Не спасайте их.

Лёд холодил пальцы, но не таял.

Алиса сидела на краю кровати и смотрела на прозрачную пластинку так долго, что буквы начали казаться живыми. Они не были написаны чернилами. Тени внутри льда собирались в слова, слегка дрожали, будто под ними текла чёрная вода, и снова застывали.

Они уже принадлежат двору.

Не князю.

Не дому.

Не Северу.

Двору.

Алиса осторожно положила ледяную записку на стол рядом с чистым листом, на котором собиралась составить распорядок для детей. Серый утренний свет падал из окна, и сквозь лёд на столешницу легла узкая тень, похожая на перечёркнутый круг.

Она не сразу дотронулась до пера.

Вчера в саквояже Алисандры Вейр она нашла письмо без подписи — с тем самым знаком: белый круг, перечёркнутый линией. Сегодня на подушке лежало предупреждение. Между этими двумя вещами был мост, по которому Алисе совсем не хотелось идти, но именно туда её уже подталкивали.

Кто-то знал, что она пытается изменить порядок.

Кто-то был достаточно близко, чтобы войти в её комнату.

И кто-то считал детей не детьми, а собственностью.

Она поднялась, подошла к двери и проверила засов. Заперт. С той стороны войти было нельзя. Через узкую дверь, ведущую к детскому крылу? Алиса посмотрела на тёмное дерево. Никаких следов. Ни инея на ручке, ни царапин у замка, ни шороха за стеной.

Значит, либо замок умел пропускать угрозы сквозь стены, либо угрожавший знал о комнатах гораздо больше, чем новая гувернантка.

Алиса снова взяла записку, завернула её в носовой платок и спрятала в ящик стола. Не в саквояж. Там уже хранилось чужое письмо Алисандры, и две опасные вещи рядом казались слишком удобным подарком для того, кто захочет однажды обвинить её.

Она села и наконец написала заголовок:

Распорядок для наследника Эйрана и княжны Миры до Совета рода.

Перо скользнуло по бумаге увереннее, чем она сама себя чувствовала.

Она писала не красивыми общими фразами, а так, чтобы каждое правило можно было выполнить и проверить. Подъём без стука в дверь раньше времени. Завтрак в галерее или малой детской столовой, не поодиночке. Полчаса утреннего движения в пределах разрешённого крыла, а при согласии князя — прогулка во внутреннем дворе. Игры с предметами, рисование, чтение не родовой хроники, а коротких сказаний без упоминания Совета и башни. Запрет на окрики при первых признаках страха. Запрет на угрозы запереть комнату. Запрет обсуждать детей в их присутствии так, будто они не слышат.

Последнюю строку Алиса подчеркнула.

Потом подумала и добавила:

После магического всплеска детям не назначается изоляция. Сначала — спокойствие, вода, тёплый плед, тихое занятие руками, присутствие знакомого взрослого. Только потом разбор случившегося.

Она замерла над словом «вода». Ничего запрещённого, ничего опасного. Обычная вода. Но даже она в этом доме могла стать поводом для спора, если кто-то решит, что детям полезнее страх.

В дверь постучали.

Алиса накрыла лист чистым промокательным листком.

— Войдите.

На пороге появилась Марта с подносом и таким лицом, будто весь замок уже знал о вчерашней сцене в детской галерее, а теперь решал, кому первому станет хуже.

— Госпожа Вейр, вас просят к его светлости после полуденного колокола.

— Просят или приказывают?

Марта закрыла дверь плечом и поставила поднос на стол.

— В этом доме разница зависит от того, кто слушает.

— Тогда пусть будет «приглашают».

— Вы сегодня странно спокойны.

Алиса посмотрела на закрытый ящик стола.

— Это не спокойствие. Это экономия сил.

Марта нахмурилась.

— Что-то случилось?

Хороший вопрос.

Если сказать о записке, Марта испугается. Если не сказать, Алиса останется одна с угрозой, которую могла уже понимать вся прислуга. Служанка была осторожной, но не равнодушной. Вчера она сказала главное: «Они дети». Иногда этого достаточно, чтобы решить, кому можно доверить маленький кусочек правды.

— Марта, кто входит в мою комнату, когда меня нет?

Служанка побледнела.

— Я. Иногда горничная Нелла, если меня зовут в нижние комнаты. Леди Берта имеет ключи от всех помещений. Его светлость тоже, но он не ходит в комнаты гувернанток. Ещё…

Она замолчала.

— Ещё?

— Дом.

Алиса почти улыбнулась, но Марта была слишком серьёзна.

— Дом не пишет записки.

— Вы уверены?

Нет. Не была.

— А кто пишет льдом?

Марта отступила на шаг. Поднос звякнул.

— Вам оставили лёд?

— Допустим.

— Что было сказано?

— Не спасать детей.

Служанка закрыла глаза. Не так, как человек, впервые слышащий странность, а так, как человек, наконец дождавшийся той беды, которой боялся.

— Я не должна была говорить с вами ночью.

— Ты не говорила.

— Но я сказала лишнее утром. Про зеркало. Про детей. Стены могли…

— Марта, это не твоя вина.

Служанка резко открыла глаза.

— В этом доме вина всегда находит того, кто ниже.

Фраза прозвучала горько, сухо и слишком привычно.

Алиса встала.

— Тогда начнём с одного нового правила.

— Какого?

— При мне слуги не будут брать на себя чужую вину только потому, что им так безопаснее.

Марта посмотрела на неё почти с испугом.

— Вы не сможете запретить дому быть домом.

— Дому — нет. Себе — могу.

Служанка сглотнула.

