Тетка Неделя влетела в сельсовет, запыхавшись от бега, в сбившемся платке, в больших мужских галошах. Председатель внимательно оглядела посетительницу, словно силилась припомнить все, что знала о ней. Но так ничего и не вспомнив, начала задавать вопросы, резкие, по-солдатски короткие. Тетка Неделя отвечала обстоятельно, исчерпывающе, на щеках у нее горел нездоровый старческий румянец и даже с нескольких шагов председатель почувствовала запах спиртного.

— Чего ты от меня хочешь? — прервала она тетку Неделю и наморщила низкий лоб.

— Прошу тебя, вразуми ты его… Боем бьет, живого места не оставил… Нет моченьки терпеть…

— Я его вызову, — пообещала Донка и снова нахмурилась. Эта семейка своими неурядицами и побоищами надоела всему селу. Тетка Неделя продолжала неподвижно сидеть на стуле. «Не сладко ей, бедняге», — подумала Донка, но ее сердце, затвердевшее от многих испытаний, не дрогнуло. Она встала из-за стола, чтобы проводить посетительницу, похлопала ее по сутулой спине.

Через месяц тетка Неделя снова пришла в правление с пастушеской торбой за плечами. Выглядела она плохо — вся как-то сморщилась, похудела, ее крупные кости выпирали из-под одежды. Смотрела она умоляюще, со страхом и отчаянием. Положив торбу на пол, она сказала председателю:

— Значит, ушла я из дома… Делай, что хочешь, но пристрой меня куда-нибудь… Умру, но домой не ворочусь!

Председатель молча смотрела на торбу — она работала в сельсовете восемь лет, жизнь научила ее не быть слишком доверчивой.

— Тут весь мой скарб… Гола, как телка, — сказала тетка Неделя и пнула ногой торбу.

Председатель помогала одиноким вдовам, под ее твердым, но надежным крылом искали приюта и утешения многие беспомощные женщины. Она была прямой, грубоватой, знала, что на женских плечах лежит немало забот и лишений. Как поступить? Неделя — черная овца в сельском стаде, говорят, будто она нечиста на руку, бабы ее сторонятся… Донка обычно быстро принимала решения, но тут она задумалась, глядя на ветхую торбу. До сих пор ей никого не приходилось выгонять из своего кабинета.

— Хорошо, — произнесла она наконец, — оставь вещи в дежурке… А там видно будет…

Тетка Неделя принялась низко кланяться, но председатель одернула ее:

— Нечего, нечего! Я тебе не сельский богатей.

В следующие дни она придирчиво следила за теткой Неделей своими узкими, зоркими, как у охотника, глазами, давала поручения, а однажды специально бросила на пол пять левов, но тетка Неделя принесла их и сказала, где нашла. Работницей она оказалась ловкой и выносливой. В селе еще не было радио, вот и приходилось ей курьером ходить от дома к дому. Село лежало между двух холмов, в тесном ущелье, и на улице, как в печной трубе, свистели весенние ветры, срывая последние сухие листья с унылых серебристо-черных кустов, похожих на волчью шерсть. Тетка Неделя шагала, не оглядываясь, не останавливалась, чтобы посудачить с бабами — необщительная, угрюмая, молчаливая. Ходила она в лопнувшей по швам старой бархатной кофте в мелкий цветочек. Большие руки с узловатыми пальцами держала под передником, ее зеленоватые глаза смотрели остекленело, настороженно. Она топила в сельсовете печи, подметала пол, в свободное время копалась в палисаднике. А по вечерам шла в корчму, все такая же мрачная, с застывшим взглядом, — и, выпив у стойки стопку ракии, возвращалась в сельсовет.

Председатель терпела, терпела, а потом сказала ей напрямик:

— Так не пойдет, тетка Неделя… Если не можешь обойтись без стопки, сама буду тебе наливать, когда уж больно тяжело станет. А так и себя срамишь и меня перед всем селом позоришь…

Она вытащила пол-литровку и, морщась, наполнила ракией маленькую щербатую рюмку.

— Пей… Сегодня ты измучилась с дровами.

Тетка Неделя выпила ракию и, отступив на шаг, вытерла ладонью рот.

— Что хочешь делай, только домой не отсылай… Не ворочусь я к мужу. Хочешь, избей меня, но домой не ворочусь…

Председатель внимательно посмотрела на нее.

