Глава сорок восьмая
(два месяца спустя)
С утра небо над Санкт-Петербургом было серое, свинцовое, пасмурное — типичная столичная погода, да еще с сильным ветром и дождем. Но это, разумеется, никак не могло помешать проведению торжественного парада в честь победы русского оружия над японцами. Подумаешь, косой дождик и резкий, порывистый ветер с Невы! По сравнению с выматывающим монгольским зноем и удушающей жарой пустыни Гоби — просто ерунда. Наоборот, даже по-своему приятно — освежает и отлично бодрит.
Торжественный проход войск по Манежной площади открывали, как всегда, гвардейцы, и первым шел (в пешем строю, разумеется) сводный батальон гвардейской Первой Харбинской механизированной бригады, которая внесла решающий вклад в разгром Квантунской армии. Танки и бронемобили, а также тягачи с артиллерией решили на парад не выводить: площадь перед Манежем, прямо скажем, не слишком большая, а вокруг — плотная городская застройка, жилые дома и правительственные учреждения. Да еще Сенат с Синодом и массивный Исаакиевский собор рядом…
Вибрация от тяжелых стальных машин может серьезно навредить старинным зданиям, построенным еще в прошлом и даже позапрошлом веках. Не дай бог, стены пойдут трещинами или фундамент просядет, убытков не оберешься… Да ипокрытие городских улиц окажется, само собой, не в лучшем состоянии после того, как по нему проползут стальные гусеницы, придется срочно менять асфальт. А это опять лишние расходы для городского бюджета.
Кроме того, довольно трудно будет выстроить тяжелую неповоротливую технику единой колонной на нешироком Конногвардейском бульваре, и, не разрывая дистанции, ровно пройти перед императором, почетными гостями и зрителями. А затем слаженно развернуться на пятачке в самом конце площади и, не ломая строя, не сбиваясь, уйти на Марсово поле, где парадные войска собирались после прохождения. Хотелось же всё сделать так, чтобы выглядело не просто величаво и торжественно, а чтобы запомнилось надолго. Был еще один важный момент: рев двигателей и лязг стальных гусениц будет такой, что никто не услышит музыки, а это тоже — важная часть праздника. Вот и решили в итоге обойтись одним пешим строем.
Во-первых, это будет выглядеть очень красиво: ровные «коробки» маршируют перед государем и его гостями, их мерный, четкий шаг под звуки барабанов и флейт произведет на гостей (особенно иностранных) правильное, нужное впечатление. Пусть все увидят — победители идут! Во-вторых, каждый батальон при прохождении исполнит свою песню. А какое может быть звучание, если надрывно ревут танковые моторы и лязгают стальные гусеницы? Ничего же не услышишь!
Для сводного батальон «бобров», куда вошли лучшие бойцы Первой гвардейской механизированной бригады (теперь еще — Харбинской) Дмитрий Романов сочинил марш лично — сам написал и слова, и музыку. Решил, что это будет приятным сюрпризом для государя-императора. Репетировали в большой тайне (насколько это было возможно), учились петь так, чтобы дружно грянуть (во все триста луженых глоток) прямо перед царской трибуной. Вот уж удивится Михаил Михайлович!
— Батальон! Слушай мою команду! — громко, во весь голос прокричал Дима. — Напра-а-а-во! Правое плечо — вперед! Шагом… марш! Левченко, запевай!
Правофланговый Семен Левченко набрал полную грудь воздуха и голосисто начал:
Где мы будем — мы не знаем,
Нам сражаться суждено,
Но с победою и славой
Мы вернемся все равно…
Тут же вступил сводный военный оркестр, грянула бравурная музыка, и марш, подхваченный сотнями голосов, взвился в небо — зазвучал громче, сильнее, увереннее. Звонкий юношеский тенор Семена Левченко (лучшего запевалы в бригаде!) буквально летел над головами, заставляя зрителей, в том числе — и самого государя-императора, вслушиваться в новые, незнакомые слова песни.
Батальон стройной коробкой дошел до трибуны, и в этот момент в едином порыве все бойцы грянули припев:
Мы гвардейцы славного полка,
Славного полка, славного полка,
Разгромим и раздавим мы врага,
Грозного врага, злобного врага!