— Леди Берта скажет, что вы расшатываете порядок.

— Она уже так думает.

— Его светлость…

— Посмотрим, что скажет его светлость.

Марта покачала головой, но в глазах её мелькнула странная, осторожная искра. Не надежда ещё. Скорее удивление, что кто-то произносит невозможные вещи обычным утренним голосом.

— Детям подали завтрак в галерею, — сказала она. — Княжна спросила, придёте ли вы.

— И что ей ответили?

— Леди Берта сказала, что распорядок ещё не утверждён.

— А ты?

— Я поставила на стол третью чашку.

Алиса впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я просто ошиблась количеством.

— Конечно.

Марта склонила голову и пошла к двери, но у порога остановилась.

— Госпожа Вейр.

— Да?

— Если лёд появится снова, не берите его голыми руками.

Алиса посмотрела на неё внимательно.

— Почему?

Марта опустила взгляд.

— Потому что некоторые послания хотят, чтобы их держали дольше.

Дверь закрылась, и Алиса ещё несколько секунд смотрела ей вслед.

Некоторые послания хотят, чтобы их держали дольше.

Она машинально потёрла пальцы, которыми касалась ледяной записки. Кожа была холодной, но чистой. Никаких следов. Только неприятное ощущение, будто чьи-то чужие слова всё ещё лежат в ладони.

К полуденному колоколу Алиса закончила распорядок, переписала его набело и оставила себе черновик. Чистый лист сложила вдвое, но не запечатала. Ей не хотелось делать из правил тайну. Наоборот — эти правила должны были стать видимыми. Настолько видимыми, чтобы каждому взрослому в доме пришлось либо соблюдать их, либо открыто признать, что он против детского спокойствия.

Кабинет князя находился в северной части замка, куда Алису прежде не водили. Коридоры там были уже, окна меньше, стены толще. На гобеленах не было охотничьих сцен или праздников, только деревья, волки и люди в белых плащах, стоящие у какого-то огромного каменного круга. Возле двери кабинета дежурил тот самый молодой стражник с испуганными ресницами. Увидев Алису, он выпрямился так резко, будто боялся, что она начнёт спорить ещё до входа.

— Его светлость ждёт, госпожа Вейр.

— Значит, я вовремя.

Стражник открыл дверь.

Кабинет Рэйнара оказался совсем не таким, каким Алиса представляла комнату властного северного князя. Не залом с оружием и шкурами, не холодной пещерой из камня, а рабочим местом человека, который мало спит и много решает. Большой стол у окна был завален картами, письмами, чертежами укреплений и свитками с печатями. В камине горел ровный огонь. На подоконнике стояла маленькая деревянная фигурка волка с отколотым ухом — почти такая же, как игрушка в детском шкафу.

Рэйнар стоял у стола в тёмном сюртуке без плаща. Он читал письмо, но поднял взгляд сразу, как Алиса вошла.

— Госпожа Вейр.

— Ваша светлость.

Она сделала реверанс. Уже лучше, чем в первый вечер. Чужое тело постепенно училось местным движениям, хотя внутри Алиса по-прежнему чувствовала себя человеком, который пришёл на сложное собрание в костюме другого размера.

— Распорядок готов?

— Да.

Она протянула лист.

Рэйнар взял его, но не сразу посмотрел. Несколько секунд изучал её лицо.

— Леди Берта утверждает, что вы провели утро в беседе со служанкой, затем закрылись в комнате и ни разу не попросили доступа к детям.

— Леди Берта следит за мной очень тщательно.

— Она управляет домом.

— Иногда между этими занятиями тонкая грань.

Он опустил взгляд к листу.

Алиса ждала.

Чем дольше он читал, тем яснее становилось: спор начнётся уже с первой трети. Его брови едва заметно сдвинулись на словах о запрете окриков. Пальцы сильнее сжали бумагу на строке об изоляции. Когда он дошёл до совместных завтраков, уголок его губ дрогнул — на этот раз не от веселья.

— Совместные завтраки, — произнёс он.

— Да.

— С вами?

— Сначала — со мной. Потом, возможно, с вами.

Он поднял взгляд.

— Вы решили включить меня в расписание?

— Нет. Я оставила место там, где оно пустует.

Слова получились резче, чем она хотела. Но не неправдивее.

В кабинете стало тише. За окном срывался редкий снег, и на сером стекле таяли маленькие звёздочки. Здесь, в северной части замка, двор был не виден — только стена и узкий проход к старой башне, закрытый решёткой.

Рэйнар положил лист на стол.

— Вы слишком быстро делаете выводы о моём отцовстве.

— Возможно.

— И слишком охотно предлагаете то, за что сами не будете отвечать перед Советом.

— Перед детьми я уже отвечаю.

— Вы знаете их второй день.

— Именно поэтому пока не успела привыкнуть к тому, что им плохо.

Он долго смотрел на неё. Не гневно. Сложнее. Словно она сказала то, что он и сам когда-то знал, но много месяцев старательно задвигал в самый дальний ящик, потому что иначе нельзя было управлять княжеством, Советом, родом, стражей, страхами и собственным домом.

— Прогулки, — сказал он наконец.

— Во внутреннем дворе. Под присмотром. Без выхода за ворота.

— Мира простудится.

— Она живёт в ледяном замке.

— Это не ответ.

— Это наблюдение.

— Эйран может заморозить ворота.

— Тогда начнём не с ворот, а с малого круга у статуй. Десять минут. Если станет тревожно — вернёмся.

— Вы говорите так, будто страх можно измерить временем прогулки.

— Нет. Но можно показать детям, что мир не заканчивается серебряной линией у двери.

