Внезапным рывком он бросается к великому зверю.

Стремительность спурта застаёт их врасплох, и прежде чем он успевает осознать — он уже миновал большинство из них.

— Остановите его! — кричит кто-то, — но Джо уже не оглядывается.

Женщина бросается всем телом — пальцы едва задевают его ногу. Он пригибается и плечом со всей силы врезается в молодого мужчину, отбрасывая того назад. Подгоняемый чистым адреналином, он ломится вперёд. Впереди — не меньше пятнадцати человек, ждущих, чтобы его остановить. Позади — ещё больше. На заднем плане яростно лает собака.

Двое бросаются разом — грузный детина, похожий на несовершенный слепок патриарха, и девочка лет двенадцати. Джо вскидывает пистолет — выстрел — и отдача бьёт в руку, пока пуля вонзается мужчине в грудь.

Девочка хватает его за руку — царапает, — и он разворачивается — бьёт её коленом в лицо изо всех сил.

Она вскрикивает — падает.

Остальные сзади ускоряются — смыкаются вокруг.

Рука хватает его за шею.

Он оборачивается — стреляет снова, и хватка рассыпается: пожилой мужчина сзади оседает на пол. Остальные колеблются — вид двух мёртвых даёт им паузу.

Им ведь обещали вечную жизнь.

Джо пользуется моментом — стреляет снова, наугад, в толпу.

Кто-то кричит. Несколько человек отступают.

— Довольно! — кричит Гиббонс-Рэш-патриарх.

Все замирают — осторожно наблюдают за ним.

Джо останавливается — смотрит на толпу.

Бросает взгляд назад: трое из клана стоят между ним и существом — ждут, чтобы схватить. Здоровые, и Джо не знает, хватит ли патронов. Патриарх пробирается вперёд; собака семенит к его ногам, лая.

— Ну-ну, Пайбарк, — говорит Гиббонс-Рэш, похлопывая пса по голове. — Дадим бедному мальчику секунду подумать.

Пайбарк умолкает — но скалит зубы. Кажется, их слишком много для его пасти.

Джо глубоко вдыхает — грудь ходит ходуном, пистолет дрожит в руках.

— Мне не нужно думать.

Гиббонс-Рэш смеётся.

— Разумеется. Не знаю, что ты задумал, — но WellBot разбудил бы нас не зря. Ты хочешь навредить сущности?

Джо оглядывает горящие лица. Если броситься сейчас — успеет ли? Между ним и существом всё ещё трое, а собака окажется быстрее.

— Да, — говорит он.

— И что, по-твоему, это даст?

— Освободит мир.

Он снова смеётся — и на этот раз семья смеётся вместе с ним, издевательским хором.

— Свободу? Когда кто-нибудь когда-нибудь был по-настоящему свободен? Вы все одинаковые глупцы. Мы сделали мир лучше. Посмотрите на достижения последних ста лет — промышленность, глобализация, современная медицина, интернет. Всё это держится на нас. Держится на том ! — Он указывает вверх — на существо за спиной Джо. — Человеческая раса сделала за последние сто лет больше прогресса, чем за предыдущие сто тысяч.

Джо сглатывает.

— Может, прогресс переоценён.

Гиббонс-Рэш презрительно фыркает.

— Какое тупоумное заявление. Без сущности рухнут все структуры капитализма.

— Хорошо.

— Хорошо? Хорошо?! На ней держится вся наша цивилизация! Убери её — и что, по-твоему, произойдёт? Хаос. Банки рухнут. Деньги обесценятся. Цепочки поставок. Логистика. Что, думаешь, вернёшься к натуральному хозяйству? Места нет. Людей слишком много. Ты убьёшь миллионы.

— Я… — Джо качает головой. Может, это правда?

Вернуть всё к нормальному , — шепчет Хильда у него в голове. Это не то, что это делает.

Гиббонс-Рэш улыбается.

— Теперь ты начинаешь понимать. Нельзя просто выбросить общество, потому что оно тебе не нравится. Это по-детски. Это эгоистично.

Джо хмурится — слово застревает в голове.

Эгоистично.

Возможно, тот прав.

