Выдвину рискованную гипотезу: самое близкое в Эмили Дикинсон, что есть в русской поэзии, – Мандельштам. Ощущение мира как мучительного единства противоречивых начал: «Сестры – тяжесть и нежность…» Неколебимое чувство поэтической правоты и кровного родства с Вечностью – и в то же время неловкость, неуклюжесть, неуверенность в себе (то, чем Мандельштам так щедро поделился с Парноком – героем своей повести «Египетская марка»).
Сходство стихов Мандельштама и Дикинсон еще и в том, что их одинаково трудно перевести.
В игольчатых чумных бокалах
Мы пьем наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как легкая смерть, величин.
Точность в переводе таких стихов вряд ли поможет: нужно, чтобы спонтанность совпала с неизбежностью, чтобы «бирюльки», в которые играет поэт, сцепились так же насмерть, как в оригинале.
Уж как этого достигнет переводчик – его дело. То ли получится склонить к любви и дружбе самые простые словарные эквиваленты, то ли понадобятся окольные пути и неочевидные замены. Все это похоже на алхимию: взвешивание, смешивание, нагревание, переливание из пробирки в пробирку. Главное – сохранить тайну стихотворения, чтобы она не выплеснулась по дороге и не выпала в осадок.
Но как перевести тайну? Это как царская загадка: «Принеси то, не знаю что». И ведь как не переведешь, все равно скажут: «Не то». И попробуй поспорь.
Вот почему искушение оставить все как есть в случае с Дикинсон особенно велико. Слов так мало, что каждое кажется единственным и незаменимым. Но нельзя уступать этому искушению. «Judge tenderly of me» – это не «суди меня нежней». Потому что английская строка звучит как неизбежность, а перевод – как неловкое допущение. Крупная ошибка – сказать себе: «Все ключевые слова вошли в перевод; правда, звучит немного шероховато, но так и надо – ведь стихам Дикинсон гладкость противопоказана». Это неправда. Дикинсон ритмически сложна, но не корява. Наоборот, абсолютно музыкальна и естественна в каждой фразе.
Аркадий Гаврилов писал: «Оригинал – негатив, который что-то обещает. Лишь после того, как я переведу стихотворение, то есть подействую на этот негатив проявителем – реактивом своего ума и души, – он превращается в позитив. И картина становится ясной мне самому». Так что переводчик трудится в первую очередь для себя. И лишь потом может поделиться с другими.