— Чтобы мы все сказали правду.

Мирины слова легли в тишину подземного зала так бережно, будто сама девочка боялась разбить их о камень.

Алиса смотрела на Сердце Севера и чувствовала, как эта правда уже ищет её. Не грозит, не зовёт, не тянет за невидимую нить, как белая дверь Савеля. Просто стоит рядом, терпеливо и неумолимо, как ребёнок, которому слишком долго обещали объяснить потом.

Потом закончилось.

Мира лежала на руках у Рэйнара, прижав стеклянную птицу к груди. Эйран держался прямо только из упрямства; ледяной мост за его спиной становился прозрачнее с каждым вдохом. Рэйнар стоял между ними и тьмой подземного зала, и лицо его казалось высеченным из того же камня, что стены, но Алиса теперь знала: этот камень трескается. Не от слабости. От того, что внутри всё ещё живое.

— Уходим, — сказал князь.

Голос был ровным.

Но на Алису он не смотрел.

Это было почти хуже гнева.

Она понимала: Савель успел бросить в зал не просто обвинение. Он оставил между ними вопрос, от которого нельзя было отмахнуться ни мечом, ни княжеским приказом, ни детским доверием.

Кто она?

Алиса.

Не Алисандра.

Женщина с чужим лицом, чужим кольцом, чужими бумагами и сердцем, которое уже слишком больно отзывалось на этот замок, чтобы можно было сделать вид, будто всё случившееся — лишь временная странность.

— Мост держится недолго, — сказал Эйран.

Он шагнул первым, но колени у него дрогнули. Рэйнар тут же протянул свободную руку. Мальчик посмотрел на неё, как на сложный выбор, потом всё-таки взялся за отцовские пальцы.

Алиса увидела это и отвела взгляд.

Иногда маленькие чудеса нельзя разглядывать слишком пристально, иначе дети начнут стыдиться того, что поверили.

Они пошли по ледяному мосту обратно.

Под ними была темнота, над ними — низкий каменный свод, впереди — бледный свет выхода. Позади билось Сердце Севера. Не громко, не сердито. Теперь его свет казался почти спокойным, но от этого не менее требовательным. Оно действительно ждало.

Алиса держалась ближе к Эйрану, но старалась не касаться его без нужды. Мальчик уже отдал слишком много сил. Лёд под ногами слушался его, но Алиса видела, какой ценой: губы у Эйрана побелели, ресницы покрылись серебристым инеем, а пальцы, сжимавшие руку Рэйнара, дрожали. И всё же он не жаловался.

— Если мост начнёт таять, скажи первым, — сказала она.

— Я не маленький.

— Именно поэтому и говорю. Маленькие иногда молчат, потому что думают, будто взрослым виднее. Большие уже могут предупреждать.

Он хмуро покосился на неё.

— Вы снова хитрите.

— Немного.

— Плохо.

— Согласна.

— Но правильно, — добавил он после паузы.

Рэйнар услышал. Алиса поняла это по тому, как чуть изменилось его дыхание. Мира у него на руках тоже не спала. Девочка лежала тихо, с закрытыми глазами, но пальцы на стеклянной птице сжимались всякий раз, когда мост под ногами становился уже.

На половине пути за их спинами потянулся низкий звук.

Алиса обернулась.

Сердце Севера в глубине зала стало меньше — или расстояние наконец начало делать своё дело. Свет кристалла дрогнул, и на миг в нём снова мелькнула птица. Потом рядом с ней — две маленькие фигуры. Потом тень женщины в белом платье, такая тонкая, что Алиса не была уверена, видела ли её вообще.

Рэйнар остановился.

— Элиана, — выдохнул он.

Мира открыла глаза.

— Мама?

Свет дрогнул.

Не ответил словами.

Но стеклянная птица в руках Миры тихо звякнула, и девочка вдруг перестала дрожать.

— Она не сердится, — прошептала Мира.

Рэйнар закрыл глаза.

— Я бы не был так уверен.

— Я уверена.

Он прижал дочь крепче.

— Тогда поверю тебе.

Алиса стояла рядом и впервые увидела, как князь позволяет ребёнку знать больше него — без спора, без приказа, без попытки вернуть себе право последнего слова. Это было, пожалуй, сильнее любого признания в зале Совета.

Мост под ногами тихо зазвенел.

— Идём, — сказал Эйран. — Он устал.

— Кто? — спросила Мира.

— Мост.

— Мосты устают?

— Если их сделал я, да.

— Тогда скажи ему спасибо.

Эйран нахмурился, но всё же посмотрел вниз.

— Спасибо.

Лёд под ногами вспыхнул слабым синим светом.

Алиса вдруг подумала, что у этого мира были странные правила. Здесь старые дома слушали детей. Зеркала вели в белые коридоры. Сердце княжества ожидало правды. А мост, созданный семилетним мальчиком из страха и любви к сестре, отвечал на благодарность.

Может быть, её собственный мир был беднее, чем она привыкла думать.

