Печать помнит ложь.

Слова проступили на стекле тонкими белыми линиями, будто кто-то провёл по нему острым ледяным ногтем. Они не сразу стали читаемыми. Сначала Алиса увидела только морозный узор: три коротких изгиба, одну длинную черту, россыпь мелких снежинок вокруг. Потом линии собрались, вытянулись, и смысл ударил так тихо, что от этой тишины похолодело под рёбрами.

Печать помнит ложь.

За её спиной Рэйнар говорил с Эйраном.

— Ты не обязан был делать птицу красивой, — сказал князь.

Голос его был сдержанным, почти ровным, но Алиса слышала в нём осторожность человека, который идёт по тонкому льду и понимает: один неверный шаг — и всё треснет снова.

— Она была некрасивая, — ответил Эйран.

— Но удержала холод.

— Алиса сказала, надо дать ему место.

— Значит, ты дал.

Пауза.

— Вы правда гордитесь? — спросил мальчик.

Алиса не оборачивалась. Она смотрела на слова на стекле и боялась пошевелиться, потому что если сделает шаг, дети заметят. Если промолчит слишком долго — Рэйнар заметит. Если сотрёт — печать, кем бы или чем бы она ни была, поймёт, что её сообщение дошло.

— Да, — сказал князь.

Одно слово.

Не торжественное. Не тёплое в привычном смысле. Просто слово мужчины, который привык прятать нежность под камень, а теперь впервые позволил ей выйти наружу без доспехов.

Эйран молчал.

Мира, сонная в кресле, шевельнулась под пледом.

— А мной вы тоже гордитесь?

Вопрос прозвучал так тихо, что Алиса почувствовала, как у неё сжимается сердце. В нём не было кокетства, не было детского желания похвалы за красивое платье или правильный реверанс. Только страх оказаться забытой рядом с братом, который сегодня заморозил зал и сделал ледяную птицу.

Рэйнар ответил не сразу.

Алиса всё ещё смотрела на стекло, но теперь уже не видела букв. Она ждала его ответа так остро, будто от него зависело, останется ли это хрупкое вечернее тепло в галерее или снова уйдёт в стены.

— Тобой тоже, — сказал он наконец. — Ты не убежала. И сказала правду, когда боялась.

Мира повернула голову на подушке.

— Я плакала.

— Можно плакать и быть смелой.

Девочка нахмурилась сквозь сон.

— Кто вам сказал?

На этот раз пауза была другой. Алиса почти услышала, как Рэйнар ищет, спрятаться ли за приказом или ответить честно.

— Я сам не сразу понял.

— А теперь?

— Теперь учусь.

Мира подумала.

— Медленно.

Эйран тихо фыркнул.

Алиса прикрыла рот ладонью, чтобы не выдать улыбку, но тут же вспомнила о стекле.

Слова начали исчезать. Не таять — исчезать, втягиваясь обратно в морозный узор. Последней осталась буква, похожая на изогнутую ветвь, потом и она распалась на снежную пыль.

В окне снова отражалась только галерея: дети у стола, князь напротив, закрытое зеркало под белым покрывалом, Алиса в сером платье у занавеса.

И башня за её спиной в тёмном стекле.

— Госпожа Вейр, — сказал Рэйнар.

Алиса обернулась.

— Да, ваша светлость?

Он стоял уже у двери. Эйран снова склонился над рисунком, но теперь не прятал его. Мира почти засыпала, сжимая в ладони край пледа. Стеклянная птица лежала рядом с ней на подлокотнике, поймав огонёк свечи целым крылом.

— Вам нужно отдохнуть.

Фраза была обычной. Даже почти заботливой. Но в его взгляде было другое: вопрос. Он видел, что с ней что-то случилось. Не знал что, но заметил.

Алиса вдруг поняла: за эти несколько дней он стал смотреть на неё иначе. Не мягко. Не доверчиво. Но внимательно — не как на досадную гувернантку, не как на временную фигуру у детей, а как на человека, чья тишина тоже может что-то значить.

— Сначала уложу Миру, — сказала она.

— Марта справится.

— Мира ждала, что я вернусь.

— Вы вернулись.

— Этого иногда мало.

Рэйнар не возразил.

Раньше возразил бы. Сказал бы, что детям не нужна привязанность, что порядок важнее привычек, что гувернантки уходят, а дети должны привыкать к долгу. Сейчас он только посмотрел на дочь, почти уснувшую в кресле, и в его лице на мгновение появилась растерянность. Не слабая. Страшная. Растерянность человека, который вдруг видит перед собой не наследницу, не источник опасного дара, а маленькую девочку, которую надо перенести в постель, но он не уверен, имеет ли право коснуться её так просто.