Князь прошёлся вдоль стола. На ходу он коснулся деревянного волка, но, кажется, сам не заметил этого.

— Леди Берта будет против.

— Она уже против всего, что я делаю.

— Лорд Савель назовёт это безрассудством.

— Лорд Савель вчера напугал ваших детей одним своим присутствием.

Рэйнар остановился.

— Вы уверены?

— Нет. Я не имею права быть уверенной на второй день. Но я видела, как изменилась Мира. Как Эйран закрыл её птицу. Как иней усилился после его слов.

— Вы понимаете, кого обвиняете?

— Пока никого. Я прошу вас наблюдать.

— За Савелем?

— За детьми рядом с ним.

Рэйнар отвернулся к окну.

Алиса не знала, что связывает его с Савелем. Родство? Политика? Старые обязательства? Удобная привычка доверять человеку, который всегда говорит правильные слова? Но она видела, как имя лорда меняло воздух вокруг князя. Не страх. Скорее нежелание признать, что опасность может стоять не за дверью, а рядом с семейным столом.

— Вы видите слишком много для женщины, которая только прибыла, — сказал он.

Алиса почувствовала холод между лопатками. Не от комнаты.

— А вы слишком часто говорите так, будто это недостаток.

Он повернулся.

— В Северном доме это может стать смертельной привычкой.

— Тогда я постараюсь смотреть не одна.

Его взгляд стал внимательнее.

— Что это значит?

Она могла бы рассказать о записке. Должна была? Наверное. Но в этом кабинете, где за стенами могли слушать слуги, стены, родовые печати и люди Савеля, ледяная пластинка в ящике её стола вдруг показалась слишком ранней уликой. Не потому, что Алиса хотела скрыть угрозу от князя. Потому что пока не знала, не принесёт ли правда вред детям, если попадёт не в те руки.

— Это значит, что я прошу вас хотя бы один день не отменять мои правила до того, как увидите, как они работают.

Рэйнар снова взял лист.

— Один день.

Алиса выдохнула не сразу.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я не утвердил весь этот… переворот.

— Распорядок.

— Это зависит от того, как леди Берта его прочитает.

— Можно написать красивым почерком.

На этот раз он посмотрел на неё почти с укором, но без прежней ледяной резкости.

— Вы часто шутите, когда вам грозит увольнение?

— Только если увольнение будет после завтрака.

— Вы рассчитываете на совместный завтрак?

— Сегодня уже обед.

— Значит, вы рассчитываете на совместный обед.

— Дети вчера остались в галерее. Это было важно. Сегодня им нужно что-то такое же простое и понятное.

— Обед как доказательство безопасности?

— Да.

Он задумался.

Потом взял перо, поставил внизу её листа короткую подпись и прижал к бумаге печать. Не ту большую, официальную, с которой отправляли решения Совету. Малую — с волком и ветвью.

— Один день, госпожа Вейр. Без выхода за пределы внутреннего двора. Без приближения к западному крылу. Без башни. Без разговоров с детьми о княгине.

— Я поняла.

— Нет, — сказал он жёстче. — Вы должны не понять, а исполнить. Башня закрыта.

Алиса невольно посмотрела в окно, туда, где за серой пеленой угадывалась решётка на проходе.

— Та самая, где…

— Да.

Она кивнула.

— Я не поведу туда детей.

— И сами не пойдёте.

В этом приказе было слишком много личного.

Алиса встретила его взгляд.

— Сегодня — нет.

— Это не ответ.

— Это честнее, чем обещание, которое я не уверена, что смогу держать, если дети окажутся в опасности.

Рэйнар медленно положил ладонь на стол.

— В этом доме опасность как раз начинается там, где каждый решает, что знает лучше.

— Тогда покажите мне, где она заканчивается.

Он ничего не ответил.

Несколько секунд между ними стояло только потрескивание огня и далёкий шум замка. Потом князь протянул ей подписанный распорядок.

— До вечера.

— Вы хотите отчёт?

— Я хочу увидеть результат.

— В детской галерее?

— Во дворе.

Алиса приняла лист.

— Вы будете наблюдать?

— Молча.

— Это уже неплохо.

— Не испытывайте моё терпение, госпожа Вейр.

— Я берегу силы для леди Берты.

И прежде чем он успел ответить, Алиса сделала реверанс и вышла.

Леди Берта прочитала подписанный распорядок так, будто держала не бумагу, а личное оскорбление.

Они стояли в малой кладовой рядом с детским крылом, потому что именно там управляющая перехватила Алису после кабинета. За дверью слышалось, как слуги таскают посуду к обеду. Кто-то уронил крышку, тут же испуганно извинился перед пустотой и поспешил поднять.

— Утренние прогулки, — произнесла Берта.

— С сегодняшнего дня.

— Совместные трапезы.

— Да.

— Запрет на окрики.

— Особенно на окрики.

— Запрет на угрозы изоляцией.

— Я не использовала слово «изоляция» при детях.

Берта подняла глаза.

— Вы понимаете, что дети княжеского рода должны готовиться к Совету, а не играть в пуговицы и уродливых птиц?

— Они будут готовиться.

— Каким образом? Прыгать вокруг статуй?

— Учиться не бояться взрослых. На Совете пригодится.

Управляющая сжала лист.

— Вы пришли в этот дом вчера.

— Да.

— Я служу ему тридцать два года.

— Тогда вы лучше меня знаете, сколько в нём накопилось усталости.

Это попало неожиданно точно. Леди Берта на мгновение отвела взгляд.

— Усталость не оправдывает беспорядок.

— А порядок не оправдывает детский страх.