Северная арка встретила их бурей, но уже не яростной. Снег всё ещё летел над старым садом, однако белые волки стояли между вихрями, и там, где они проходили, воздух становился тише. Самый крупный волк с рваным ухом ждал у края провала.

Когда Эйран ступил на камень, волк опустил голову.

Мальчик устало сказал:

— Мира вернулась.

Волк моргнул медленно, почти по-человечески.

Мира подняла птицу.

— Спасибо, — сказала она.

Белый волк посмотрел на неё, потом на Рэйнара.

И в этом взгляде, как ни странно, было больше осуждения, чем в любом Совете.

Рэйнар выдержал.

— Я понял, — сказал он.

Волк фыркнул, будто не был уверен, что люди вообще способны понимать с первого раза.

Алиса невольно подумала: ей нравится этот волк.

Путь обратно к замку прошёл быстрее. Леди Берта ждала у северной арки, прямая, как чёрная свеча на фоне белого ветра. Марта стояла позади неё и прижимала руки к груди. Когда она увидела Миру на руках у князя, по лицу служанки прошла такая открытая радость, что леди Берта даже не сделала ей замечания.

— Княжна? — спросила управляющая.

— Жива, — ответила Мира сонно. — И сердитая.

Леди Берта закрыла глаза на мгновение.

— Это добрый знак.

— Я тоже так думаю, — сказала Алиса.

Управляющая посмотрела на неё, и в этом взгляде было слишком много вопросов. Но задавать их сейчас она не стала.

— Ваша светлость, — сказала Берта, обращаясь к Рэйнару. — Савель вернулся в малый зал прежде вас.

Рэйнар остановился.

— Один?

— Да.

— Что сказал?

— Что вы, ослеплённый привязанностью к неизвестной женщине, увели детей в опасность, а он пытался предотвратить беду. Совет требует вашего немедленного появления. И госпожи Вейр тоже.

Мира крепче обняла отца за шею.

— Нет.

— Ты пойдёшь спать, — сказал Рэйнар.

— Нет.

— Мира.

— Они заберут Алису.

Слово «заберут» прозвучало так, что Алиса едва не шагнула к ней сразу. Но остановилась. Если сейчас броситься утешать, Мира вцепится сильнее. А ей нужен был не новый страх, а опора.

— Меня никто не заберёт без моего участия, — сказала Алиса мягко.

Эйран посмотрел на неё слишком внимательно.

— Это не обещание.

— Нет.

— Значит, плохое.

— Значит, честное.

Мальчик сжал губы. Он был измотан, но разум у него работал остро, как в первый день. Дети, которых слишком часто обманывали, слышали трещины в любой фразе.

Рэйнар передал Миру Берте не сразу. Сначала спросил:

— Можно?

Девочка подумала. Потом кивнула.

Леди Берта приняла её на руки с такой осторожностью, будто держала не княжну, а весь хрупкий порядок мира, который только что едва не разбился окончательно. Мира позволила себя укутать, но руку с птицей не разжала.

— Эйран, — сказал Рэйнар.

— Я не пойду спать.

— Ты пойдёшь в галерею. С Мартой. Умоешься, переоденешься и сядешь у камина.

— Я не маленький.

— Сегодня ты построил мост к Сердцу Севера. Это не отменяет того, что ты устал.

— Я должен быть на Совете.

— Нет.

Мальчик вспыхнул.

— Вы опять решаете без меня!

Рэйнар опустился перед ним на одно колено, прямо на каменный пол северной арки, где снег забивался в щели двери.

— Да. Потому что сейчас я не прошу тебя выдержать ещё один зал. Я прошу тебя защитить Миру там, где я не смогу быть ближайшие полчаса.

Эйран замер.

Это был не приказ спрятаться.

Это была задача.

— В детской галерее? — уточнил он.

— Да.

— Если Савель придёт?

— Его не пустят.

— Он ходит через другое.

— Зеркала закроют. Северную дверь — тоже, если дом нас услышит.

— Дом слушает не всех.

Рэйнар посмотрел на сына так, как ещё недавно не умел: не сверху вниз, а по-настоящему.

— Тогда попроси его ты.

Эйран долго молчал.

Потом кивнул.

— Но если вы не вернётесь…

— Вернусь.

— Княжески?

— Отцовски.

— Это теперь сильнее?

Рэйнар выдохнул.

— Для меня — да.

Эйран принял это не сразу. Но принял. Позволил Марте взять себя за руку и ушёл вслед за Бертой и Мирой. Перед поворотом он обернулся к Алисе.

— Вы тоже вернётесь?

Алиса открыла рот.

И не смогла соврать.

— Я постараюсь.

На его лице появилось что-то взрослое и горькое.

— Так говорят, когда не знают.

— Да.

Он смотрел на неё ещё мгновение.

— Тогда я буду ждать плохо.

— Как это?

— Сердито.

— Это справедливо.

Эйран ушёл.

Алиса осталась с Рэйнаром у северной арки. За дверью выла буря, но в коридоре вдруг стало тише, чем в любой комнате замка. Впереди ждал Совет, Савель, обвинения и правда, к которой Сердце Севера уже потянулось невидимой рукой.