— Ты понимаешь, что говоришь? Что значит «избей»! Ты видела, чтобы я кого-нибудь била? Мы с тобой, Неделя, свободные женщины…

Тетка Неделя оторопело смотрела на нее.

— Раз я свободная, могу я остаться в совете?

— Можешь, — председатель энергично кивнула, хотя в тот момент еще не решила, что ей делать с этой женщиной. Тетка Неделя схватила ее руку, поцеловала и неуклюже выбежала из комнаты. Председатель смотрела ей вслед. «Кто знает, — сказала она сама себе, — может, из нее и в самом деле человек выйдет…» И она решила быть с ней терпеливой, строгой и доброй.

Она принялась подыскивать ей комнату, но люди или отмалчивались, или говорили, что и без того тесно, дети подрастают. А одна из женщин прямо сказала, что в селе нет таких дураков, которые пустили бы к себе тетку Неделю.

— Да она и миски с вилками стащит!

— Ну, ну, не такая уж она пропащая, — строго заметила Донка, но женщина только покачала головой.

В конце концов, председатель нашла ей жилье — заброшенный турецкий домишко неподалеку от сельсовета. Хозяева давно уехали, сквозь щели деревянного крыльца поросла лебеда. Тетка Неделя побелила стены, ловко, как настоящий плотник, отремонтировала ступеньки. Дом засветился, приветливо заулыбался.

— Для одинокого человека неплохо! — сказала председатель, осмотрев дом. — Хорошо, что рядом с советом. Будешь дежурить у телефона.

Вечерами, возвращаясь с поля, бабы часто заходили в совет к своему председателю, иногда оставались посидеть, согреться и поболтать. Некоторые из них работали уборщицами в читальне или школе. А одна даже помогала акушерке в родильном доме. Но никто не прикасался к стоящему в совете телефону, который звенел и днем, и ночью. Поэтому женщины с негодованием и завистью слушали, как тетка Неделя сухо докладывала председателю:

— Звонили из окружного комитета… Вечером, попозднее снова позвонят.

Как-то одна из женщин не выдержала и, когда Неделя вышла, уставившись косыми глазами на председателя, сказала:

— Ты бы проверила, председатель, не пропало ли чего…

— Ничего не пропало, я ее хорошо знаю…

Женщины недоверчиво захмыкали:

— Привычка у нее такая — одна рука не знает, что другая делает…

Председателя покоробило, она была горячей, прямой натурой, вспыхивала, как порох.

— При мне чтобы таких разговоров не было… Неделя станет другим человеком, — она произнесла это так убежденно, что женщины и возражать на стали.

Тетка Неделя быстро освоилась на новом месте — вся ее жизнь переместилась в сельсовет. Она уже распознавала торопливые мужские шаги председателя, заслышав ее голос, вскакивала и бежала навстречу, чтобы принять пальто или платок. Преданно глядя на нее, она выслушивала указания, но огрызалась на секретаря, медлительного вялого старика, когда тот заставлял ее делать его дело.

— Это что за эксперимент, Донка? — недовольно спрашивал секретарь председателя, — и зачем тебе понадобилась коза в огород?.. Все село смеется: разве мало порядочных женщин, так ты эту бабу…

— Ничего плохого в ней нет… Забитая, замученная женщина… Никогда ни от кого доброго слова не слыхала. А на теле живого места от синяков не осталось…

И это не было преувеличением. Тетка Неделя впервые жила по-человечески. От доброго участия ее удрученное лицо прояснилось, в сердце поселилась надежда, подобная робкой весенней травке. Она с аппетитом ела, засыпала, едва лишь голова касалась жесткой подушки… Ее муж, кузнец с твердыми кулаками, начал не на шутку злиться, угрожал жене, а по ночам горланил перед сельсоветом, распевал пьяные песни, однажды даже окно разбил. Нашлись и такие, что встали на его сторону и намекали председателю, что не дело это — отделять жену от мужа. Председатель послала за кузнецом милиционера, и тот привел его в правление. Кузнец смиренно сел, медленно расстегнул телогрейку. Был он приземист, черноволос, насквозь прокопчен дымом кузницы. Исподлобья смотрел он на Донку.