— Осторожнее, госпожа Вейр.

— Я стараюсь.

— Недостаточно.

Алиса почти услышала вчерашний голос Рэйнара. Забавно, как в этом доме разные люди пользовались одними и теми же словами, будто старые стены подсказывали им реплики.

Берта сложила распорядок и вернула ей.

— Его светлость дал вам один день. Я не стану препятствовать приказу.

— Благодарю.

— Но предупреждаю: если княжна начнёт говорить с зеркалом во дворе или наследник коснётся ворот своим даром, ответственность будет на вас.

— Пусть так.

— Вы слишком легко берёте на себя ответственность.

— Нет. Просто дети слишком долго несли её за всех.

Леди Берта посмотрела на неё так, будто снова хотела сказать о трауре, башне и цене чужой мягкости. Но на этот раз сдержалась.

— Обед подадут в малой детской столовой, — сказала она. — Слуги уже недовольны.

— Почему?

— Потому что раньше детям подавали отдельно. Наследнику — у окна. Княжне — у зеркала.

— У зеркала?

— Там она меньше сопротивлялась.

Алиса медленно вдохнула.

— Сегодня не у зеркала.

— Это уже указано в вашем распорядке, — сухо сказала Берта. — Я умею читать.

— Тогда добавьте: зеркало остаётся закрытым, а стол ставят так, чтобы дети видели дверь, окна и друг друга.

— Вы ещё и мебель будете переставлять?

— Да.

— Слуги решат, что вы сошли с ума.

— Пусть думают, что это новая северная мода.

Леди Берта не улыбнулась, но где-то глубоко в её глазах снова мелькнула усталость. И, может быть, слабая тень любопытства.

Малая детская столовая действительно оказалась устроена так, будто её продумывал человек, который никогда не ел вместе с детьми. Длинный стол, слишком высокий для Миры. Два места на разных концах. Третье, пустое, у стены — для гувернантки или надзирательницы. Окно узкое, занавешенное тяжёлой тканью. На стене — гобелен с родовым деревом. Корни уходили в снег, ветви — в серое небо.

— Нет, — сказала Алиса.

Три слуги с посудой замерли.

Леди Берта закрыла глаза.

— Что теперь?

— Стол развернуть ближе к окну. Места поставить рядом, но не вплотную. Моё — напротив, не у стены. Занавес отодвинуть. Гобелен оставить.

— Зачем?

— Чтобы они видели, что за окном день. Чтобы Мира не сидела одна. Чтобы Эйран не чувствовал, что должен охранять сестру с другого конца стола. Чтобы я не выглядела надзирательницей в углу.

Один из слуг, широкоплечий мужчина с рыжей бородой, осторожно сказал:

— Госпожа, стол тяжёлый.

— Значит, попросите помощи.

— Обычно мы не двигаем княжескую мебель без приказа управляющей.

Алиса посмотрела на леди Берту.

Леди Берта посмотрела на подписанный распорядок.

— Двигайте.

Слуги переглянулись так, будто при них треснула одна из несущих стен замка.

Через четверть часа комната стала другой. Не тёплой, не уютной, но уже не похожей на место, где детей рассаживали как свидетелей на допросе. Из окна падал холодный свет, на столе стояли четыре глубокие миски, хлеб, печёные яблоки, кувшин с ягодным напитком. Четвёртая миска появилась по распоряжению Алисы.

— Его светлость обедает отдельно, — сказала Берта.

— Я знаю.

— Тогда зачем четвёртый прибор?

— Чтобы место было.

— Для кого?

— Для возможности.

Управляющая ничего не ответила. Слуги сделали вид, что не услышали, но рыжебородый мужчина поставил четвёртый прибор с неожиданной аккуратностью.

Детей привели не сразу.

Сначала в дверях показался Эйран. Он остановился на пороге и сразу заметил перестановку. Его взгляд пробежал по столу, окну, местам, четвёртой миске. Потом — по Алисе.

— Что случилось?

— Обед.

— Здесь не так.

— Да.

Мира выглянула из-за его плеча.

— Стол убежал?

— Немного, — сказала Алиса. — Мы его поймали у окна.

Девочка посмотрела на слуг, на леди Берту, на стулья.

— А нас будут ругать?

— За стол? Нет.

— За то, что он убежал?

— Стол взял ответственность на себя.

Рыжебородый слуга кашлянул в кулак, пряча улыбку. Леди Берта бросила на него такой взгляд, что улыбка погибла на месте.

Эйран не смеялся. Но вошёл.

Мира прошла за ним и остановилась у своего стула. Он стоял рядом со стулом брата, но не слишком близко. Девочка потрогала спинку, будто проверяла, не исчезнет ли та.

— Можно сесть? — спросила она.

Алиса почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Ребёнок в собственном доме спрашивал разрешения сесть за обеденный стол.

— Да. Это твоё место.

— Сегодня?

— И завтра, если понравится.

Мира забралась на стул. Эйран сел рядом, но так, чтобы видеть дверь. Алиса заметила это и не стала пересаживать. Сначала безопасность, потом правила осанки.

Обед начался странно.

Слуги стояли слишком напряжённо. Леди Берта наблюдала из угла с видом человека, готового в любую секунду отменить весь этот безумный опыт. Мира смотрела на миску, но не брала ложку. Эйран взял хлеб, разломил пополам и положил половину рядом с сестрой. Сделал это так привычно, что Алиса поняла: он делал это всегда. Проверял. Делился. Следил.

— У меня есть новое правило, — сказала Алиса.

Оба ребёнка напряглись.

— Если правило кажется непонятным, можно спросить зачем.

Мира подняла глаза.