А потом еще раз — еще сильнее, уверенней. Император, внимательно наблюдавший за парадом (как-никак, открывал его родной сын Митя, орденоносец, герой Маньчжурской кампании!), удивленно приподнял брови и обернулся к дежурному генерал-адъютанту Борису Николаевичу фон Бергесу:
— Что за марш? Кто автор?
Тот растерянно заморгал белесыми глазами:
— Не могу знать, ваше величество, тоже в первый раз слышу! Но вроде бы славно поют ребята, слажено, дружно…
Михаил Михайлович неопределенно хмыкнул и, повернувшись к проходившим стройными рядами гвардейцам, благосклонно улыбнулся. Левченко тут же начал второй куплет:
Пусть поход наш будет труден,
И погибнуть суждено,
Но к воротам Цареграда
Щит прибьем мы все равно.
Император довольно улыбнулся и кивнул: хорошие слова, правильные, пусть и не совсем сейчас актуальные — мы вроде бы с Турцией воевать не собираем. Но кто знает, кто знает… Между тем батальон снова стал исполнять припев:
Мы гвардейцы славного полка,
Славного полка, славного полка,
Разгромим и раздавим мы врага,
Страшного врага, злобного врага!
На трибуне заметили: Михаилу Михайловичу этот марш очень понравился, он даже стал сам отбивать кулаком по перилам такт. Могучая рука в белой перчатке мерно опускалась на хилые доски, и государь-император с удовольствием подпевал громким, зычным голосом:
Мы гвардейцы славного полка,
Славного полка, славного полка,
Разгромим и раздавим мы врага,
Грозного врага, злобного врага!
— Это его высочество Дмитрий Михайлович написал! — подлетел фон Бергес. — Я только что узнал у командира полка. И музыка, и слова — его.
— Митька? — крайне удивился император. — Не знал, что у него талант к сочинительству. Впрочем, молодец, одобряю! Как, кстати, называется марш?
— «Марш танкистов-гвардейцев», — тут же доложил фон Бергес.
И Михаил Михайлович, не стесняясь, во все горло стал подпевать. Свитские генералы, толпой стоявшие за его спиной, сначала растеряно переглянулись, но быстро сориентировались и присоединились к исполнению, выводя нестройным хором:
Мы гвардейцы славного полка,
Славного полка, славного полка,
Разгромим и раздавим мы врага,
Грозного врага, злобного врага!
Надрывно ревели медные трубы, тонко звенели флейты, гремели барабаны, а песня летела над Манежной площадью, над холодной Невой, осенним Санкт-Петербургом и над всей великой Россией, уносясь куда-то далеко-далеко, в Маньчжурию, где теперь предстояло править Дмитрию Михайловичу Романову. Первому русскому императору Маньчжоу-го.
Большой бальный зал Зимнего дворца ослепительно сиял: сотни новейших электрических ламп заливали его ярким светом, отражавшимся от бесчисленных зеркал и натертого до блеска паркета. Золотые лучики плясали по одежде гостей и преломлялись в бесчисленных украшениях дам, отчего их драгоценности сияли особенно ярко. Впрочем, светских дам было не так много, как это обычно бывает на торжественных мероприятиях, основу публики составляли мужчины в парадных военных мундирах: это были герои только что закончившейся Маньчжурской кампании. Их пригласили на праздничный обед, посвященный победе русского оружия и подписанию мирного договора между Российской империей и Японией.
На обеде должна была присутствовать и проигравшая сторона, японская делегация, но подданные микадо сразу после всех официальных процедур и подписания договора вежливо извинились и удались под неким благовидным предлогом. Понятное дело, им не хотелось присутствовать на празднике, связанном с поражением их страны. Государь-император проявил великодушие и не стал настаивать на обязательном соблюдении всех протокольных правил, просто махнул рукой: ладно, вы нам, по большому счету, не нужны, можете быть свободны, господа. Проще говоря, идите вы к черту, нам без вас будет гораздо веселее. А то противно смотреть на ваши кислые, постные физиономии с приклеенными фальшивыми улыбками.