Рэйнар повернулся к ней.

— Сейчас.

Алиса поняла без уточнений.

Сейчас — до Совета.

Сейчас — пока они ещё не вошли в зал, где каждое слово будет принадлежать не им, а политикам, секретарям и тем, кто умеет превращать живое в удобную строку.

Она посмотрела на его лицо. На серебристую прядь у виска. На усталость вокруг глаз. На руки, одна из которых ещё держала меч, а другая совсем недавно держала дочь так, будто весь мир сузился до её дыхания.

— Да, — сказала она. — Сейчас.

Они ушли в боковую караульную комнату. Маленькую, с низким потолком, деревянной лавкой и окном-бойницей, в которое набивался снег. На стене висели старые плащи стражи. В углу стояла чаша с синим огнём, от которой почти не было тепла.

Рэйнар закрыл дверь.

Не запер.

Алиса заметила это и почему-то почувствовала благодарность. Он не превращал разговор в допрос.

— Кто вы? — спросил он.

Вопрос был тем же, что раньше. Но теперь в нём не было недоверчивой резкости. Только усталость и необходимость.

Алиса сжала пальцы.

— Меня зовут Алиса Морозова.

Он не перебил.

— Я не из этого мира.

Синие язычки в чаше дрогнули.

Рэйнар смотрел на неё неподвижно.

— Я знаю, как это звучит, — сказала она.

— Продолжайте.

— В моём мире нет Снежного замка. Нет Совета рода. Нет Сердца Севера. Нет белых волков, которые приходят к стенам, когда родовая печать трещит. Там… — Она запнулась. Странно было говорить о прежней жизни здесь, в каменном северном замке, где за дверью решали судьбу детей. — Там другие города. Другие дороги. Другая зима. Я была обычной женщиной. Работала с детьми. Не княжескими. Просто с теми, кому тоже часто говорили, что они неудобные.

Он молчал.

— Последнее, что я помню, — снег. Свет фонаря. Падение. Потом белая пустота. А потом я очнулась в карете у ваших ворот. В теле Алисандры Вейр.

— В теле, — повторил он.

Не как человек, который верит.

Как человек, который заставляет себя не отвергать невозможное слишком быстро.

— Да.

— А она?

— Я не знаю. Савель сказал, она была его человеком. В саквояже были письма с его знаком. Она ехала сюда выполнить его поручение. Но что с ней произошло до кареты… не знаю. Я заняла её место не по своей воле.

— Но заняли.

— Да.

Это слово далось тяжело.

Рэйнар отвернулся к окну. За узкой бойницей снег летел почти горизонтально.

— Почему не сказали раньше?

— Вы бы поверили?

Он не ответил.

— Я сама себе не верила. Я не знала, где я, кто вокруг, что со мной случилось. А потом увидела детей. И поняла, что если начну доказывать собственную невозможность, меня просто уберут от них. А они уже были слишком одни.

— Значит, вы лгали ради них.

— Сначала ради выживания, — сказала Алиса честно. — Потом ради них. Потом… уже не знаю. Граница размывалась. Я говорила себе: не сейчас, потом, когда будет безопаснее. Но безопаснее не становилось.

Рэйнар медленно повернулся к ней.

— Вы понимаете, что Савель использует это?

— Да.

— Совет назовёт вас не просто самозванкой.

— Знаю.

— Они скажут, что вы чужая сила рядом с детьми.

— Да.

— Что вы открыли башню не случайно. Что Сердце отозвалось на обман. Что дети привязались к той, кто пришла неизвестно откуда.

— Да.

Каждое «да» было как маленький камень, положенный на ладонь.

Рэйнар шагнул ближе.

— Почему вы не пытаетесь оправдаться?

— Потому что часть этого правда.

Он остановился.

— Я чужая, — сказала Алиса. — Я вошла в ваш дом под именем другой женщины. Я не понимаю половины законов вашего мира. Я делаю ошибки. Нарушаю запреты. Иногда говорю слишком резко. Иногда вмешиваюсь, не зная всей цены.

— И всё же?

Она подняла глаза.

— И всё же я люблю ваших детей.

Слово сорвалось раньше, чем она успела его обдумать.

В комнате стало тише.

Алиса сама испугалась сказанного — не потому, что это было неправдой, а потому, что правда получилась слишком голой для каменных стен и слишком опасной для женщины, которую через несколько минут будут судить.

— Не как мать, — быстро добавила она. — Я не имею права занимать место Элианы. Не как хозяйка дома. Не как спасительница. Просто… они стали мне дороги. Их страх. Их смех. Их упрямство. Даже Эйраново «вы опять хитрите» и Мирино «правда неудобная». Я не хотела привязываться. Это, кажется, единственный приказ из письма Алисандры, который был разумен. Но не вышло.

Рэйнар смотрел на неё так, будто каждое слово причиняло ему боль и одновременно снимало с чего-то старую тяжесть.