Алиса подошла к Мире.

— Пора спать.

— Я не сплю, — пробормотала девочка, не открывая глаз.

— Конечно. Ты просто проверяешь веки изнутри.

Мира сонно кивнула.

— Они на месте.

Эйран поднял голову.

— Она не дойдёт.

— Дойдёт, если очень захочет.

— Не захочет.

— Тогда придётся нести.

Мира мгновенно открыла глаза.

— Не леди Берта.

— Нет, — сказала Алиса.

Девочка посмотрела на неё, потом на отца.

В этой короткой паузе было больше, чем в любом разговоре. Мира не просила. Не протягивала руки. Просто смотрела на князя так, будто перед ней стоял человек, которого она когда-то знала, потом потеряла, а теперь боялась узнать снова и ошибиться.

Рэйнар не двинулся сразу.

Алиса видела, как он борется сам с собой. Как привычка держаться на расстоянии, чтобы не сделать больно, сталкивается с детским взглядом, которому расстояние уже сделало достаточно.

— Можно я отнесу тебя? — спросил он.

Не приказал.

Спросил.

Мира моргнула.

— Вы меня не уроните?

— Нет.

— Княжески?

— Отцовски.

Девочка задумалась. Потом протянула руки.

Рэйнар взял её осторожно, почти неловко. Слишком бережно для мужчины, которого все считали ледяным. Мира сразу уткнулась щекой в его плечо, но пальцы всё равно потянулись к стеклянной птице.

Алиса подняла птицу и положила девочке на грудь.

— Страж окна идёт с нами.

— Он не страж окна, — сонно поправила Мира. — Он страж меня.

— Тем более.

Эйран шёл рядом до дверей детских комнат. Он не сказал ни слова, но следил за отцом так пристально, словно проверял каждый шаг: не слишком крепко держит, не слишком быстро идёт, не забудет ли наклониться у порога, где Мира всегда боялась тени от старой балки.

Рэйнар не забыл.

Или заметил взгляд сына.

Или наконец начал видеть сам.

Когда Миру уложили, она уже почти спала. Но в последний миг поймала Алису за рукав.

— Вы завтра будете?

— Да.

— А папа?

Рэйнар стоял у изножья кровати.

Алиса не ответила за него.

Князь молчал чуть дольше, чем нужно для лёгкого обещания.

— Утром зайду, — сказал он.

— До завтрака?

— До завтрака.

— А если Совет позовёт?

— Совет подождёт.

Мира закрыла глаза, и на её лице появилось такое недоверчивое спокойствие, что Алиса отвернулась к окну. Не потому, что хотела спрятать слёзы. Нет. Слёз не было. Было другое — тяжёлое чувство, что она присутствует при возвращении чего-то потерянного, и каждое неверное слово может спугнуть этот тихий, поздний шаг.

Эйран остался у двери своей комнаты.

— Вы тоже скажете мне утром?

Рэйнар посмотрел на него.

— Что?

— Что Совет подождёт.

— Если он позовёт — скажу.

— А если не позовёт?

Князь чуть опустил голову. Будто признал удар.

— Тогда всё равно скажу.

Эйран кивнул и ушёл в комнату, не пожелав спокойных снегов. Но дверь не закрыл. Оставил приоткрытой.

Для него это было почти объятие.

Когда дети наконец улеглись, а Марта заняла место в соседней комнате с шитьём и свечой, Рэйнар вышел с Алисой в коридор.

Леди Берта стояла у серебряной двери.

— Дети уснули? — спросила она.

— Мира — да, — ответила Алиса. — Эйран делает вид, что не спит.

— Значит, всё как обычно.

В голосе управляющей не было привычной сухости. Она выглядела утомлённой так, будто этот день отнял у неё не силы, а старые доводы.

Рэйнар остановился.

— Завтра утром дети завтракают в малой столовой. Без гостей. Без обсуждения приёма.

— Да, ваша светлость.

— Лорда Савеля в детское крыло не допускать.

Берта опустила глаза.

— Он спросит причину.

— Пусть спросит меня.

Управляющая поклонилась.

Алиса промолчала, но внутри что-то настороженно дрогнуло. Запрет прозвучал правильно. Почти слишком правильно. Савель не был человеком, которого удерживает закрытая дверь, если за ней есть то, что ему нужно.

Когда они отошли дальше по коридору, Рэйнар сказал:

— Вы что-то увидели на окне.

Алиса не удивилась.

— Да.

— Что?

Она могла бы солгать. День и так уже был полон лжи, одна из которых спасла Эйрана, но теперь, после слов на стекле, любая неправда казалась опаснее обычного. Печать помнила ложь. Может быть, только ту, что прозвучала в зале. А может быть, всякий раз, когда кто-то искажал правду рядом с детьми, дом становился холоднее.