— И вас не накажут?

— За вопрос — нет.

— А если вопрос плохой?

— Плохих вопросов меньше, чем плохих ответов.

Эйран тихо сказал:

— Это неправда.

— Возможно. Проверим на практике.

Он посмотрел на неё с почти раздражённым подозрением.

— Вы всё проверяете.

— Когда не знаю — да.

— Взрослые обычно делают вид, что знают.

— У меня пока плохо получается.

Мира осторожно взяла ложку.

— Зачем надо есть вместе?

— Чтобы никто не думал, что его прячут.

Девочка замерла.

— Нас прячут.

— Сейчас — нет. Сейчас вы обедаете у окна, и весь замок может сколько угодно удивляться.

— Он удивляется, — сказала Мира.

— Замок?

Она кивнула.

— Стены шепчут: «Не так, не так, не так».

Алиса почувствовала на себе взгляд леди Берты.

— А ты что им ответишь?

Мира посмотрела на стену с гобеленом.

— Пока ничего. Они старые. Старым надо дольше привыкать.

На этот раз рыжебородый слуга не удержался и тихо хмыкнул. Мира испуганно обернулась.

— Я плохо сказала?

Слуга тут же побледнел.

Алиса мягко произнесла:

— Нет. Просто некоторые взрослые тоже не всегда умеют смеяться спокойно.

Мужчина поклонился, всё ещё бледный.

— Простите, княжна. Это было… доброе хмыканье.

Мира недоверчиво посмотрела на него.

— Бывает доброе?

— Кажется, да, — сказал слуга и покосился на Алису, будто сам не был уверен, разрешено ли ему продолжать. — Когда сказано верно.

Эйран впервые посмотрел на слугу не как на часть стены.

— Стены правда старые.

— Очень, наследник.

— Значит, им правда трудно.

Слуга снова поклонился. Но теперь не от страха. Скорее от какой-то странной неловкости, будто ребёнок князя вдруг заговорил с ним как с человеком.

Леди Берта пошевелилась в углу, но промолчала.

Обед прошёл без чудес. И именно это казалось чудом.

Мира съела половину своей порции, потом печёное яблоко. Эйран ел мало, но не бросил ложку, не ушёл к окну, не замкнулся полностью. Алиса не превращала трапезу в урок, только иногда спрашивала о простом: тёплая ли еда, удобно ли сидеть, не дует ли от окна. Дети отвечали коротко. Но отвечали.

Когда слуги убрали посуду, Алиса объявила второе правило дня:

— После обеда прогулка.

Тишина упала мгновенно.

Мира посмотрела на брата.

Эйран — на леди Берту.

Леди Берта — на Алису.

— Во дворе, — добавила Алиса. — На десять минут. Его светлость разрешил.

— Нет, — сказал Эйран.

Не испуганно. Жёстко.

— Почему? — спросила Алиса.

— Двор смотрит.

— Да.

— Статуи тоже.

— Возможно.

— И окна.

— Окна точно.

Мира сползла со стула и прижала к себе стеклянную птицу, которую принесла из галереи.

— Там белый волк с трещиной.

— Я видела.

— Он кусается, если дети выходят неправильно.

Алиса медленно присела, чтобы не нависать над девочкой.

— Кто тебе это сказал?

Мира молчала.

Эйран ответил вместо неё:

— Все знают.

— «Все знают» часто означает, что никто не помнит, кто придумал.

— Его ухо откусили, — прошептала Мира.

— У статуи?

Девочка кивнула.

— Потому что он не уследил.

Алиса посмотрела на леди Берту.

Управляющая стояла неподвижно, но лицо её стало каменным.

— За кем не уследил? — спросила Алиса.

Мира прижала птицу к губам.

— За мамой.

Воздух в комнате дрогнул.

Леди Берта резко сказала:

— Прогулка отменяется.

— Нет, — ответила Алиса, не повышая голоса.

— Вы слышали княжну.

— Слышала. Поэтому прогулка нужна ещё больше.

Эйран шагнул к сестре.

— Она не пойдёт.

— Если Мира скажет, что не хочет, мы не потащим её силой.

— Я не хочу, — быстро сказала Мира.

— Хорошо.

Леди Берта с видимым облегчением взяла ключи.

— Тогда дети возвращаются…

— Но можно не хотеть и всё равно попробовать маленький кусочек. Не двор. Не статуи. Сначала коридор к двери. Потом порог. Потом один шаг наружу. На каждом месте можно остановиться. На каждом месте можно сказать «назад».

Мира смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Правда назад?

— Правда.

— И вы не скажете, что я плохая?

— Нет.

— И леди Берта?

Алиса повернулась к управляющей.

Берта сжала губы. На её лице было написано всё, что она думает о гувернантках, которые устраивают переговоры с пятилетними княжнами при слугах.

— Леди Берта? — мягко, но твёрдо сказала Алиса.

— Не скажу, — произнесла управляющая сквозь зубы.

Мира подумала.

— До порога.

— До порога, — согласилась Алиса.

Эйран нахмурился.

— Я пойду первым.

— Хорошо.

— И если волк…

— Тогда я буду между Мирой и волком.

— Вы не знаете, как он кусается.

— Нет. Поэтому буду осторожна.

Мальчик смотрел на неё долго. В его взгляде было недоверие, страх и ещё что-то — почти злость. Не на Алису даже. На то, что она говорила просто, а мир никогда не был простым.

— Вы не должны обещать, если не знаете.

— Ты прав, — сказала Алиса.

Он моргнул.

— Что?

— Ты прав. Я не знаю, как ведёт себя статуя. Поэтому обещаю только то, что могу: я не оставлю Миру одну у порога.

