Часть третья
В саду сверчок,
Как колокольчик,
Песнь свою завёл.
(Сэругеро)
Глава двадцать седьмая
Поручик Елизаров был вне себя от злости — впервые в жизни не смог выполнить порученное задание, однако ничего придумать пока не мог — к злосчастной двери никак не подобраться. Чуть высунешься из-за угла — по тебе тут же открывают бешеный огонь, пули так и щелкают по бетонным стенам, рикошетят от каменного пола, залетают во все щели… Оборона отсека была организована очень толково, по-умному — нельзя незаметно подкрасться и заложить взрывчатку. А закидывать толстый броневой лист гранатами совершенно бесполезно — не возьмут.
В это время сверху спустился один из казаков Евдокименко: рассказал, что есаул тяжело ранен, но зато почти все японцы заблокированы на пятом уроне и помешать нам уже не смогут. И еще удалось взять в плен коменданта крепости.
Павел сразу же приободрился: может, получиться уговорить его приказать своим подчиненным сложить оружие? Сопротивление ведь бесполезно, крепость мы все равно рано или поздно полностью очистим, но его люди бесславно погибнут… А так и они сами уцелеют, и нам будет меньше хлопот. Других вариантов Павел пока не видел.
Елизаров приказал своим бойцам продолжать осаду отсека (а что еще делать?), прихватил с собой переводчика Доржу и побежал наверх. Важна была каждая минута: он прекрасно слышал, как надрывно ревут на поле наши танки и как бьют по ним японские гаубицы, значит, исход сражения зависит от того, как быстро удастся убедить коменданта проявить логику и согласиться на капитуляцию. Если он разумный человек, не какой-то там фанатик, должен понять и принять наши доводы! Факты всем очевидны, и спорить с ними бесполезно.
Добрались до пятого уровня, встретились с группой Евдокименко. Ею теперь командовал Макар Коленчук — принял руководство после ранения отважного есаула. Подошли к связанному майору — тот уже не ругался, не матерился, а лишь мрачно смотрел на охранявших его казаков. Павел через Доржу стал уговаривать майора отдать приказ о капитуляции гарнизона, но тот лишь зло прошипел сквозь зубы (причем на весьма приличном русском языке):
— Не старайтесь, поручик, я никогда не отдам такой приказ. Как понимаю, вам не удалось прорваться на нижние уровни, значит, моя крепость еще не захвачена и может сопротивляться. Это очень хорошо… Не тратьте на меня время, не уговаривайте. И пугать меня тоже не надо — я самурай и всегда готов к смерти, Если хотите, можете сами меня застрелить. А больше я вам ничего не скажу.
И равнодушно закрыл глаза. Да, это оказался как раз тот случай, которого Павел больше всего боялся — упертый, убежденный фанатик. Уговаривать такого совершенно бессмысленно, только время зря потеряешь. А оно сейчас для нас дороже всего… Павел огляделся и обратил внимание на стальную дверь, закрывающую вход в офицерский отсек (как раз возле нее раньше стоял часовой).
Прикинул что-то в уме, подошел и внимательно осмотрел — толстый лист, вроде бы из хорошего металла. Конечно, не бронированный, как внизу, но удар пули должен, по идее, выдержать. И Елизаров принял решение. Кивком показал казакам на дверь: «Давайте, ребята, помогите ее снять, есть у меня одна идея!» Те переглянулись, вытащили кинжалы и, используя их в качестве рычагов, с помощью собственной физической силы и кое-каких привычных русских выражений сорвали стальной лист с петель. Павел приподнял его, оценил вес — примерно два пуда. Немного тяжеловато, конечно, но ничего, удержать он сможет.
— Спасибо, ребята, — искренне поблагодарил казаков поручик, — теперь несите эту дверь к нам на второй уровень.
Ладно, раз уж взялись помогать, нужно делать это до конца: казаки подхватили стальное полотно с двух сторон, потащили. Внизу ситуация была всё та же самая: японцы стреляли, наши прятались. Павел снова приподнял дверь, приложил к себе спереди, закрывая верхнюю часть тела и голову — вроде бы ничего, нормально выходит. Защита, конечно, будет так себе, но времени для того, чтобы придумать и соорудить что-то более надежное и серьезное, уже не осталось.
Он должен преодолеть несколько саженей от угла коридора до амбразуры и закрыть ее этим щитом, не давая японцам вести огонь. А затем удерживать его до тех пор, пока наши не подтащат вещмешки с толом… Уцелеть в этой ситуации шансов у него почти не имеется, и Павел это прекрасно понимал, но послать кого-то другого с таким заданием он не мог — это его долг, долг командира.
Иного же способа, чтобы прорваться на батарею, не придумывалось. А если им не удастся захватить гаубицы, то они продолжат стрелять и не дадут нашим бронемашинам взобраться на перевал, и тогда наступление всего батальона (как следствие, всей Первой механизированной бригады) окажется под угрозой, а то и вовсе будет сорвано.
Павел отдал несколько последних приказов, перекрестился, подхватил тяжелый стальной лист и, прячась за ним, кинулся вперед. Пулемет злобно затявкал, пули ударили по импровизированному щиту, выбивая его из рук, но Павел намертво вцепился в свою защиту. И со всех ног несся к цели, моля Бога, чтобы дал возможность добежать…
Успел, добежал: упал на колени перед амбразурой, закрыл ее стальным полотном и еще навалился сверху всем своим телом, прижал лист, как можно сильнее. Пулемет сделал еще несколько выстрелов и замолчал. К Елизарову бросились разведчики и казаки, и каждый тащил в руках по два тяжелых мешка со взрывчаткой. Уложили, как положено, и Павел прошептал бледными губами (был уже смертельно ранен — несколько пуль пробили не слишком-то прочную, как оказалось, сталь и вошли ему в грудь): «Уходите, ребята…»
Запалили бикфордов шнур, шустрый огонек побежал по извилистой черной змейке. Разведчики и казаки отбежали назад, скрылись за двумя поворотами коридора — сейчас нехило рванет. Павел закрыл глаза и прочитал короткую молитву… Мощный взрыв снес напрочь бронированную дверь, попутно убив японских солдат за ней.
И он же подарил отважному поручику бессмертие — воины, отдавшие свою жизнь за родину навсегда остаются в народной памяти. Казаки бросились вперед и, пока оглушенные, растерянные японцы приходили в себя, всех их вырезали. В плен никого не брали — это вам за поручика! Одним из первых погиб капитан, командовавший личным составом батареи: он до конца стоял на своем боевом посту у гаубицы и даже успел выхватить самурайский меч, однако тут же был поднят на русские кинжалы… А затем казаки и разведчики устремились ниже, на первый уровень — снова короткий рукопашный бой, и бесславно пали последние защитники крепости. Японские пушки и пулеметы замолчали навсегда…
Сражение было закончено, вражеская крепость пала — полностью оказалась в наших руках. Взрывать гаубицы, как планировали вначале, не стали (трофеи!), дали сигнал нашим танкистам другим способом: несколько человек вылезли наружу через широкие артиллерийские амбразуры и стали активно размахивать белыми рубахами, снятыми с японцев — показывали, что крепость капитулировала и можно беспрепятственно двигаться дальше. Задача, поставленная перед диверсионными группами есаула Евдокименко и поручика Елизарова, была выполнена. Теперь наши танки могли без потерь преодолеть перевал, а затем — и весь Большой Хинган. И выйти, наконец, на широкие, зеленые равнины, чтобы стремительным броском занять всю Центральную Маньчжурию.