— Слова, — сказала Алиса.

Рэйнар замер.

— Какие?

— «Печать помнит ложь».

Он не отвёл взгляда. Но по лицу словно прошёл слабый морозный отблеск.

— Вы уверены?

— Да.

— Дети видели?

— Нет.

— Хорошо.

— Это не первый раз.

Рэйнар медленно повернулся к ней полностью.

— Что значит не первый?

Алиса рассказала про ледяную записку на подушке. Не всё — только то, что нужно. Без Марты. Без её предупреждения о льде, который хочет, чтобы его держали дольше. Без собственного ящика, где послание до сих пор лежало завернутое в платок.

Чем дольше она говорила, тем мрачнее становилось лицо князя.

— Почему вы не сказали сразу?

— Не знала, кому можно доверять.

— Мне?

— Вам тоже.

Ответ вышел слишком честным.

Рэйнар несколько секунд молчал.

— Разумно, — сказал он наконец.

Алиса ожидала гнева. Приказа. Обвинения в самоуправстве. Но это короткое «разумно» почему-то ударило сильнее. В нём было признание: в его доме действительно не всякая правда безопасна даже для него.

— Покажите записку, — сказал он.

— Она в моей комнате.

— Сейчас.

Её комната встретила их тем же холодом, что и в первую ночь, только теперь Алиса уже различала оттенки этого холода. От окна тянуло обычной зимней сыростью. От стены с потайной дверью — детским шёпотом и старым страхом. От ящика стола — чужой волей.

Она достала платок.

Ледяная пластинка внутри стала тоньше, но не исчезла. Слова всё ещё темнели под прозрачной коркой:

Не спасайте их. Они уже принадлежат двору.

Рэйнар не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё, потом на Алису.

— Вы держали это у себя весь день?

— Да.

— И всё равно повели детей на приём?

— Именно поэтому не хотела оставлять их одних.

Он взял платок за края и поднёс лёд к свету.

— Это не рука Савеля.

— Вы уверены?

— Почерк не его.

— Лёд умеет иметь почерк?

— В этом доме — да.

Алиса уже не знала, удивляться ли таким ответам.

— Но знак на первом письме был его. Перечёркнутый круг. Такой же на его перстне.

Рэйнар резко посмотрел на неё.

— Каком письме?

Алиса открыла саквояж и достала письмо, найденное в первый вечер. То самое, где госпоже Вейр предписывали не привязываться к детям, не пытаться понять их и не спрашивать о княгине.

Рэйнар прочитал его дважды.

На второй раз лицо его стало не холодным — пустым. Это было хуже.

— Я не писал этого.

— Я знаю.

— И не утверждал.

— Я догадывалась.

— Вы приехали по распоряжению канцелярии Северного дома. Официальному. Но это… — он сжал письмо так, что бумага хрустнула, — это частное указание.

— Настоящей Алисандре?

Его взгляд зацепился за её лицо.

Слишком внимательно.

Алиса поняла: неосторожно. Она сказала «настоящей» слишком естественно.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Сердце ударило сильнее.

Перед ней стоял человек, который сегодня защитил сына перед двором, отнёс дочь в спальню и узнал, что кто-то в его доме пишет ледяные угрозы. Сказать ему правду о себе? Сейчас? Что она не Алисандра Вейр, что проснулась в чужом теле, что сама не понимает, почему дом пропустил её через северные ворота?

Нет.

Не потому, что он не заслуживал правды.

Потому что эта правда сейчас раздавит всё остальное.

— Той Алисандре, которую вы ждали, — сказала она. — Не той, которую получили.

Он не сразу принял ответ.

— Вы странная женщина, госпожа Вейр.

— Мне уже говорили.

— Кто вы?

Вопрос прозвучал без угрозы.

И именно поэтому стал опаснее.

Алиса посмотрела на своё отражение в тёмном окне: чужое лицо, чужое имя, серое платье после унизительного приёма. За её плечом стоял Рэйнар — без короны, без помоста, без зала, просто мужчина с письмом в руке, который слишком поздно понял, что его детей окружали не только стены, но и чужие указания.

— Пока, — сказала она, — я человек, который не хочет, чтобы ваши дети принадлежали двору.

Он молчал.

Потом медленно положил письмо на стол рядом с ледяной запиской.

— Завтра я соберу внутренний круг.

— Кого?

— Леди Берту. Начальника стражи. Секретаря. Вас.

— Меня?

— Вы нашли письмо. Вы видите то, что другие списывают на детские фантазии. И дети слушают вас.

— Лорд Савель будет?

— Нет.

— Тогда он узнает.