Председатель сидела за своим столом в белой блузке и многозначительно, как прокурор, молчала. Он вытер усы и вспомнил, что двадцать лет назад они вместе копали белую глину в каолиновых карьерах. Он сравнил свой неустроенный быт с этим уютом — чистая комната, огонь в печке, даже ваза, — и сказал хриплым, заржавевшим от ракии голосом:

— На что это похоже, председатель, что это ты за мной милицию посылаешь, словно я преступник какой…

— Звала тебя добром, — ответила Донка, решившая быть краткой и терпеливой, — только ты не пожелал явиться. Пьешь, безобразничаешь у нас под окнами. А ведь сельсовет — не корчма!

Мужчина посмотрел на нее искоса, зло.

— Я имею право требовать! Неделя должна вернуться ко мне. Я ей муж.

— Что ты муж, это верно, — согласилась Донка. — Только это не означает, что ты можешь по жене кочергой прохаживаться?..

Он нахмурился, раскричался:

— Это мое дело!.. Нечего лить слезы над чужой могилой!..

— А, почему бы и не поплакать, — отрезала председатель. Она прищурила глаза, шрам на щеке — напоминание о нелегкой батрацкой доле — побагровел. — В нашем селе драки запрещены. Того, кто поднимает руку на другого, будем штрафовать.

Она уничтожающе взглянула на кузнеца. Тот заерзал на стуле, слово «штрафовать» испугало его, и он заговорил другим тоном:

— Тц-тц, — защелкал он языком, — кто говорит, что я ее бил… Врут, все врут, а больше всех Неделя. Лентяйка она, оттого и сбежала… Тут ей легче…

— Она не лентяйка. Я сама женщина, и в этих вещах разбираюсь.

Председатель спокойно нажала кнопку звонка. Вошла тетка Неделя, которая все это время, притаившись за дверью, прислушивалась к разговору. Она была бледна, глаза ее холодно блестели. Переступив порог, она подошла к столу и встала спиной к мужу.

— Я позвала тебя, — начала Донка, — по просьбе твоего мужа. Он настаивает, чтобы ты вернулась домой… По-моему, это правильно, Неделя. При условии, конечно, что он торжественно пообещает тебя уважать.

Донка замолчала, задумчиво барабаня пальцами по столу. — Решай сама, — добавила она через несколько секунд. — Как решишь, так и будет.

— Не стану я возвращаться, — прошамкала тетка Неделя щербатым ртом, — останусь в сельсовете. Здесь никто меня не изводит, никто не бьет. Не верю я ему, сколько раз уже зарекался… Не пойду.

Она повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Председатель пожала плечами:

— Сам слышал, что она сказала. Я не могу ей приказывать. Она — свободная женщина, закон на ее стороне…

Мужчина встал, взбешенный, потный, сипло бормоча ругательства. Он поднял кулак и пригрозил, что подкараулит Неделю ночью, прибьет до смерти и только тогда спокойно ляжет в могилу.

— Но, но, — председатель приподнялась, схватила его за плечо своей крепкой рукой, всмотрелась в его расширенные глаза — в них вспыхивали синие огоньки ярости.

Он вырвался и закричал:

— Держи ее при себе! Пусть она тебя обворует, пусть унесет все, что у тебя есть!..

— А я не боюсь. Головой ручаюсь, что Неделя ни крохи не унесет из совета.

Она произнесла эти слова громко, ясно, как заклинание, потому что не сомневалась, что Неделя находится близко и слышит ее.

Через несколько дней Неделя вошла в кабинет председателя и шепотом, беспокойно моргая, заговорила:

— Ходила я тут за водой и слышу, у колонки две бабы про тебя судачат, товарищ председатель. «Дона, — говорят, — больно зарвалась, только так не пойдет… Теперь камни для моста таскай. С таким председателем дома и носка не свяжешь…» Я схоронилась, чтобы они меня не увидали, но они перешли на другое.

Тетка Неделя взглянула на председателя, и ту передернуло от ее преданного, влюбленного и нечистого взгляда. А Неделя доверительно зашептала:

— Я твоего добра ввек не забуду. Ты для меня, что мать родная. Все буду делать, что прикажешь… Буду подслушивать, вынюхивать, как собака.