Эйран отвернулся первым.

— Тогда идём до порога.

Сборы на прогулку заняли больше времени, чем сама прогулка. Мира выбирала между двумя тёплыми накидками так серьёзно, словно одна из них могла примирить её с внешним миром, а другая — рассердить статуи. Эйран отказался от шапки, потом взял её сам, когда Алиса не стала спорить, а просто сказала, что уши у наследников, вероятно, тоже не железные.

Леди Берта сопровождала их с видом полководца, ведущего отряд к неразумному сражению. Два стражника шли сзади. Рыжебородый слуга почему-то оказался у двери во двор и так старательно делал вид, что просто поправляет петлю, что Алиса почти пожалела его.

До серебряной линии дети дошли молча.

Эйран переступил первым.

Мира остановилась.

Алиса не торопила. Не сказала «ну же». Не сказала «ты обещала». Просто стояла рядом, чуть сбоку, так, чтобы девочка видела и дверь обратно, и путь вперёд.

Мира подняла глаза.

— Если я пойду, дом закроет дверь?

— Дверь останется открытой, — сказала Алиса.

— Откуда вы знаете?

— Я попрошу.

— Дом вас слушает?

— Пока не очень. Но можно начать вежливо.

Мира посмотрела на серебряную линию.

— Пожалуйста, не закрывай, — прошептала она.

Дверь не двинулась.

— Видишь? — сказала Алиса. — Кажется, дом умеет быть воспитанным.

Эйран фыркнул. Быстро и почти сердито, но это было уже не молчание.

Мира переступила линию.

В коридоре ничего не случилось.

Никто не крикнул. Стены не сомкнулись. Стражники не подняли руки. Леди Берта не произнесла ни одного страшного слова, хотя по лицу было видно, каких усилий ей это стоит.

У парадной лестницы Мира остановилась снова.

— Дальше порог.

— Да.

— Я сказала до порога.

— Значит, до порога.

Внутренний двор встретил их резким светом. Солнца не было, но снег отражал небо так ярко, что Алиса прищурилась. Каменные волки стояли вдоль дорожки. Белый волк с отколотым ухом — третий слева — казался меньше, чем ночью, но трещина на его груди действительно выглядела так, будто кто-то ударил изнутри.

Мира не вышла наружу. Встала на пороге, обеими руками сжимая край накидки.

Эйран шагнул на одну ступень ниже.

— Достаточно, — сказал он.

— Для первого раза — да, — согласилась Алиса.

Мира удивлённо посмотрела на неё.

— Мы уже погуляли?

— Мы открыли прогулку. Завтра можем продолжить, если ты захочешь.

— А если не захочу?

— Тогда снова дойдём до порога.

Девочка обдумала это с подозрительной тщательностью.

— Это правило?

— Да. Новое правило: маленькие шаги считаются.

Мира вдруг протянула руку.

Не смело. Не открыто. Пальцы дрожали и остановились на полпути, будто девочка сама испугалась, что делает.

Алиса не схватила её ладонь. Только раскрыла свою.

Мира вложила в неё пальцы.

Тонкие. Ледяные. Живые.

Алиса почувствовала, как весь двор, кажется, задержал дыхание. Леди Берта за спиной стала неподвижной. Стражники у ворот отвели глаза. Где-то в окне, высоко над галереей, мелькнула тёмная фигура.

Рэйнар.

Он наблюдал, как и обещал.

Молча.

Мира стояла на пороге, держала Алису за руку и смотрела на треснувшего волка.

— Он не кусается, — сказала она наконец.

— Сегодня нет.

— Может, он устал.

— Может.

— Или ему тоже никто не пришил ухо обратно.

Алиса посмотрела на статую.

— Возможно, ему нужен не мастер, а кто-то, кто заметит, что ему больно.

Мира кивнула так серьёзно, будто речь шла не о камне.

Эйран вдруг спустился ещё на одну ступень.

Леди Берта резко вдохнула, но промолчала.

Мальчик стоял на снегу. Сначала одной ногой, потом второй. Иней вокруг его сапог не стал сильнее. Снег не поднялся бурей. Ворота не замёрзли.

Просто мальчик стоял во дворе собственного дома.

И выглядел так, будто сделал не шаг, а перешёл границу целого мира.

— Десять минут, — сказала Алиса.

— Пять, — возразил Эйран.

— Семь?

Он подумал.

— Шесть.

— Договорились.

Мира не вышла за порог. Но руку не отпустила.

Шесть минут растянулись неожиданно длинно. Эйран прошёл до первого волка, остановился, обошёл его на расстоянии и вернулся. Мира стояла на верхней ступени и считала его шаги шёпотом. Алиса не поправляла, хотя девочка пару раз сбилась. Леди Берта смотрела на происходящее с выражением человека, которому придётся заново переписывать все представления о безопасном порядке.

Когда они вернулись в детскую галерею, дети не выглядели счастливыми.

Но они выглядели не сломленными.

Для первого дня этого было более чем достаточно.

После прогулки Алиса устроила урок через игру. Не назвала его уроком — просто разложила на столе деревянные фигурки, ленты, камешки и листы бумаги.

— Сегодня строим замок, в котором удобно жить.

— Таких не бывает, — сказал Эйран.

— Значит, построим первый.

— Из кубиков?

— Из кубиков, слов и правил.

Мира выбрала для себя маленький круглый камень.

— Это комната, где никто не кричит.

— Хорошее начало.

Эйран поставил четыре кубика квадратом.

— Это стены.

— Толстые?

— Очень.

— Чтобы защищать?

