Этот очерк хотелось назвать как-то обтекаемо. Словосочетание «любовная лирика Роберта Фроста» выговаривается с трудом. Все-таки Фрост обычно воспринимается как поэт-фермер, певец Новой Англии и традиционных американских ценностей. Не трубадур какой-нибудь, не пылкий влюбленный. Его стихи пуритански сдержанны; поэт склонен скорее прикрывать свои чувства, чем обнажать их. И все-таки нельзя сказать, что поэзия Фроста полностью обходит тему отношений мужчины и женщины (тем самым тему любви). Это не так и даже совершенно не так. Но каким образом он ее касается – это мы и хотим сейчас рассмотреть.

Юрий Здоровов справедливо замечает: «Любовная лирика Фроста весьма необычна. Хотя вся она обращена к жене Элинор, в ней нет образа возлюбленной, нет и самого понятия„любовь“, стихи строятся на изображении переживаний автора, часто окрашенных чувством вины и грусти»[17].

Лирические признания Фроста, как правило, утаены или зашифрованы. Возьмем короткое стихотворение «Пастбище» (The Pasture), открывающее второй сборник Фроста «К северу от Бостона» (1914):

Сначала может показаться, что это приглашение к читателю войти вместе с автором в книгу, посвященную сельскому труду[19]. Но если вдуматься, тут есть и другой, более интимный план. Возникает понимание, что стихотворение было первоначально адресовано близкому человеку, подруге или жене. Все дело в этой повторяющейся строке-рефрене:

Тут есть логическое противоречие, не правда ли? Если «я там не задержусь», то логически должно следовать: «Подожди меня». Но на отрезке одного знака – тире – решение героя меняется, и он говорит уже другое: «Пойдем со мной». Поначалу он готов разлучиться с подругой – ненадолго, но в следующий момент и это ненадолго кажется слишком долгим сроком, и он предлагает уже не разлучаться, а пойти вместе. Потому что не хочется расставаться даже на короткое время, что надо обязательно пойти и вместе увидеть и прозрачный родник, и новорожденного теленка на лугу. Вспоминается максима Сент-Экзюпери: «Любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит вместе смотреть в одном направлении»[20].

Сохранилось свидетельство того, что сам Фрост понимал новизну своего приема в «Пастбище». По воспоминаниям критика Э.А. Ричардса, он говорил так: «Это стихотворение о любви, совершенно новое по трактовке и производимому впечатлению. Полагаю, что во всей английской поэзии вы не найдете ничего подобного»[21].

Подчеркнем еще, что лирический мотив стихотворения не только нов, но и по-фростовски утаен, то есть открыт лишь для читателя, настроенного на одну с ним волну.

Сходный лирический прием использован в стихотворении «За водой» из первого сборника Фроста. Здесь тоже двое идут к ручью, но главное в стихах – не ручей и не пейзаж, а тонко обрисованные отношения этих двоих – его и ее.

Здесь вообще нет местоимений «ты» и «я», вместо них – только «мы», «нас», «нашу». Есть двое и есть окружающий их мир, который принадлежит двоим («знакомая тропа», «наша роща»). Они понимают друг друга с полуслова, и любая затеянная одним игра (например, в гномов, прячущихся в лесу) мгновенно подхватывается другим. Они настроены на одну волну и одновременно слышат шум ручья: «И руку задержав в руке, / Дыханье разом затая…»

Ручей здесь не просто деталь пейзажа, он являет собой как бы квинтэссенцию их взаимного чувства. Он влажный (без любви жизнь пересыхает), и он сочетает в себе два неразделимых начала, мужское и женское, переданные через сравнение с бусами (в оригинале жемчужными) и клинком. Вся последняя строфа оставляет впечатление чистоты (прозрачный звук, серебристый звон), нежности (жемчуг) и отваги (клинок).

Игра, понятная лишь двоим, – такой предстает любовь в стихотворениях «Телефон» и «Встреча». В первом из них цветок на лугу оказывается телефонной трубкой в руках поэта, а на другом конце беспроводной связи – цветок на подоконнике, с которого говорит его любимая.

Во втором стихотворении, тоже не лишенном игрового элемента (два отпечатка ног разного размера интерпретируются как число «меньше двух, но больше одного» – то, чем двое любящих являются до их соединения), замечательны две последних строки: «И ты пошла вперед по той дороге, / Где я прошел, а я – где ты прошла». Любящие дарят друг другу не только свое настоящее и будущее, но и прошлое; и это не такой уж легкий, но совершенно необходимый труд – пройти по дороге, которую одолел каждый любящий до встречи.

С Элинор, будущей женой и адресатом всей его любовной лирики, Фрост обручился, когда им было по восемнадцать лет. Именно Элинор он посвящал все изданные им книги вплоть до ее смерти в 1938 году[22]. В одном из его поздних писем мы находим признание: «Почти любое мое стихотворение, если его правильно прочесть, окажется о ней»[23].