— Без сомнения.

Это было сказано почти спокойно, но Алиса почувствовала, как под спокойствием движется что-то тяжёлое. Рэйнар не просто запрещал Савелю вход в детское крыло. Он впервые выдвигал против него тень подозрения. Не вслух, не перед Советом, но внутри себя.

— Он опасен? — спросила Алиса.

— Савель Аркт — дворцовый регент Северного дома. После смерти Элианы он взял на себя часть переговоров с родами, чтобы Совет не потребовал немедленного отстранения детей от наследования.

— Звучит как человек, которому вы должны быть благодарны.

— Так и есть.

— Но?

Рэйнар посмотрел на письмо.

— Но благодарность — плохая причина закрывать глаза.

Они стояли рядом у стола. Не слишком близко, но ближе, чем раньше позволяла сама логика их отношений. Алиса вдруг ощутила, как устала. День, приём, детские слёзы, лёд на окне, слова о печати, письма, Савель, башня — всё сплелось в такой тугой узел, что хотелось просто сесть на пол и молча смотреть на огонь.

Но огня в камине почти не было.

Рэйнар тоже выглядел измотанным.

Без парадной застёжки, без каменной неподвижности большого зала, он казался не меньше, а больше. Не князем на помосте, а человеком, на которого давят стены собственного дома. И впервые Алиса увидела в нём то, о чём дети, возможно, знали раньше: он не был холодным потому, что не любил. Он был холодным потому, что боялся, что любое тепло снова отнимут.

— Почему вы отдалились от них? — спросила она тихо.

Он поднял глаза.

Она не уточнила от кого. Не нужно было.

— Вы уже решили ответ?

— Нет.

— Но предположение есть.

— Есть.

— Скажите.

Алиса помедлила.

— Вы решили, что если дети будут меньше тянуться к вам, им будет безопаснее. Что если вы станете для них не отцом, а князем, Совет не сможет использовать вашу любовь против них. И против вас.

Рэйнар отвернулся к окну.

Ответа не было долго.

Слишком долго.

— Элиана говорила почти то же самое, — произнёс он наконец.

Алиса тихо вдохнула.

— До башни?

— За два дня. Мы поссорились. Она сказала, что я строю стену и называю её защитой. Я ответил, что она не понимает, как роды умеют бить по слабым местам. Она сказала…

Он остановился.

Алиса не торопила.

— Она сказала, что дети не слабое место. Они сердце. А я веду себя так, будто сердце надо держать в железной шкатулке и никому не показывать, даже им самим.

В комнате стало очень тихо.

Так тихо, что Алиса услышала слабый скрип потайной двери в стене. Не открывалась. Просто старое дерево откликнулось на чужую боль.

— После её смерти, — продолжил Рэйнар, — я решил, что она ошибалась. Что нежность делает детей уязвимыми. Что если Мира не будет ждать моих рук, она не станет плакать, когда я не смогу прийти. Если Эйран перестанет искать мой взгляд, он не сломается от того, что я вынужден смотреть как князь.

— А получилось?

Он усмехнулся без радости.

— Вы сами видели.

— Я видела детей, которые всё ещё ждут вас.

— Это и есть худшее.

— Нет, — сказала Алиса. — Худшее было бы, если бы перестали.

Он медленно повернулся к ней.

На этот раз в его взгляде не было приказа. Не было даже привычной защиты. Только усталость и что-то обнажённое, почти невозможное для такого человека.

— Вы говорите опасные вещи.

— Сегодня день такой.

— Вы не боитесь?

— Боюсь.

— И всё равно говорите.

— Обычно страх не исчезает, если молчать.

Он посмотрел на неё долго.

Потом тихо сказал:

— Я не знаю, как вернуться к ним.

Не «к детям».

К ним.

Алиса почувствовала, что сейчас нельзя дать лёгкий ответ. Нельзя сказать: просто обнимайте чаще, просто говорите ласково, просто будьте рядом. Ничего здесь не было «просто». Дом слушал. Совет ждал. Савель улыбался. Печать помнила ложь. Дети боялись собственных имён.

— Начните с малого, — сказала она. — Завтрак до Совета. Одно честное слово в день. Не уходить сразу, когда они спрашивают. Не обещать того, чего не сможете. И не считать нежность уступкой врагам.

— Вы составляете правила даже для меня?

— Нет. Только предлагаю распорядок.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возмутиться, но сил не хватило. Или впервые не захотелось.

— Распорядок для снежного князя.

— Без упражнений в неподвижности.

И вдруг он почти улыбнулся.

Почти.

Но Алиса увидела.