Он посмотрел на неё.

— Чтобы не слышать.

Алиса не стала спорить. Просто положила рядом тонкую синюю ленту.

— А это может быть дорога.

— Дороги опасны.

— Иногда. Но без дорог никто не приходит.

— И не уходит, — добавил он.

— Да.

Мира поставила свою стеклянную птицу на край стола.

— Тут окно. Птица смотрит, кто идёт.

— Она страж?

— Нет. Она говорит, если кто-то хороший.

— А если плохой?

Мира задумалась.

— Тогда она не поёт.

Эйран вдруг взял чёрный мелок.

— Тут нельзя строить.

Он провёл линию сбоку от кубиков.

— Почему? — спросила Алиса.

Мальчик молчал.

Мира притихла.

Алиса посмотрела на линию. Она шла вверх по листу, потом резко ломалась, как лестница.

— Это путь?

Эйран сжал мелок.

— Нет.

— Стена?

Он мотнул головой.

— Тень?

Мира шепнула:

— Не говори.

Эйран посмотрел на сестру, потом на Алису.

Лицо его стало таким же закрытым, как вчера у окна с башней. Но теперь в этой закрытости было движение. Внутри него что-то боролось: привычка молчать и желание быть услышанным.

— Башня, — сказал он.

Одно слово.

Но оно изменило комнату.

Мира резко втянула воздух. Леди Берта, стоявшая у двери, шагнула вперёд.

— Наследник…

Алиса подняла руку, даже не глядя на управляющую.

— Я услышала.

Эйран смотрел на линию.

— Туда нельзя.

— Потому что запретили?

— Потому что там мама упала в снег.

Мира зажала рот ладонью.

Леди Берта побелела.

Алиса почувствовала, как земля под её ногами будто стала тоньше. Вот оно. Не история взрослых о трауре. Не тёмное предупреждение. Детская память. Обрывок, который выжил в семилетнем мальчике и пятилетней девочке, потому что слишком страшные вещи не исчезают оттого, что их запрещают называть.

— Ты видел? — спросила Алиса тихо.

Эйран не ответил.

— Не надо, — прошептала Мира. — Дом услышит.

— Я не буду заставлять говорить, — сказала Алиса. — Ни тебя, ни Эйрана.

Мальчик резко провёл мелком ещё одну линию — от башни к маленькому квадрату замка.

— Она стучала.

Алиса замерла.

Она вспомнила Мирин шёпот у зеркала: «Она опять стучит».

— Кто? — спросила она.

Эйран сжал губы так, что они побелели.

— Не знаю.

— В башне?

Он кивнул.

Мира вдруг схватила стеклянную птицу.

— Мы не ходили. Мы не ходили, правда. Мы были внизу. Потом наверху. Потом снег был внутри. А потом все кричали.

Леди Берта шагнула к ним.

— Достаточно.

И в тот же миг за дверью послышался другой голос:

— Да. Достаточно.

Рэйнар стоял на пороге галереи.

Алиса не знала, сколько он слышал. Но по лицу поняла: достаточно, чтобы каждое слово ударило туда, где у него и без того не заживало.

Мира спрятала птицу за спину.

Эйран положил мелок на стол и отодвинул лист так, будто отказывался от собственных слов.

— Дети, — сказал Рэйнар.

Они оба замерли.

Алиса поднялась.

— Ваша светлость…

— В коридор.

Голос был тихим, но таким, что спорить при детях стало бы жестоко. Алиса вышла вслед за ним, успев только бросить Мире короткий взгляд: я рядом. Девочка смотрела на неё огромными глазами и всё ещё держала птицу за спиной.

В коридоре Рэйнар закрыл дверь.

Не хлопнул. Не ударил. Именно закрыл — аккуратно, страшно сдержанно.

— Я запретил говорить о башне.

— Я не спрашивала о княгине.

— Вы позволили моему сыну говорить.

— Он сам сказал одно слово.

— После ваших игр.

— После того, как впервые за долгое время ему дали право не молчать.

Рэйнар повернулся к ней так резко, что Алиса невольно отступила на полшага.

— Вы думаете, это благородно? Разворошить то, от чего они едва не сошли с ума?

— Не используйте такие слова о детях.

— Не учите меня словам, когда речь о моей жене!

Голос его сорвался не в крик, но в нечто более опасное — в боль, которая слишком долго притворялась приказом.

Алиса замолчала.

Перед ней стоял не только князь. Не только отец. Мужчина, потерявший жену в башне, где были его дети, и с тех пор, возможно, каждый день боявшийся узнать, что именно они видели. Или что именно сделали. Или что не смогли сделать.

— Простите, — сказала она тихо.

Он, кажется, не ожидал.

— За что?

— За то, что сказала слишком резко. Но не за то, что услышала Эйрана.

Рэйнар отвернулся.

— Башня закрыта.

— Я помню.

— Никто не входит туда.

— Кто закрыл её?

Он резко посмотрел на неё.

— Я.

— После смерти княгини?

— После того, как из неё вынесли моих детей.

Алиса сжала пальцы.

— Они были внутри?

— Они были у подножия лестницы. Мира смеялась. Эйран молчал. А наверху…

Он оборвал фразу.

Слишком много. Для него. Для коридора. Для второго дня знакомства.

Алиса не стала заполнять паузу.

Иногда уважение — это позволить человеку не договорить.

— Вы не подойдёте к башне, — сказал Рэйнар уже ровнее. — Ни сегодня, ни завтра, ни после Совета. Если дети начнут говорить о ней, вы остановите разговор.

— Нет.

Он медленно выпрямился.

— Что?