Донка встревоженно подняла голову. Она прекрасно понимала, что не может угодить всему селу. Есть люди, недовольные, сплетничающие за ее спиной, потому что не всем по нутру обжигать кирпичи не для своего дома, а для клуба. Одно слово — и она будет знать все сельские тайны. Узнает, кто ее любит и кто ненавидит; кому можно доверять, а кому нет. Неделя и по ночам станет подслушивать, будет верна, словом не обмолвится об их договоре, хоть кожу с нее сдери… Донка посмотрела на свою подопечную, встретила ее выжидающий настороженный взгляд и произнесла:

— Если ты еще хоть раз об этом заикнешься, выгоню. Доносчицы мне в совете не нужны. Так и знай! И выбрось эту гадость из головы!

Она выразительно постучала себя по лбу, негодующая, огорченная. Тетка Неделя угасла, сникла. Несколько дней кряду она молчала, поджав губы, по комнатам двигалась бесшумно, незаметно. Казалось, это совсем другой человек, как месяц, показывающий людям только одну сторону. Донка делала вид, что не замечает ее застывшее лицо, но втайне наблюдала за ней и думала: «Ишь ты, задело за живое… Ну, ничего, на пользу пойдет… Значит, есть у нее сердце, не пропащий она человек…»

Ежедневно, с самого рассвета, Донка с головой окуналась в работу — шум, толкотня, нескончаемая вереница людей. Здание совета наполнялось голосами и гудело, как колокол. Весна была не за горами, и люди торопились закончить зимние дела, брали разрешение на строительство новых домов, громко галдели в промерзшем коридоре. Вечерами — заседания в прокуренной комнате, днем — объезд сел на двуколке совета. Возвращалась она уставшая, промокшая — густые кусты, растущие по обочинам узкой проселочной дороги хлестали и лошадь, и ездока влажными ветвями… В сельсовете ее ждала молчаливая тетка Неделя. Опустив глаза, с потемневшим лицом она лила из кувшина воду ей на руки. Неделя снова ночевала в совете, отвечала на телефонные звонки, но делала все с подавленным видом, разговаривала угасшим голосом.

Председатель часто ездила в город, сложные сельские дела не терпели проволочек. Скоро на людей обрушатся весенние работы. Самым лучшим советником был для нее секретарь окружного комитета партии. Однажды она поведала ему короткую печальную историю тетки Недели. Секретарь с участием выслушал ее и, помолчав, задумчиво произнес:

— Это — особый случай. Если ты окажешь ей доверие, если она почувствует, что ты разглядела в ней человека, она за тобой хоть в огонь пойдет… Ты приютила ее, устроила на работу. Теперь ты должна воспитать в ней и новое сознание.

Прошло несколько дней. Как-то тетка Неделя вошла в кабинет председателя с охапкой дров. Первый весенний дождь вымочил ей плечи, мутная капля текла по носу. Женщина свалила у печки дрова, отряхнулась и стала ждать новых распоряжений, замкнутая, угрюмая.

Донка отодвинула в сторону папку и улыбнулась — в отличии от большинства людей улыбка ее не красила.

— Сядь, Неделя. Хочу поговорить с глазу на глаз… Как женщина с женщиной…

Тетка Неделя села на стул, скрестила руки на коленях, вытянула шею. Председатель окинула ее быстрым проницательным взглядом и сказала:

— При сельсовете есть кружок для служащих. Лектор все объясняет, — как учитель детям, рассказывает, что происходит в мире… В Африке, в Советском Союзе… Не очень-то мне приятно вечерами после занятий одной возвращаться домой… Вот я и подумала, не лучше ли и тебе заниматься с нами, а после занятий мы с тобой вместе будем ночевать в совете. И поговорим об услышанном, и подежурим… Вдвоем и легче, и веселее…

Тетка Неделя промолчала.

Во время следующих занятий она вошла в комнату, бесшумно подложила дров в печку, выпрямилась, заложив руки за спину. Постояла, послушала, потом вышла. Через месяц она сидела вечером рядом с Донкой и старательно выводила негнущимися пальцами услышанные на лекции незнакомые слова. Они допоздна не спали, вместе ужинали, макая хлеб в соль, смешанную с молотыми травами. Весенний ветер сотрясал тонкую дверь совета, будил гусей на соседнем дворе, и те подолгу тревожно гоготали. Тетка Неделя всячески старалась выказать председателю свою привязанность — то принесет воды попить, то даст печенья — раскрошившегося, сухого. И с умилением смотрит, как ее любимица жует. Она заботливо прикрывала одеялом ее уставшие ноги. Донка принимала эти искренние знаки внимания, и хотя у нее веки смыкались ото сна, заставляла себя возвращаться к прослушанной лекции.