Не холодную тень в уголке губ, как раньше, а короткое живое движение, от которого его лицо на мгновение стало моложе. Опасно моложе. Таким, каким он мог быть рядом с Элианой в летнем саду с портрета.

Алиса отвела взгляд первой.

Не потому, что испугалась его. Потому что испугалась себя. Слишком легко было в этот миг забыть, что она в чужом мире, в чужом теле, среди интриг, где любая близость может стать оружием.

Рэйнар тоже будто почувствовал границу.

Он выпрямился.

— Я заберу письма.

— И ледяную записку?

— Да.

— Осторожно. Марта сказала, что некоторые послания хотят, чтобы их держали дольше.

Он посмотрел на неё резко.

— Марта знает больше, чем говорит.

— Здесь все знают больше, чем говорят.

— Не все понимают, что знают.

Он завернул ледяную записку в плотную ткань, письмо положил внутрь кожаной папки и направился к двери. На пороге остановился.

— Госпожа Вейр.

— Да?

— Завтра утром приходите к завтраку детей. Не как прислуга.

— А как кто?

Он не ответил сразу.

— Как человек, которого они ждут.

Дверь закрылась тихо.

Алиса осталась одна.

Только тогда позволила себе сесть.

Руки дрожали. В отражении окна башня снова была тёмной, без огней и знаков. Но слова не исчезли из памяти.

Печать помнит ложь.

А что печать делала с теми, кто лгал ради спасения?

Утро началось не с завтрака.

Утро началось с Совета, который ещё не собрался, но уже протянул пальцы в детское крыло.

Марта ворвалась к Алисе без подноса, без обычной осторожности, даже без стука. Лицо у неё было белым.

— Госпожа. Внизу лорд Савель.

Алиса, уже одетая в тёмно-синее платье и без всякого фартука, сразу поднялась.

— Он не должен входить в детское крыло.

— Он не вошёл. Он привёл секретаря Совета и двух родичей. Требует встречи с его светлостью. Говорит, после вчерашнего проявления нужно оформить временное попечение.

— Что?

Марта сглотнула.

— Передать наследника и княжну под наблюдение дворцового регента до решения Совета.

Слова упали тяжело, но смысл пришёл ещё тяжелее.

Не забрать детей из замка. Не сразу лишить Рэйнара власти. Нет. Гораздо изящнее. Временно. До решения. Ради безопасности. Под наблюдение регента.

Под Савеля.

— Где дети?

— В малой столовой. Леди Берта задерживает завтрак, потому что не знает, приведут ли их к князю.

— Завтрак не задерживать.

— Госпожа…

— Дети едят по распорядку. Если взрослые хотят рушить мир, пусть делают это не на голодный страх.

Марта кивнула так быстро, будто этот приказ был единственной прочной доской посреди реки.

В малой столовой Мира сидела на своём месте, но не ела. Эйран стоял у окна и смотрел вниз, хотя оттуда ничего не было видно, кроме края внутреннего двора. На столе лежали лепёшки, печёные яблоки, кувшин с ягодным напитком. Четвёртое место сегодня было накрыто. Не для возможности. Для Рэйнара.

Пустое.

— Он не пришёл, — сказала Мира.

— Придёт, если сможет.

— Он обещал до завтрака.

Эйран не повернулся.

— Совет позвал.

— Он сказал, Совет подождёт!

Девочка ударила ладошкой по столу. Несильно. Но чашка дрогнула, и на её краю выступил тонкий иней.

Алиса подошла не к Мире, а к пустому месту Рэйнара. Села на свой стул напротив детей.

— Тогда начнём завтрак, а его место оставим.

— Это не то же самое, — сказала Мира.

— Да.

— Вы всегда говорите «да», когда плохое правда.

— Потому что если я скажу «нет», оно не станет меньше.

Мира насупилась.

— Мне не нравится.

— Мне тоже.

Эйран наконец повернулся.

— Внизу Савель.

Алиса не удивилась, что он знает.

— Да.

Мира сразу съёжилась.

Вот оно.

Не князь. Не леди Берта. Не Гайрен, назвавший Эйрана чудовищем. При имени Савеля девочка становилась меньше. Эйран — тише и старше.

— Он придёт сюда? — спросила Мира.

— Нет.

— Он всё равно приходит.

Алиса внимательно посмотрела на неё.

— Когда?

Мира прижала ладонь к карману, где с вечера лежала птица.

— Потом.

Эйран резко сказал:

— Не говори.

— Я не хочу, чтобы он забрал завтрак.

— Он не забирает завтрак.

— Он забирает другое.

Алиса ощутила, как внутри всё насторожилось.

— Мира, сейчас ты в столовой. На столе яблоки. У окна Эйран. Я напротив. За дверью Марта. Савеля здесь нет.