— А ко мне? — спросил он тихо.

Алиса перестала дышать.

Вопрос не должен был прозвучать. Не здесь. Не сейчас. Не перед Советом. Не когда Савель уже готовил для неё политическую петлю, а для него — потерю власти.

Но он прозвучал.

И теперь молчать было почти такой же ложью, как отрицать собственное имя.

— Вы тоже стали мне дороги, — сказала она.

Рэйнар закрыл глаза на мгновение.

— Это неосторожно.

— Да.

— Опасно.

— Да.

— Невозможно.

— Я уже несколько дней живу в невозможном. Оно оказалось настойчивым.

Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Почти рана, которая вспомнила, что может быть теплом.

— Алиса Морозова, — произнёс он медленно.

Её имя в его голосе прозвучало странно. Чужое для этого мира, непривычное для северного камня, но вдруг — настоящее. Настолько настоящее, что Алиса едва не заплакала.

— Да.

— Я не знаю, что с вами произошло.

— Я тоже.

— Не знаю, что скажет печать, если её спросить.

— Возможно, что я не должна быть здесь.

— Возможно.

Он сделал шаг ближе.

Теперь между ними оставалось меньше расстояния, чем позволяли приличия, но больше, чем хотелось сердцу, которое в самый неподходящий момент вдруг стало глупым и живым.

— Но я знаю, что видел, — сказал Рэйнар. — Вы не приехали исполнять поручение Савеля. Вы слышали детей, когда остальные слышали только угрозу. Вы стояли перед Эйраном в зале, хотя могли отойти. Вы вернули Миру её имя. Вы не сделали этот дом безопасным, Алиса. Но вы впервые за долгие годы заставили нас признать, что он был небезопасен.

Она хотела возразить. Сказать, что этого мало. Что Совет не примет таких доводов. Что он сейчас говорит слишком человечески для человека, которому надо быть князем.

Но не смогла.

— Имя не делает человека родным, — сказал он. — Родным делает выбор.

Алиса смотрела на него и понимала, что именно этого боялась больше всего.

Не обвинения.

Не изгнания.

А того, что он не отвернётся.

Если бы отвернулся — было бы больно, но понятно. Если бы назвал её лгуньей — она бы выдержала. Если бы приказал уйти — возможно, даже легче было бы подчиниться.

Но он стоял перед ней и видел.

Не Алисандру Вейр. Не удобную гувернантку. Не загадку для Совета.

Её.

— Рэйнар, — сказала она впервые без титула.

Он чуть вздрогнул.

Не от возмущения.

От того, как имя прозвучало между ними.

Она не успела сказать больше.

В дверь постучали.

Три раза.

Ровно.

Леди Берта вошла не сразу, сначала приоткрыла дверь.

— Ваша светлость. Совет требует ответа. Савель уже говорит о немедленном голосовании.

Рэйнар не отступил от Алисы сразу. Это было совсем небольшое промедление, но Берта заметила. Конечно, заметила.

Лицо управляющей осталось каменным.

— Дети в галерее? — спросил князь.

— Да. Эйран сидит у камина и сердито ждёт. Мира отказалась выпускать птицу из рук и велела передать, что если взрослые опять начнут говорить плохое, пусть сначала поужинают.

Алиса неожиданно тихо рассмеялась.

Смех получился неровным.

Рэйнар посмотрел на неё, и на миг в его взгляде мелькнуло почти невозможное: нежность, спрятанная в тревоге.

— Идём, — сказал он.

Малый зал Совета за время их отсутствия стал ещё холоднее.

Савель сидел не во главе стола — на это даже он пока не решился, — но так близко к древнему свитку, будто уже держал одну руку на власти. Гайрен стоял рядом с ним. Леди Орлана была бледна, но не испугана; скорее возбуждена тем тонким дворцовым азартом, который появляется у людей, увидевших, как чужая беда может стать их выгодой.

Секретарь поднялся.

— Ваша светлость, предварительный круг Совета требует немедленного ответа на три вопроса.

— Говорите, — сказал Рэйнар.

Алиса стояла рядом с ним. Не за спиной. Не у стены.

Савель заметил.

Улыбнулся.

— Первый, — сказал секретарь, — признаёте ли вы, что женщина, называемая госпожой Алисандрой Вейр, не может подтвердить свою личность перед родом?

Рэйнар ответил:

— Признаю, что её личность требует разбирательства.

— Второй. Признаёте ли вы, что указанная женщина находилась рядом с наследниками во время доступа к Сердцу Севера и оказала на них влияние?

— Признаю, что она была рядом с моими детьми, когда лорд Савель пытался использовать их против родовой клятвы.

Гайрен резко ударил тростью.

— Это обвинение без свидетельств!

— У меня есть свидетельства детей.

— Детей, признание которых само под вопросом!

— Под вопрос их ставите вы.

Савель поднял ладонь.

— Мы снова уходим от главного. Женщина, стоящая рядом с вами, не та, за кого себя выдаёт. Она уже признала это вам, не так ли?