Возможно, уничтожение существа и правда ввергнет мир в тёмные века: люди будут выживать в грязи, сражаясь с голодом и страданием. И всё же — есть что-то в том, что семья, поработившая весь человеческий род ради бессмертия, называет его  эгоистом, — что трёт не так.

Потому что какова альтернатива?

— Иди сюда, мальчик, — говорит Гиббонс-Рэш, шагая к нему. — Положи оружие. Может быть, ты даже мог бы присоединиться к нам в вечности.

Фраза заставляет Джо расхохотаться. Он окидывает взглядом ряд чистокровных белых аристократов — и почему-то не представляет себя в их числе.

Нет — он дал обещание, пусть и не понимая его до конца, и не даст безумному оккультному евгенику переубедить его.

Он позволяет Гиббонс-Рэшу сделать ещё один шаг — и единым стремительным движением поднимает пистолет и стреляет прямо ему в голову.

Вся комната замирает.

Но Джо уже бежит.

Под первым пригибается, второго сметает с ног — оба слишком потрясены гибелью патриарха, чтобы среагировать. Третий хватает его левую руку как тиски, — но Джо разворачивается и всаживает пулю прямо ему в грудь.

Хватка слабеет, и он уже в нескольких метрах от пульсирующей пасти существа — когда лающая собака прыгает ему на спину и вцепляется зубами в плечо.

— Чёрт! — кричит он и спотыкается — теряет ход.

Он пытается выстрелить через плечо — пистолет щёлкает впустую.

Патроны кончились.

Он скручивается — переворачивается, — но собака слишком сильна, слишком яростна. Снова вцепляется, и кровь течёт по спине.

Но уже слишком поздно.

Щупальца уже в движении — притянутые к нему так же, как он был притянут к существу. Одно хватает собаку и срывает её — вместе с куском плеча. Он кричит. Успевает обернуться — и видит: собака летит через весь зал, как тряпичная кукла.

Другое щупальце обвивает его тело — плотно, поднимая вверх.

К чёрной дыре разверстой пасти.

Оно сжимает — Джо не может дышать.

Но он больше не нуждается в дыхании.

Потому что в третий раз за этот день его поглощают живым.

ВНУТРИ   ВТОРОЙ ЭКЗЕМПЛЯР — 3 СЕКУНДЫ

За три минуты до того, как зазвенит будильник, Джо снова открывает глаза. Солнечный свет слабо мерцает сквозь шторы, заливая комнату мягким теплом. Он тянется, как каждое утро, и выключает будильник прежде, чем тот успевает зазвонить. Сам не вполне понимает, зачем его ставит, — но рутина приносит покой; в повторении есть безопасность.

Только сегодня утром — всё иначе. Он поднимается с постели — игнорирует одобрительный пинг трекера сна. Не идёт к зеркалу, как делал это каждый день последние двадцать семь лет. Не чистит зубы.

Идёт к компьютеру и включает его.

Времени очень мало на то, что нужно сделать, — и разрыв в привычке уже сигнализирует существу: что-то изменилось. Он не вполне понимает, насколько хорошо оно осознаёт ситуацию — насколько WellBot является его отражением, а насколько — порождением Гиббонс-Рэша. Но он уже ощущает: оно на него реагирует.

Компьютер загружается, и Джо в тишине имеет краткий миг, чтобы подумать о том, что сказал Гиббонс-Рэш.

Он знает: это правда — знает каждой клеткой.

Может ли он? Может ли по-настоящему уничтожить цивилизацию в том виде, в каком она существует? Имеет ли он на это право?

Он просто человек, один-одинёшенек в мире, пытающийся найти хоть какой-то смысл.

Только он больше не просто Джо в настоящем — внутри единого тела гудят все возможные будущие Джо. И если сосредоточиться, он может видеть их всех. Каждый — чуть другой, но путь в конечном счёте один и тот же: лишённый всякой человеческой связи, замкнутый в ящике, усмирённый тщательно подобранным контентом, призванным не вызывать, а убаюкивать, не будить, а загонять: продуктивность, продуктивность, продуктивность.

Неизбежный конец всей планеты.

Живой — но не живущий.

Без неожиданностей. Без восхищения. Без радости.

Довольный, опустевший, одинокий.

Одиночная камера человеческой расы.