Девочка посмотрела на дверь.

— А если будет?

— Тогда я скажу ему выйти.

— Он вас не послушает.

— Проверим.

— Вы всё проверяете, — сказал Эйран, но без прежнего раздражения.

— И часто узнаю неприятное.

Мира вдруг взяла лепёшку. Не ела, просто держала.

— Если он станет регентом, нас переведут?

Алиса не хотела, чтобы дети услышали это от неё. Значит, уже услышали. От стен, слуг, шёпота под дверями, от самого дома, который слишком много знал и слишком мало объяснял.

— Пока никто вас никуда не перевёл, — сказала она.

— Но хотят.

— Некоторые взрослые хотят решать за вас.

— А папа?

Вопрос был не к Алисе. К пустому месту за столом.

И в этот момент дверь открылась.

Рэйнар вошёл быстро, без объявления, без плаща, с бумагой в руке и таким выражением лица, что Марта у двери сразу отступила. Но, увидев детей, он остановился. Словно вспомнил вчерашнее обещание только сейчас — и его ударило собственной задержкой.

— Вы начали, — сказал он.

Мира смотрела на него строго.

— Совет не подождал.

Рэйнар закрыл глаза на короткое мгновение.

— Нет.

— А вы сказали.

— Я ошибся.

Девочка моргнула.

Эйран тоже посмотрел на отца.

Алиса поняла, как редко в этом доме взрослые произносили такие слова перед детьми.

Рэйнар подошёл к пустому месту и сел.

— Но я пришёл.

Мира медленно положила лепёшку обратно.

— Вы будете есть?

— Если разрешите.

— Это ваше место.

— Сегодня хочу спросить.

Мира подумала, потом кивнула.

Завтрак начался под тенью Совета, но всё же начался. Рэйнар ел мало, дети почти не говорили, Алиса следила не за ложками, а за лицами. Эйран несколько раз смотрел на бумагу у отца. Мира избегала взгляда на дверь. Снаружи слышались шаги — больше, чем обычно. Дом снова наполнялся людьми, которые принимали решения о детях, не садясь с ними за стол.

Наконец Эйран спросил:

— Нас отдадут Савелю?

Рэйнар положил ложку.

— Нет.

— Они хотят.

— Да.

Мира побледнела.

Алиса хотела вмешаться, но Рэйнар едва заметно поднял руку. Не приказывая ей молчать. Прося дать ему ответить самому.

— Совет хочет временно передать вас под наблюдение регента, — сказал он.

— Это Савель, — прошептала Мира.

— Да.

— Значит, отдадут.

— Нет, — повторил Рэйнар. — Я не позволю.

Эйран смотрел на него слишком внимательно.

— Княжески?

— Отцовски.

Мира сжала птицу в кармане.

— А если Совет сильнее?

Рэйнар молчал одну секунду. Две.

Потом сказал правду:

— Тогда я буду спорить с Советом.

— Вы князь, — сказал Эйран. — Разве князь не сильнее?

Рэйнар посмотрел на сына, и в его лице появилась странная, горькая тень.

— Князь без поддержки родов — не король в сказке. Иногда он просто человек, которому дали высокий стул и много обязанностей.

— Но у вас есть корона? — спросила Мира.

— Нет.

— Почему?

— Северные князья не носят корон.

— Тогда как все знают, что вы главный?

Рэйнар посмотрел на свои руки.

— Наверное, ждут, что я буду вести себя так, будто не сомневаюсь.

— А вы сомневаетесь? — спросил Эйран.

Вопрос был почти вызовом.

Раньше Рэйнар, возможно, ответил бы жёстко. Сказал бы, что наследникам не подобает обсуждать сомнения князя. Или что решения взрослых не для детских ушей.

Сегодня он сказал:

— Да.

Мира замерла.

— Князья сомневаются?

— Все люди сомневаются. Просто князьям запрещают показывать это в большом зале.

Эйран медленно взял кусок хлеба.

— А в малой столовой?

— В малой столовой, кажется, уже слишком поздно притворяться.

Алиса опустила глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом слишком быстро. Это и был первый настоящий разговор без приказов. Не между ней и Рэйнаром даже — между отцом и детьми. Но она чувствовала, что он говорит и для неё тоже. Снимает с себя не власть, а маску.

Мира вдруг спросила:

— Если вы без короны, Савель может стать главным?

Рэйнар ответил сразу:

— Он хочет стать нужным.

— Это хуже?

— Иногда да.

Эйран тихо сказал:

— Он всегда улыбается, когда кто-то боится.

В комнате стало очень тихо.

Рэйнар посмотрел на сына.

— Ты замечал?

— Да.

— Почему не говорил?

— Вы ему верили.

Ответ был простым и страшным.

Рэйнар не оправдался. Не сказал, что Савель помогал дому, что времена были трудные, что дети могли ошибаться. Только кивнул.

— Больше я буду слушать внимательнее.

Эйран отвернулся к окну.

— Посмотрим.

Мира шёпотом повторила:

— Посмотрим.

И впервые за всё утро Алиса едва не улыбнулась. Не потому, что стало легче. Потому что дети позволили себе не поверить сразу. А значит, ждали не чудес, а действий.

После завтрака Рэйнара вызвали вниз. На этот раз он не обещал того, в чём не был уверен.

— Я вернусь, когда смогу, — сказал он.

Мира нахмурилась.

— Это хуже, чем до завтрака.

— Зато правда.

Девочка вздохнула.

— Правда часто неудобная.

— Да.

— Вы тоже всегда говорите «да».

— Я учусь у Алисы.

Эйран посмотрел на неё с подозрением.

— Это опасно.

— Уже понял, — сказал Рэйнар.

Он ушёл.

Алиса осталась с детьми в галерее, но спокойный день не получился. Снизу то и дело доносились голоса. Не слова — только общий гул. Стража у детского крыла менялась чаще обычного. Леди Берта трижды приходила и уходила, каждый раз с лицом всё более каменным.

К полудню в галерее появился лорд Савель.

Не вошёл — остановился за серебряной линией, ровно там, где дверь ещё считалась коридором. Видимо, формально приказа князя он не нарушал.

Алиса в этот момент сидела с детьми у стола. Они строили из кубиков карту замка, но не настоящую — безопасную, где каждая комната получала новое имя. Столовая стала «местом, где столы умеют убегать». Порог во двор — «краем первого шага». Галерея — «длинным домом птиц». Башню Эйран не строил, только оставил в стороне чёрный кубик.

При виде Савеля Мира уронила синюю ленту.

Эйран сразу встал.

Алиса тоже поднялась, но медленно.

— Милорд, — сказала она. — Детское крыло закрыто для гостей.

Савель улыбнулся.

— Как строго. Но я не гость, госпожа Вейр. Я регент Северного дома.

— До серебряной линии — да. За ней сейчас дети.

— Именно о детях я и беспокоюсь.

Его голос был мягок. Почти ласков. Слишком знакомо мягок — так говорят люди, которые заранее уверены, что их забота будет принята как закон.

Мира отступила за Алису.

Не за Эйрана.

За Алису.

Савель заметил. И его улыбка стала на долю мгновения тоньше.

— Княжна, — сказал он. — Вы сегодня бледны. Плохо спали?

Мира не ответила.

— Наследник, вы снова рисовали холодных птиц? После вчерашнего зал долго отогревали.

Эйран сжал кулаки.

Алиса вышла вперёд так, чтобы заслонить детей полностью.

— Милорд, если вы хотите говорить со мной, говорите. Если с детьми — нужно разрешение их отца.

— Какая преданность за несколько дней службы.

— Некоторые вещи не требуют лет.

— Например?

— Понимание, что ребёнок не обязан отвечать человеку, которого боится.

Савель чуть склонил голову.

— Вы делаете серьёзные заявления.

— Я делаю наблюдение.

— Опасная привычка.

— В этом доме мне часто это говорят.

— Значит, дом ещё пытается вас образумить.

Мира за спиной Алисы едва слышно всхлипнула.

Савель перевёл взгляд вниз, будто слышал этот звук лучше всех.

— Мира, дитя, вам не нужно прятаться. Я ведь всегда был добр к вам.

Девочка прошептала:

— Нет.

Слово едва прозвучало.

Но Савель услышал.

И Алиса увидела, как на его лице впервые появилась настоящая трещина. Не гнев. Не раздражение. Скорее досада: вещь, которая должна была молчать, вдруг издала неправильный звук.

— Что ты сказала?

Эйран шагнул к сестре.

Серебряная линия у порога блеснула ярче.

— Лорд Савель, — сказала Алиса. — Вы сейчас уйдёте.

— Я стою в коридоре, госпожа Вейр.

— И всё равно пугаете детей.

— Дети Снежного дома не должны быть такими пугливыми.

— Их не спрашивали, какими им удобно быть для Совета.

— Совет как раз скоро спросит, кто может отвечать за их безопасность.

— Не тот, при ком они бледнеют.

Савель улыбнулся снова.

— Вы очень смелы, когда рядом нет князя.

— А вы очень ласковы, когда рядом дети.

Тишина стала острой.

Савель смотрел на неё без улыбки всего один миг. Но этого хватило, чтобы Алиса поняла: безупречность у него не природная. Надетая. Отточенная. Привычная. И под ней нет ни тепла, ни тревоги за детей. Только расчёт.