Алиса почувствовала, как взгляды вонзились в неё.

Рэйнар промолчал одну секунду.

— Да, — сказал он.

По залу прошёл шёпот.

Савель наклонил голову.

— Благодарю за честность. В таком случае Совет требует простого решения. До полного разбирательства эта женщина должна немедленно покинуть Снежный замок.

Слово «покинуть» прозвучало почти мягко.

Но Алиса услышала в нём морозную пустоту за воротами.

— Нет, — сказал Рэйнар.

Савель вздохнул.

— Вы снова выбираете упрямство.

— Я выбираю не отдавать решения в руки человека, который похитил мою дочь.

— Недоказанное.

— Пока.

— Именно. Пока. А вот обман госпожи Вейр уже признан. Её присутствие рядом с наследниками опасно политически, магически и родово. Если вы отказываетесь удалить её из замка, Белые Высоты отзовут поддержку до полного Совета.

Гайрен кивнул.

— Подтверждаю.

Леди Орлана медленно поднялась.

— Южные ветви также не смогут поддержать князя, который допускает к детям неизвестную женщину, пришедшую под чужим именем.

Молодой родич у окна побледнел.

Пожилой не смотрел на Алису.

Секретарь писал.

Каждая строка пера звучала как маленький надрез по тишине.

— Без поддержки родов, — продолжил Савель мягко, — вы не сможете удержать решение о детях. Не сможете заблокировать вопрос о временном попечении. Не сможете созвать хранителя печати против воли большинства. И если буря продлится, не сможете даже обеспечить порядок в замке без согласия старших домов.

— Вы угрожаете мне моими же людьми? — спросил Рэйнар.

— Я напоминаю, что власть держится не только на крови. Она держится на признании.

— А признание, по-вашему, покупается изгнанием Алисы?

Савель впервые слегка прищурился.

Короткое имя прозвучало при Совете.

Не Алисандра.

Алиса.

— Как трогательно, — сказал он. — Вы уже называете её так перед родом.

— Да.

Одно слово.

И Алиса поняла: он готов.

Не к компромиссу. Не к временной уступке. К разрушению всего, что ещё удерживало его политически, лишь бы не отдать её Савелю на растерзание.

И именно это было нельзя.

Потому что дело уже не в ней.

Если Рэйнар сейчас откажется, Савель получит то, чего добивался: князя, который выглядит ослеплённым привязанностью; детей, которых легче признать угрозой; Совет, который сможет сказать, что действующий правитель ставит чужую женщину выше рода.

Алиса вдруг ощутила страшную ясность.

Сердце Севера ждало правды.

Вот она.

Иногда выбор быть рядом означает уйти до того, как тобой ударят по тем, кого ты защищаешь.

— Я покину замок, — сказала она.

Рэйнар резко повернулся.

— Нет.

В зале стало тихо.

Савель улыбнулся.

Алиса не смотрела на него. Только на Рэйнара.

— Да.

— Алиса.

Её имя в его голосе стало приказом, просьбой и болью сразу.

— Вы не можете сейчас потерять поддержку родов, — сказала она спокойно. — Не из-за меня.

— Я сам решу, что могу потерять.

— А дети? Их тоже спросили?

Он замолчал.

Больно.

Но нужно.

— Савель хочет, чтобы вы выбрали меня перед Советом, — продолжила Алиса. — Не потому, что я ему важна. Потому что тогда ему легче будет доказать, что вы действуете не как князь.

— Я уже выбрал.

— Тогда выберите умнее.

Гайрен фыркнул.

— Наконец-то здравое слово.

Алиса не удостоила его взглядом.

— Я не признаю своей вины перед Савелем, — сказала она громко, уже для всего зала. — Не признаю, что дети опасны. Не признаю, что лорд Аркт имеет право приближаться к ним. Но признаю, что моё имя стало оружием против князя и наследников. Поэтому до полного Совета я уйду из Снежного замка добровольно.

— Немедленно, — сказал Савель.

Рэйнар шагнул к нему.

— Не смей.

Алиса положила руку на его рукав.

Всего на миг.

При всех.

Это было нарушение всех правил — положения, приличия, осторожности. Но если она сейчас не остановит его, всё покатится в пропасть.

— До рассвета, — сказала Алиса. — Мне нужно попрощаться с детьми.

— Нет, — быстро сказал Савель.

Вот теперь он выдал себя.

Слишком быстро.

Слишком резко.

Рэйнар медленно повернул к нему голову.

— Боишься, что они вспомнят слишком многое?

— Я опасаюсь нового влияния.

— Они уже выбрали, кому верят.

— Дети выбирают сердцем, ваша светлость. Совет обязан выбирать разумом.

— До рассвета, — сказал Рэйнар.

— Это неблагоразумно.

— До рассвета, — повторил князь, и в этот раз даже Гайрен не перебил.

Савель некоторое время молчал.

Потом улыбнулся снова.

— Как пожелаете. Но если к первому утреннему колоколу госпожа Вейр останется в замке, Белые Высоты и Южные ветви внесут требование об отстранении князя до полного разбирательства.