Джо возьмёт сто лет голода и страдания за это.

Экран оживает.

Доброе утро, Джозеф. Это WellBot с ежедневной проверкой вашего самочувствия. Как вы спали прошлой ночью?

Дрожащие руки замирают над потёртыми клавишами. Пот собирается на шее, под рубашкой. Взвешивая каждое слово с хирургической точностью, он печатает.

ВНУТРИ   ВТОРОЙ ЭКЗЕМПЛЯР — 78 СЕКУНД

Джо разворачивается из позы зародыша. Стены исчезли, как и потолок с полом. Он больше не в комнате, не в квартире — он парит в широкой пустоте пространства. Вдалеке крик продолжается — но стихает.

Это оно?  — думает он. Суждено ли мне вечно парить внутри побеждённого зверя?

Но нет.

В темноте — свет.

Свет всегда есть в черноте. Надежда всегда есть.

Даже в вечных безднах и глубинах галактического пространства есть звёзды.

Он тянется к свету — и тот растёт в ответ, ширится, поглощает, окружает его целиком, пока—

ДЕВЯТЬ

Эмма не вполне понимает, что с её интернетом. Она всегда неплохо разбиралась в технике — пришлось научиться, живя одной, — но даже после перезагрузки роутера и подключения напрямую через кабель Ethernet — ничего. Это досадно, потому что ей нужно успеть оформить заказ в Sainsbury's до конца дня, иначе завтра курьер привезёт ей пару связок бананов и куриные бёдра — маловато на всю неделю.

Надо позвонить провайдеру , — думает она, — только телефон тоже не работает. Сигнала нет. Она перезапускает и его — ничего.

Эфирное телевидение тоже молчит — только мигающее сообщение: «СИГНАЛ НЕ НАЙДЕН».

Тут она начинает беспокоиться.

Не о себе — о Джозефе. Если всё отключилось, доберётся ли он вовремя на работу? Достаточно ли у него еды?

Снаружи слышатся крики. Кто-то орёт на кого-то внизу по улице — для этой части Уэмбли это необычно. Она выглядывает в окно и видит: их становится больше — люди собираются, сердитые, как на митинге.

Она быстро закрывает окно.

Ей только и нужно, что позвонить сыну, — но телефоны не работают. И даже если бы работали — она чувствует: этого она не может. По какой-то причине, которую она никогда не могла понять, между ними за последнее десятилетие выросла стена — такая высокая и непреодолимая, что пути через неё нет. Он становится чужим для неё. Боль от этой мысли такая острая, что ей приходится сесть.

Что я сделала не так?

Что не так со мной?

Крики на улице становятся громче, она задёргивает шторы. Ей уже по-настоящему страшно — потому что она не понимает, что происходит, и никто не может ей объяснить. Можно спросить соседей — милую польскую семью рядом, — но мысль о том, чтобы выйти на улицу, наполняет её ужасом.

Звонит дверной звонок — она вскакивает.

Она хочет достать телефон и проверить камеру на двери — и вспоминает: интернет не работает.

Осторожно подходит к двери — останавливается за ней, ждёт.

Звонок звенит снова.

А потом — самый сладкий звук, который она могла бы услышать.

— Мам? Мам, ты здесь?

Она распахивает дверь — и перед ней стоит сын, улыбающийся.

По-настоящему. Искренне. Улыбающийся.

Когда она в последний раз видела его улыбку? Она почти не знает, что делать.

Но это не важно — потому что он делает большой шаг вперёд и обнимает её, крепко и близко, как никогда прежде.

Она не знает, сколько это длится, — но не хочет, чтобы заканчивалось. Пусть мир рухнет — судя по крикам снаружи, так оно и есть. Ей всё равно. Она просто не хочет, чтобы он отпускал.

Но в конце концов — потому что она беспокоится — она говорит:

— Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно было тебя увидеть, — говорит он — не отпуская. — Я был… потерян.

Искренность этого признания слишком велика. Старый инстинкт берёт верх — она осаживает его:

— Не выдумывай, Джо. Ты уже давно не нуждаешься в своей старой маме.

Он отстраняется от объятия и смотрит прямо ей в глаза.

И когда он говорит — говорит от сердца.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно