любимый!

Потом они лежали в темноте, обнявшись. И вдруг Наталья сама потянулась к нему, залезла сверху, обхватила руками, прижалась всем телом. Никогда прежде она не была такой смелой, такой жадной. Максим не сопротивлялся. Им было очень хорошо — так, как бывает только после долгой разлуки, когда скучаешь невыносимо.

Он ещё не знал, но именно после этой ночи в Наталье зародится новая жизнь. Пока они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, где-то в глубине её тела уже начиналось чудо.

— Спи, — прошептал Максим, целуя её в висок.

Наталья уснула почти сразу — глубоко, спокойно, без снов. А Максим лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Усталость отпускала, но мысли не давали покоя.

Ночью он не спал. Лежал и прокручивал в голове разговор со Сталиным. Каждое слово, каждый взгляд. Вождь сказал тогда: «Стране нужно многое. Но главное — танки. Всё остальное — потом».

Значит, так будет. Только то, что нужно сейчас. И никакой «сказки». Никаких лишних чудес.

Максим провёл рукой по груди, где под кожей всё ещё угадывался странный узор — след того разряда, что перенёс его сюда. Символ того, что он — чужой в этом времени. И должен быть очень, очень осторожен.

Только танк. Только пушка. Только то, что умещается на гусеницах.

И никаких больше фанфар и хвалебных отзывов!

Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Летний, тёплый, но какой-то тревожный.

Утром, едва позавтракав, Максим отправился на завод. Петров уже ждал его в кабинете, разложив на столе кипу бумаг.

— С возвращением, герой, — улыбнулся он. — Теперь работать будем?

— Будем, — кивнул Максим. — Но есть одно условие.

— Какое? — насторожился Петров.

— Никакой больше славы. Никаких газет. Никаких речей. Всё, что мы делаем, отныне — секретно. Чем меньше о нас знают, тем дольше проживут наши солдаты.

Петров задумался, почесал затылок. Он не ожидал такого поворота от только что прославленного героя.

— С твоим мандатом от Сталина спорить не буду, — сказал он. — Но люди-то хотят знать, что строят. Без пафоса работать тяжелее.

— А вы скажите им правду, — ответил Максим. — Скажите, что это нужно для будущего. Что кругом много шпионов, в том числе на наших заводах. Что каждый лишний звук, каждая лишняя фотография могут стоить жизни людей… Они поймут.

Петров вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Егоров видит дальше и глубже.

Максим протянул ему лист, исписанный убористым почерком. Там были станки, материалы, оборудование, и — отдельной строкой — люди. Всего несколько фамилий, самых важных.

— Это кто? — спросил Петров, указывая на список.

— Лучшие танкостроители страны, — ответил Максим. — Без них нам не обойтись.

Петров долго смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно, пробиваю.

После разговора с Петровым Максим направился в цех. Сердце ныло, но надо было работать. Он зашёл в инструменталку к Федотычу. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Живой, здоровый! А мы уж думали, сгинешь в Москве.

— Сгинуть не сгинул, — усмехнулся Максим. — Но чуть не сгинул.

— Рассказывай.

Максим присел на табурет, коротко пересказал про Кремль, про Сталина, про Ежова. Федотыч слушал, качал головой.

— Ох, чует моё сердце, не к добру это, — сказал он. — Ежов наверняка злопамятный. Ты его при всех осадил, он тебе этого не простит.

— Знаю, — вздохнул Максим. — Потому и спешу. Надо успеть сделать главное, пока меня не убрали.

— Что главное-то?

— Танк довести. Серию запустить. А потом — новую машину, с усиленной пушкой. И «Катюши». И самоходки.

— «Катюши»? — переспросил Федотыч. — Это чего такое?

— Секрет, — улыбнулся Максим. — Потом узнаешь.

Через несколько дней приехали те, кого Максим ждал больше всего. Он встретил их поезд ранним утром. На перроне было свежо, изо рта шёл пар. Максим волновался как мальчишка — ведь он знал этих людей по легендам, по книгам, по фильмам.

Вагон остановился, дверь открылась, и первым вышел Михаил Ильич Кошкин — невысокий, плотный, с усталым, но умным лицом и цепким взглядом. За ним следовал Александр Александрович Морозов — молодой, высокий, с живыми глазами и быстрыми движениями.

— Товарищ Егоров? — Кошкин подошёл, протянул руку. — Кошкин. А это мой заместитель, Морозов.

— Очень рад, — Максим пожал руки обоим. — Проходите, располагайтесь. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиницу. Максим выделил им лучшие комнаты, приказал накормить, напоить, дать отдохнуть. А вечером пригласил к себе в кабинет.

Когда они остались втроём, Максим закрыл дверь, разложил на столе чертежи Т-34.

— Вот, смотрите. Прошу критиковать безжалостно.

Кошкин склонился над чертежами. Морозов встал рядом. Они смотрели, молчали, переглядывались. Потом Кошкин поднял голову. Глаза его горели.

— Это ваша работа? — спросил он.

Максим почувствовал, как к лицу прилила краска. Он хотел сказать «да», но что-то остановило. Ведь на самом деле чертежи были подсказаны памятью из будущего, а настоящие создатели стояли сейчас перед ним.