— Запишите, — сказал Рэйнар секретарю.

Перо заскрипело.

Алиса стояла прямо.

Она почему-то думала не о Совете, не о Савеле, не о себе даже. О Мире, которая спросит: «Вы уходите?» О Эйране, который скажет: «Я знал». О пустом месте за столом в малой детской столовой, которое они оставляли для возможности.

Возможность только что встала и сама пошла к воротам.

Когда они вышли из зала, Рэйнар не сказал ни слова до самого северного коридора.

Там, где не было слуг и синие огни горели слишком тускло, он остановился и повернулся к ней так резко, что плащ взметнулся у ног.

— Вы не уйдёте.

— Уйду.

— Я не позволю Савелю диктовать, кто остаётся в моём доме.

— Он диктует не это.

— Именно это.

— Нет. Он заставляет вас выбрать поле боя. Не выбирайте то, где он уже расставил бумаги.

Рэйнар сжал пальцы.

— Вы думаете, я буду спокойно смотреть, как вы идёте в бурю?

— Я думаю, вы будете защищать детей.

— Не разделяйте это.

— Приходится.

— Нет.

В этом коротком слове было столько ярости, что Алиса почти пожалела о своей решимости. Почти.

Он подошёл ближе.

— Вы сказали, что стали мне дороги, а теперь просите отпустить вас за ворота, потому что так удобнее Совету?

— Не удобнее. Нужнее.

— Кому?

— Мире. Эйрану. Вам.

— Не решайте за меня.

— Я решаю за себя.

Он замолчал.

Вот это попало.

Алиса выдохнула и продолжила тише:

— Я всю дорогу живу чужим именем. Сначала потому, что не понимала, что происходит. Потом потому, что боялась потерять доступ к детям. Потом потому, что правда казалась несвоевременной. И каждый раз я говорила себе: потом. Сердце Севера больше не принимает «потом». Если я останусь ценой вашего падения, это тоже будет ложь. Красивая. Благородная. Но ложь.

Рэйнар смотрел на неё так, будто ненавидел каждое слово за то, что оно не было глупым.

— Я могу отправить вас не за ворота, — сказал он. — В закрытое крыло. Под охрану. Формально вы покинете службу.

— Савель это предвидел. Совет потребует проверки. Дверей. Свидетелей. Он найдёт способ превратить укрытие в новую улику.

— Тогда я выведу детей из замка.

— Куда? В бурю? Через роды, которые уже сомневаются? С Сердцем, которое ждёт, чтобы вы сказали правду перед всеми, а не сбежали от неё?

Он резко отвернулся.

Алиса видела, как тяжело ему стоять на месте. Этот человек умел сражаться с врагом, которого можно поставить перед собой. Но сейчас враг был в формулировках, клятвах, старых документах, зависимых родах, в чужом страхе перед детьми и в её чужом имени. Меч здесь был почти бесполезен.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

Рэйнар не повернулся, но плечи у него дрогнули.

— Тогда не уходите.

— Я не хочу. Но уйду.

— Это разные вещи?

— Да.

Он медленно обернулся.

— Вы вернётесь?

Вот теперь она почти не выдержала.

Потому что ответов было слишком много. Да, если выстоите. Да, если Савель не успеет закрыть дорогу. Да, если Сердце Севера не решит иначе. Да, если я найду способ быть Алиcой не только в детской галерее, но и перед всем вашим миром.

И ни одного честного обещания.

— Я буду искать путь обратно, — сказала она.

— Плохой ответ.

— Честный.

— Ненавижу ваши честные ответы.

— Они редко нравятся.

Он вдруг шагнул к ней и взял её руку.

Не резко. Не как князь, удерживающий подданную. Как мужчина, который уже потерял слишком много и ненавидит саму мысль разжать пальцы.

Его ладонь была холодной.

Но не ледяной.

Живой.

— Алиса Морозова, — сказал он тихо. — Если вы уйдёте, уходите не потому, что я отказываюсь от вас.

Горло сжалось.

— Я знаю.

— Нет. Запомните.

Она подняла глаза.

— Я запомню.

Он склонился чуть ниже. Не поцеловал. Не мог. Не здесь, не сейчас, не в этой боли и не перед таким расставанием. Но его лоб на мгновение почти коснулся её виска — невесомо, сдержанно, так осторожно, будто даже нежность могла стать ещё одним свидетельством против них.

Алиса закрыла глаза.

Одного мгновения оказалось слишком мало.

И слишком много.

— Идите к детям, — сказал он хрипло. — Пока я ещё способен открыть руку.

В детской галерее Мира не спала.

Разумеется.

Она сидела на ковре у камина в ночной сорочке, завернувшись в плед, и держала стеклянную птицу. Эйран был рядом, на полу, с картой на коленях. Он не рисовал. Просто смотрел на дверь, будто уже всё понял до того, как Алиса вошла.

Марта стояла у стены с покрасневшими глазами. Леди Берта — у окна, прямая и сухая, но в руках её ключи звенели чаще обычного.

— Вы уходите, — сказал Эйран.

Не спросил.

Алиса остановилась у порога.

— Да.

Мира медленно поднялась.

— Нет.

— Мира…

— Нет.

Девочка не кричала. И от этого было хуже.

— Я ухожу не потому, что хочу оставить вас.

— Значит, не уходите.

Эйран сжал карту.

— Она не может.

— Может! Взрослые всё могут, когда хотят!

— Нет, — сказал он глухо. — Взрослые тоже иногда попадают в чужие правила.

Мира повернулась к брату с отчаянием.

— Ты на их стороне?

— Я на нашей. Поэтому злюсь правильно.

Алиса подошла ближе и опустилась перед ними на колени.

— Я не прощаюсь навсегда.

— Это плохие слова, — сказал Эйран.

— Знаю.

— Значит, не говорите их.

— Хорошо. Тогда скажу иначе. Сейчас я выхожу из замка, чтобы Савель не использовал меня против вас и вашего отца. Это не значит, что я перестаю быть на вашей стороне.

Мира прижала птицу к груди.

— Стороны далеко не греют.

— Нет.

— А если он придёт в сон?

— Вы знаете свои имена.

— А если забудем?

Эйран резко сказал:

— Не забудем.

Алиса посмотрела на него.

— Вы будете напоминать друг другу. Ты — Мире. Мира — тебе. Ваш отец будет рядом. Леди Берта закроет зеркала. Марта будет ставить третью чашку, даже если её будут ругать.

Марта отвернулась к стене.

Леди Берта сухо произнесла:

— Четвёртую, госпожа Вейр. Не преуменьшайте беспорядок.

Алиса почти улыбнулась.

Мира заплакала беззвучно.

— Я не хочу сердито ждать.

— А как хочешь?

— Рядом.

Алиса раскрыла руки, но не потянулась первая.

Мира бросилась сама.

Стеклянная птица больно упёрлась Алисе в ребро, но она не двинулась. Просто обняла девочку крепко и осторожно, чувствуя, как та дрожит всем телом.

— Вы правда Алиса? — прошептала Мира ей в плечо.

— Правда.

— А Морозова — это как снег?

— Почти.

— Значит, вы немного северная.

— Видимо, ваш Север решил так же.

Мира всхлипнула.

Эйран стоял рядом и не подходил.

Алиса подняла на него взгляд.

— Ты имеешь право сердиться.

— Я знаю.

— И молчать.

— Я знаю.

— И ждать плохо.

— Я уже начал.

Она кивнула.

— Хорошо.

Он посмотрел на неё долго, потом подошёл и сунул ей в руку сложенный лист.

— Это карта.

— Куда?

— От ворот до старого дерева за нижним склоном. Если волки придут снова, они пойдут туда.

Алиса раскрыла лист не полностью, только увидела тонкие линии, нарисованные детской рукой, и чёрную отметку у края.

— Зачем мне?

— Чтобы вы не ушли совсем не туда.

Голос у него был ровный. Слишком ровный.

Алиса сжала лист.

— Спасибо.

— Не благодарите. Карта плохая.

— Почему?

— Я рисовал быстро.

— Значит, будет честная.

Он отвернулся.

— Уходите уже. Пока Мира не придумала запереть вас в шкаф.

Мира подняла мокрое лицо.

— Можно?

— Нельзя, — сказала Алиса.

— Чуть-чуть?

— Нет.

— Тогда я вас не прощаю.

— Имеешь право.

— Но буду ждать.

— Это тоже имеешь.

Леди Берта проводила Алису до комнаты.

Не Марта. Не стражник. Именно Берта.

В комнате уже лежал дорожный плащ, тёплые перчатки, небольшой мешок с хлебом, сыром, сухими ягодами и флягой воды. Без лишних вещей. Без княжеской роскоши. Всё практичное, нужное, продуманное.

— Это вы? — спросила Алиса.

— Дом, — сказала Берта.

— Дом собирает дорожные мешки?

— Если у него есть управляющая с руками.

Алиса взяла плащ.

— Вы ведь всё ещё считаете, что я принесла беспорядок.

— Вы и принесли.

— Простите.

— Не за что. Порядок, который не выдерживает правды, всё равно долго не живёт.

Берта подошла к столу и положила на него маленький белый ключ.

Алиса узнала его не сразу. Потом поняла: ключ от серебряной двери детского крыла. Или очень похожий.

— Зачем?

— Это не от галереи. От старой калитки у нижнего сада. Через главные ворота вас проводит стража Савеля. Через сад — мои люди.

— Вы помогаете мне сбежать?

— Я помогаю вам уйти так, чтобы вернуться было труднее запретить.

Алиса взяла ключ.

— Леди Берта…

— Не благодарите. Я не люблю, когда люди тратят время перед дорогой.

Управляющая повернулась к двери, но задержалась.

— И ещё. Если встретите белого волка с рваным ухом, не пытайтесь поклониться.