— Я не поведу их к башне. Не стану расспрашивать. Не буду давить. Но если они сами заговорят, я не скажу им, что их слова запрещены.

— Вы не понимаете последствий.

— Может быть. Но я понимаю, что молчание уже не спасло их.

Его лицо стало почти серым.

— А если правда окажется хуже молчания?

Алиса ответила не сразу.

За дверью детской галереи было тихо. Слишком тихо. Дети снова слушали. Она была уверена.

— Тогда им всё равно понадобится взрослый, который останется рядом, когда они её вспомнят.

Рэйнар смотрел на неё долго. В его глазах был гнев, но под ним — усталость, под усталостью — страх, под страхом — такая глубокая вина, что Алиса почти физически почувствовала её холод.

— Вы не знаете, каково это, — сказал он. — Смотреть на собственных детей и бояться спросить, что они помнят.

— Нет, — сказала она честно. — Не знаю.

Он закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, князь снова вернулся. Не весь — но достаточно, чтобы голос стал твёрдым.

— Башня под запретом.

— Я услышала.

— Госпожа Вейр.

— Да. Под запретом.

— И если я узнаю, что вы нарушили приказ…

— Вы отправите меня прочь после Совета. Или раньше.

— Раньше.

— Тогда мне придётся работать быстрее.

На этот раз его взгляд вспыхнул почти настоящей яростью.

Но дверь галереи приоткрылась.

В щели стояла Мира. Бледная, с птицей в руках.

— Не прогоняйте её.

Рэйнар замер.

Алиса хотела сказать девочке вернуться, но Мира уже смотрела на отца. Не на князя. На отца. И в этом взгляде было столько страха, что Алиса не смогла вмешаться.

— Мира, — сказал Рэйнар глухо.

— Она не ходила в башню. Мы сами сказали. Только чуть-чуть.

Рэйнар опустился перед дочерью на одно колено. Неловко, будто давно не делал так или запрещал себе.

— Я не сержусь на тебя.

Девочка посмотрела недоверчиво.

— На Эйрана?

— И на Эйрана.

— На Алису?

Пауза.

Алиса почувствовала, как этот маленький вопрос держит больше, чем кажется. Не её судьбу даже. Правило нового мира Миры: если взрослый говорит «не сержусь», значит ли это хоть что-то?

Рэйнар медленно произнёс:

— На Алису я… спорю.

Мира нахмурилась.

— Это как сердиться?

— Почти.

— Но не прогонять?

Он посмотрел на Алису. В этом взгляде было предупреждение, усталость и что-то ещё — нежелательное признание, что его дочь впервые за долгое время вышла из комнаты сама не от страха, а чтобы защитить кого-то.

— Пока нет, — сказал он.

Мира подумала.

— Хорошо.

И протянула Алисе руку.

Сама.

На глазах у князя.

Алиса приняла эту маленькую холодную ладонь так бережно, как если бы ей доверили хрупкую стеклянную птицу с недостающим крылом.

Рэйнар поднялся.

— До вечера распорядок остаётся в силе, — сказал он.

— Спасибо, папа, — прошептала Мира.

Слово ударило по нему сильнее любого обвинения.

Он не ответил сразу. Только кивнул, слишком резко, и ушёл по коридору, не оглянувшись.

Леди Берта, появившаяся у дальнего поворота, проводила его взглядом и впервые не сказала Алисе ни слова.

Вечером детская галерея изменилась ещё сильнее, хотя мебель почти не трогали. На столе лежали рисунки, пуговица, синяя лента, деревянный волк, несколько кубиков. У окна стояли две чашки с тёплым ягодным напитком, и Мира важно объясняла рыжебородому слуге, что столы иногда убегают, но только если им скучно.

Слуга слушал серьёзно.

Эйран сидел у дальнего края стола и рисовал.

Алиса сначала не мешала. День был слишком большим. В нём уже случились обед у окна, порог, снег, треснувший волк, Мирина ладонь, слово «Башня», спор с князем и маленькая просьба: не прогоняйте её. Любой взрослый устал бы. Дети — тем более.

— Спокойный вечер, — сказала она. — Сегодня без новых правил.

Эйран не поднял головы.

— Вы всё равно придумываете.

— Иногда.

— У вас много правил?

— Меньше, чем у леди Берты.

Мира, устроившая птицу на подоконнике, сказала:

— Правила Алисы не кусаются.

— Пока, — буркнул Эйран.

Алиса села напротив него.

— Что рисуешь?

Он хотел закрыть лист, но почему-то не закрыл. Только положил руку на нижнюю часть рисунка.

— Дерево.

— Родовое?

— Может быть.

— Я могу посмотреть?

— Вы уже смотрите.

— Могу посмотреть внимательнее?

Он подумал. Потом убрал руку.

На листе было дерево.

Огромное. С чёрным стволом, белыми ветвями и маленькими птицами между ними. Под деревом стояли четыре фигуры. Две маленькие — Эйран и Мира. Мужчина с прямыми плечами — Рэйнар. Женщина рядом — Алиса. Он нарисовал её не как гувернантку у стены, а рядом с детьми. Мира держала её за руку. Эйран стоял ближе к отцу, но между ними не было расстояния, похожего на пропасть.

Алиса почувствовала, как сердце сжалось.

— Красиво, — сказала она.

Эйран нахмурился.

— Вы не всё видели.

Он повернул лист так, чтобы свет падал ниже.

Там, где у дерева должны были быть корни, тянулись цепи.

Тонкие, тёмные, переплетённые. Они уходили не в землю, а к маленькой башне на краю листа.

И каждая цепь была обмотана вокруг детского имени.