За коридором послышались быстрые шаги.

Леди Берта появилась у поворота.

— Милорд Аркт, его светлость ждёт вас в малом зале.

Савель не сразу отвёл взгляд от Алисы.

— Разумеется. Я лишь хотел убедиться, что дети не забыли старых друзей.

Мира вцепилась в складку платья Алисы.

Эйран тихо сказал:

— Мы не забыли.

Савель посмотрел на него.

— Рад слышать, наследник.

Он ушёл.

Только когда его шаги стихли, Мира разжала пальцы. На ткани Алисы остались маленькие смятые складки.

— Он злится, — сказала девочка.

— Возможно.

— Когда он злится, ему снятся наши комнаты.

Алиса присела перед ней.

— Что это значит?

Мира замотала головой.

— Не сейчас.

— Хорошо.

Эйран повернулся к окну.

— Он не должен быть регентом.

— Я согласна.

— Согласия мало.

— Тогда будем искать, что ещё есть.

Мальчик посмотрел на неё.

— У нас есть рисунки.

— Иногда рисунки говорят больше, чем взрослые письма.

— Взрослые рисункам не верят.

— Некоторые — нет.

— А вы?

— Я верю, что дети рисуют не просто так.

Эйран молча взял чистый лист.

К вечеру стало ясно: Совет не отступил. Рэйнара задержали внизу. Леди Берта принесла новости сама, закрыв за собой дверь детской галереи.

— Формального решения нет, — сказала она. — Но лорд Гайрен поддержал предложение о временном попечении. Леди Орлана не возражает. Белые Высоты сомневаются. Савель настаивает, что это защитит князя от обвинений в предвзятости.

— Как удобно, — сказала Алиса.

Берта устало посмотрела на неё.

— В политике удобство часто называют мудростью.

— А детей кто-нибудь спрашивает?

— На Совете их могут попросить выступить.

Мира, сидевшая у стола, уронила мелок.

Эйран встал так резко, что стул отъехал назад.

— Нет, — сказал он.

Леди Берта закрыла глаза.

— Именно поэтому их готовили к неподвижности.

— Их готовили к молчанию, — ответила Алиса.

— Иногда молчание спасает.

— Иногда сдаёт без боя.

Берта не ответила.

Вечер тянулся тяжело. Алиса не стала устраивать уроков. Они сидели в галерее, строили безопасную карту, потом переставляли кубики, потом Мира устала и легла на ковёр у камина, завернувшись в плед. Эйран рисовал молча. На этот раз не башню, не дерево и не чашу.

Он рисовал лицо.

Без улыбки.

Слишком правильное.

Савеля.

— Он всегда видит, если мы говорим плохое, — сказал Эйран.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что потом приходит.

Мира под пледом не спала. Алиса видела, как она зажмурилась сильнее.

— Наяву? — спросила Алиса.

Эйран пожал плечом.

— Иногда.

— А иногда?

— В коридорах сна.

Мира села резко.

— Не говори!

Эйран замолчал.

Алиса медленно отложила кубик.

— Мира.

Девочка смотрела на неё огромными глазами.

— Он услышит.

— Сейчас здесь только мы. Я, ты, Эйран. За дверью Марта и стража. Леди Берта внизу. Твой отец тоже внизу. Савеля здесь нет.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но хочу понять.

Мира покачала головой.

— Если понять, он придёт.

— А если не понимать, он всё равно приходит?

Девочка застыла.

Этот вопрос попал туда, куда должен был.

Алиса подвинулась ближе, но не касалась её.

— Я не буду заставлять. Но ты можешь сказать маленький кусочек. Такой, который поместится в ладошку.

Мира посмотрела на свою ладонь. Потом спрятала её под плед.

— Он говорит, что это игра.

Эйран отвернулся.

— Какая?

— В имена.

Алиса почувствовала, как похолодели пальцы.

— Он играет с вами в имена?

Мира кивнула.

— Когда?

— Когда темно.

— Он приходит в комнату?

— Нет.

Пауза.

— То есть не ногами.

Алиса не стала поправлять странную детскую логику. Для Миры это было точное объяснение.

— А как?

Девочка посмотрела на закрытое зеркало.

— Через сон. Иногда через стекло. Иногда через белую дверь, которой нет днём.

Эйран сжал мелок так крепко, что тот сломался.

— Мира, хватит.

— Нет, — сказала девочка вдруг. Голос дрожал, но она продолжила: — Алиса сказала, плохое тоже можно сказать.

Алиса кивнула.

— Можно.

Мира смотрела теперь только на неё.

— Дядя Савель приходит к нам во сне и забирает наши имена.