— Это работа многих, — уклончиво ответил Максим. — Но я знаю, что вы можете сделать лучше.

— Лучше? — переспросил Морозов. — Товарищ Егоров, эта машина гениальна. Наклонная броня, дизель, широкая гусеница. Мы в Харькове только подходили к таким решениям.

— Проект готов, — кивнул Максим. — Нужно довести до ума и запустить в серию. Продумать технологию, сделать радиосвязь, научить танк стрелять на ходу. И потом — модернизация. Более мощная пушка, усиленная башня. Максим подумал о Т-34–85. Дадим ему кодовое название Т-34–85.

— Откуда вы взяли эти цифры? — удивился Кошкин.

— Предвижу, — твёрдо сказал Максим.

Кошкин и Морозов переглянулись, но спорить не стали. Они уже поняли, что этот странный начальник знает гораздо больше, чем говорит.

Вскоре приехали и другие специалисты. Максим встретил Лангемака и Костикова — инженеров-артиллеристов, которым предстояло создать реактивные миномёты. Они приехали с чемоданами, полными чертежей, проводив их в гостиный двор произошло следующее:

— Товарищ Егоров, — взволнованно начал Лангемак, — у нас есть идея. Реактивные снаряды, залповый огонь. Можно поставить на грузовик.

— Знаю, — улыбнулся Максим. — Знаю. Делайте. Выделим цех, людей, ресурсы. Но условие одно — полная секретность. Никто не должен знать. Обсуждаем проекты в узком круге лиц. Распределяем задачи для инженеров, но итоговый проект должны знать только мы с вами.

— Принято, — кивнул Костиков. — Мы готовы.

Максим выделил им отдельный цех на окраине завода, под названием «К». Официально там производили какие-то узлы для танков. На самом деле будет кипеть работа над реактивными снарядами.

Он часто будет заходить туда, смотреть, советовать.

Прошло несколько дней. Кошкин и Морозов въехали в цеха, впились в чертежи, заработали как одержимые. Максим чувствовал, как дело движется. Воронцов и Берг тоже не отставали.

Однажды вечером Максим стоял и смотрел на огни. Справа гудел Красмаш. Слева поднимались леса новых цехов. Всюду горели огни, стучали молотки, перекликались люди. Работа кипела.

— Красиво, — сказал подошедший Берг. — Не верится, что всего год назад здесь были пустыри.

— Верится, — ответил Максим. — Когда люди хотят, они горы сворачивают.

— А ты не боишься? — тихо спросил Берг. — Ежова? Он ведь не успокоится.

— Боюсь, — признался Максим. — Но работа помогает. Когда я в цехе, когда вижу, как растут заводы, страх отступает. Мы делаем нужное дело. Это сильнее страха.

Берг помолчал, потом спросил:

— А то что ты назвал «Катюши»? Ты уверен, что они нужны?

— Уверен, — твёрдо сказал Максим. — Это будет оружие, которого враг не ждёт. Залповый огонь, ураган снарядов. Потенциальные противники не успеют окопаться. Но об этом никто не должен знать. До поры.

Между тем жизнь в городе входила в обычную колею. Наталья хлопотала по хозяйству, Ванятка ходил в школу. Максим почти не бывал дома, но когда выпадала свободная минута, спешил к семье.

— Ты бы хоть поел нормально, — говорила Наталья, ставя перед ним тарелку. — А то опять на ходу перехватываешь.

— Успею, — отвечал он, набрасываясь на еду.

— Вечно у тебя дела важнее, чем здоровье.

— Наши дела — это здоровье всей страны, — улыбался он.

Она вздыхала, но не спорила. Она уже привыкла, что её муж живёт на пределе.

Однажды вечером, когда они лежали в постели, Наталья положила руку на живот.

— Максим, — сказала она тихо. — Я, кажется, беременна.

Он замер.

— Ты серьёзно?

— Чувствую. После той ночи… я чувствую.

Он обнял её, прижал к себе.

— Значит, будет ещё один.

— Ты рад?

— Безумно рад, — прошептал он. — И боюсь одновременно. Этот мир слишком страшен для детей.

— Ты делаешь его безопаснее, — ответила она. — Ради нас. Ради всех детей.

Он не спал всю ночь. Думал о будущем, о войне, о том, что должен успеть до того, как грянет гром.

Но тут случилось неожиданное.

Однажды утром, когда Максим только пришёл на завод, его встретил бледный Петров.

— Егоров, — сказал он дрогнувшим голосом. — Из Москвы приехали. К тебе. С минуты на минуту будут здесь.

— Кто? — спросил Максим, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Ежов прислал. С проверкой. И не один, а с вооружённой охраной.

Максим похолодел. Он вспомнил взгляд Ежова в Кремле — холодный, ненавидящий. Тот не забыл, не простил. И теперь пришёл за ним.

— Что делать? — спросил он.

— Встречай, — ответил Петров. — И молись, чтобы пронесло.

За окном послышался шум машин, хлопанье дверей, топот сапог. Затем голоса в коридоре, строгие, командные.

— Они здесь, — сказал Петров.

Максим медленно повернулся к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Вот так, в самый разгар успеха, когда дело только начиналось, на пороге появилась тень Ежова.