— Почему?

— Волки этого не ценят.

— А что ценят?

Берта посмотрела на неё через плечо.

— Тех, кто не врёт, когда боится.

Алиса вышла из комнаты уже не госпожой Вейр.

И ещё не совсем собой.

Коридоры замка были почти пусты. Видимо, Рэйнар распорядился убрать лишних людей — или леди Берта сделала это без распоряжения. Вдалеке звучали голоса Совета. Они спорили, требовали, записывали, решали, как назвать её уход: изгнанием, временной мерой, признанием вины или уступкой ради порядка.

Пусть называют.

Иногда слово, написанное в протоколе, ничего не знает о сердце, которое несёт его через тёмный сад.

У нижней калитки её ждал Марта.

— Я думала, вас не пустят, — сказала Алиса.

— Меня никто не спрашивал.

Служанка поправила на ней капюшон.

— Там снег глубокий. Идите по правой стороне тропы, где кусты. Под снегом камни, но они ровнее.

— Марта.

— Не надо.

— Спасибо.

Служанка всё-таки всхлипнула.

— Я же сказала, не надо.

Алиса обняла её быстро. Марта сперва застыла, потом крепко сжала её в ответ.

— Вы вернётесь? — прошептала она.

— Буду искать путь.

— Плохой ответ.

— Сегодня у всех он вызывает недовольство.

Марта отстранилась и вытерла лицо рукавом.

— Идите, пока я не начала причитать, как кухарка.

Калитка открылась тихо.

За ней была ночь.

Снежная, синяя, глубокая.

Буря почти стихла, но ветер всё ещё гнал позёмку вдоль стен. Белые волки исчезли. Только у дальней статуи с отколотым ухом лежала россыпь светлой шерсти на снегу — или это был иней, оторванный ветром от камня.

Алиса шагнула за калитку.

Дверь закрылась за спиной.

Звук получился негромкий, но окончательный.

Она стояла несколько секунд, привыкая к мысли, что замок теперь позади. Там — дети, Рэйнар, Сердце, Совет, Савель, правда, которую она сказала слишком поздно. Здесь — снежная тропа вниз, старый сад, карта Эйрана в кармане и чужой мир, в котором у неё больше не было даже чужого имени для защиты.

Алиса Морозова.

Из другого мира.

В сером плаще, с белым ключом у сердца и болью, которую не спрячешь ни под какой капюшон.

Она пошла.

Снег скрипел под сапогами. Каждый шаг отдавался в груди. Она не оборачивалась. Нельзя. Если обернётся — увидит окна детского крыла и не сможет идти дальше. А надо. До старого дерева. До места, где, возможно, волки укажут дорогу. До утра. До способа вернуться не слабостью Рэйнара, а своей правдой.

Позади, высоко в замке, ударил колокол.

Один раз.

Первый утренний ещё далеко.

Значит, Совет торопился.

Алиса ускорила шаг.

Сад под снегом был почти неузнаваем. Чёрные ветви тянулись к небу, как тонкие пальцы. Каменные дорожки исчезли, и только карта Эйрана помогала понимать, где тропа, а где провал под сугробом. У нижнего склона ветер стал сильнее. Плащ бил по ногам. В лицо летели мелкие снежинки.

И вдруг Алиса услышала звук.

Не волчий вой.

Не ветер.

Детский крик.

— Алиса!

Она остановилась так резко, что едва не упала.

Сначала подумала: показалось. Сердце, не желая уходить, выдало ей желаемое за реальность. Но крик повторился, ближе, сорванный, отчаянный:

— Алиса!

Она обернулась.

Из белой темноты между деревьями выбежал Эйран.

Без шапки. В накинутом поверх ночной одежды плаще. Бледный, злой, с картой в одной руке и стеклянной птицей в другой.

За ним, спотыкаясь в снегу, бежала Мира.

— Стойте! — кричала девочка. — Вы опять уходите неправильно!

Алиса бросилась к ним.

— Что вы сделали?!

Эйран остановился в двух шагах, тяжело дыша.

— Сбежали.

— Я вижу!

Мира врезалась в Алису и обхватила её за талию обеими руками.

— Мы сердито ждали, — выдохнула она в плащ. — Очень плохо получилось.

Алиса прижала её к себе и одновременно посмотрела на Эйрана.

— Ваш отец с ума сойдёт.

— Он взрослый, — сказал Эйран, задыхаясь. — Пусть учится не пугаться неуклюже.

— Эйран!

— Вы сказали, хорошие вещи не начинаются сами, если им всё время не давать места. Мы дали.

Мира подняла мокрое от снега лицо.

— Мы не хотим быть без вас на нашей стороне.

Алиса стояла посреди снежного сада, обнимая девочку, глядя на мальчика, который дрожал от холода и упрямства, и понимала: её уход только что перестал быть жертвой.

Он стал новой бедой.

За стенами замка взвыла тревожная труба.

В окнах детского крыла вспыхнул свет.

А где-то у нижнего склона, в снежной темноте, ответил белый волк.