Но всегда ли отношения мужчины и женщины в лирике Фроста так гармоничны? Отнюдь нет. Возьмем, например, «Домашние похороны». Это длинное стихотворение-диалог, в котором разговаривают женщина, недавно потерявшая своего первенца, и ее муж. Здесь правит неутешная, надрывная скорбь и беспомощные попытки эту скорбь успокоить. Здесь двое фатально не понимают друг друга; их слова, пытаясь достичь другого, словно ударяются о непроницаемую стену. Что стало поводом для написания этого стихотворения? Сам Фрост говорил, что в его основе – история Леоны, старшей сестры Элинор, разошедшейся с мужем после смерти их ребенка в 1895 году. Есть также основания полагать, что в стихах отразилось и личное горе Фростов, потерявших в 1900 году первенца. Впрочем, не стоит искать один конкретный повод. И. Бродский, посвятивший разбору этого стихотворения бо́льшую часть своего эссе «Скорбь и разум», предостерегает читателя от прямолинейности биографического подхода: литературные биографии всё упрощают. Для нас сейчас важно, что стихотворение фиксирует второй, крайний полюс в отношениях мужчины и женщины – полную невозможность понять друг друга, абсолютную дисгармонию.

Этому полюсу можно противопоставить другое стихотворение-диалог, «Закатный ручей»[24] («The West-Running Brook»). Здесь Он и Она не только не спорят, но внимательно выслушивают и радостно подхватывают мысли друг друга.

Она предлагает назвать пока еще безымянный ручей Закатным, потому что в местности, где все ручьи и реки текут на восток, лишь этот ручей течет на запад. Он рассуждает о противотоке, который существует в движении природы к своему концу, так что ничего не гибнет, но возрождается снова. Оба зачарованы тем, что сказал другой. Она предлагает отметить этот день тем, что он сказал, он уступает эту честь ей; в конце концов, достигается согласие.

Таковы два полюса отношений мужчины и женщины: абсолютное непонимание и идиллическое согласие. Второе – лишь мечта, которая может сбываться в какие-то счастливые моменты взаимной любви, но которая не может быть вечной, Тем более когда человек ведет, так сказать, «двойную игру», когда он еще и поэт, которого призвание уводит в край одиноких дум – в область его Музы; она же для Фроста граничит с областью мрака и смерти, сливается с ней. Об этом – его сонет «Боль во сне» («A Dream’s Pang»).

Читателю не обязательно подробно знать биографию Фроста, чтобы догадаться: его отношения с Элинор не всегда были ровными и гладкими. Одну из их серьезных размолвок запечатлело стихотворение «Крыша» («The Thatch»), написанное в 1914 году в Англии. Здесь центробежная сила обиды побеждается пониманием семьи и человеческой близости как теплого гнезда, без которого человек – лишь крохотная искра в безграничном холоде мира.

В свете этих стихов совсем иначе прочитывается стихотворение «С ночью я знаком» («Acquainted with the Night»), входящее в тот же сборник Фроста «Закатный ручей» (1928). Герой стихотворения уходит из дома в ночь (идет дождь – так же, как в стихотворении «Крыша»). Он не хочет ничего никому объяснять, в том числе встречному ночному сторожу. Он слышит внезапный крик с одной из дальних улиц, «но это не было ни зовом вернуться, ни прощанием». Он выходит за край поселка и видит над собой лишь безучастное небо – циферблат, показывающий какое-то абстрактное время, не имеющее отношения к человеческой жизни.

В сущности, перед нами тот же сюжет, но очищенный от подробностей, от малейшего следа поучительности. Путь назад, из космического холода и безлюдья домой не подсказывается прямо. Но другого пути нет, хотя он и требует усилия воли и сознательного поворота сердца. Много лет спустя в концовке стихотворения «Урок» («Lesson for Today») постаревший Фрост так подытожит тему любовной обиды и размолвки: «I had a lover’s quarrel with the world». То есть, если сказать по-русски: «…Я так бранился с миром, / Как милые бранятся меж собой.

Еще один пример – стихотворение «Застынь до весны» («Good-Bye and Keep Cold»). По жанру это – валедикция, прощальное слово перед долгой разлукой. Но обращено оно как бы не к женщине, а к молодому фруктовому саду, оставленному без хозяйского присмотра на всю долгую зиму. Эти стихи иносказательны, тем не менее их лирический посыл очевиден. Там, где поэт «прямого действия» сказал бы: «Жди меня, и я вернусь», – Фрост развертывает целую картину:

Подтекстом здесь служит, вероятно, образ сада-вертограда из «Песни песней»: «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодец, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами; садовый источник – колодезь живых вод и потоки с Ливана» (Песн 4: 12–15).

Любовная лирика Фроста, конечно, совсем особая. Она не объясняется в любви и не клянется. Она не имеет ничего общего ни с возрожденческим культом дамы, ни с романтическим надрывом страстей, ни с восторгами Гёте, ни с иронией Гейне. Она вообще тщательно обходит все известные лирические модели, избегает шаблонных тем и мотивов. Она, если так можно выразиться, инновационна. Если разделить всю мировую любовную поэзию на два класса: как завоевать любовь и как ее удержать, то к первому классу отойдет, вероятно, бо́льшая часть стихов. Поэзия Фроста целиком относится ко второму классу. Ее занимают исключительно отношения любящих, которые она трактует чрезвычайно сдержанно и целомудренно. Здесь больше сказано между строк, чем напрямую.

Фрост вообще редко употребляет слово «любовь». Один пример – стихотворение «Березы», в котором – помните? – мальчик катается на березах, взбираясь по тонкому стволу как можно выше, а затем рывком вместе со сгибающимся стволом возвращаясь на землю.

Не правда ли – вспоминается стихотворение «Боль во сне»? Влечение к сумрачному лесу и к высокому небу, исконно присущие поэту, уводят его прочь от любви, но земная тяга, но зов любви возвращают обратно. В этом – основа любовной драмы поэта и в этом его счастье.