Сначала тетка Неделя проявляла усердие, но постепенно наука надоела ей, она рассеяно слушала председателя, хитрила, старалась перевести разговор на другую тему. Но она никогда не заговаривала о деревенских сплетнях. Сверкая своими зеленоватыми глазами, она, как голодная кошка, добивалась расположения и любви своей покровительницы.

Трудно давалась тетке Неделе наука, зато ее руки работали без устали, не хитрили, не искали покоя. Тетка Неделя привела в порядок все комнаты в совете, и они светились чистотой, вскопала палисадник, засадила его пестрыми, милыми ее крестьянскому сердцу цветочками. Она была проворна, ступала легко, ни минуты не сидела без работы. Когда работали на карьере, она без устали таскала камни, ругалась с шоферами, если те не подавали во время грузовики, ревностно следила за женщинами, брала на заметку тех, кто не являлся на работу, не забывала их отчитать. Однажды тетка Неделя нашла в карьере сафьяновый кошелек с десятью левами. Банкнота была старательно сложена в несколько раз. Тетка Неделя подняла его незаметно, осмотрелась по сторонам. Весь день она ходила задумчивая, сосредоточенная, а под вечером услышала, как одна из женщины жаловалась и ругала Донку за то, что из-за нее в этом проклятом карьере потеряла последнюю десятку — она собиралась купить в лавке пряжу. Тетка Неделя сделала вид, будто ничего не слышит, и поспешила в сельсовет. Дождавшись, когда они с Донкой остались вдвоем, она отдала ей кошелек и рассказала, где его нашла. С волнением наблюдала она за тем, какое впечатление произведет ее поступок на председателя — а у Донки лицо вспыхнуло, озарилось торжествующей радостью! Она встала, обняла тетку Неделю за сухие плечи и произнесла тихо, но веско:

— Я знала, Неделя, что из тебя получится человек.

Потом она велела ударить в барабан и сообщить всему селу, что тетка Неделя нашла кошелек с десятью левами — пусть владелец явится в сельсовет и получит его… А к Первому мая на глазах у всего села тетку Неделю наградили пестрым платком и денежной премией. Она сидела через три стула от председателя, с ней чокались товарищи, приехавшие из города. Один из них, красивый русоволосый мужчина, спросил у нее:

— Ну как, тетя Неделя, дела в кружке?

Ее так растрогал этот вопрос, что рюмка задрожала у нее в руке. Она старалась не пить много, даже ела медленно, маленькими кусочками — она, такая лакомка, любящая вкусно поесть. Ее увядшее лицо посветлело, она улыбнулась, прикрывая рот рукой, чтобы не были видны выбитые мужем зубы… Ей захотелось сплясать хоро, но она сдержалась и встала рядом с вдовами. Но и среди них она выделялась своим ярким платком и какой-то новой горделивой осанкой. Женщины радушно встретили ее, стали расхваливать платок, и смотрели на нее с таким нескрываемым жадным любопытством, словно впервые видели ее. А когда пошла плясать председатель, она и ее увлекла за собой в веселый хоровод. Когда Неделя вернулась, счастливая, запыхавшаяся, женщины окружили ее, одобрительно закивали головами — им понравилось, как она пляшет. Русоволосый мужчина, оказавшийся секретарем окружного комитета партии, рассказал ей небольшую веселую историю. Тетка Неделя стояла посреди поляны, ошеломленная, тронутая этим доверием и благодарно кланялась, словно была виновницей торжества, и все эти люди пришли специально для того, чтобы увидеть ее и поздравить.

Спокойно потекли погожие весенние дни. Окрестные горы покрылись молодой зеленью, она покрыла белые камни, и они только кое-где вспыхивали яркими слюдяными огоньками. Утренняя синеватая дымка окутывала горные поляны, раскинувшиеся на крутых склонах. По вечерам над ними клубились лиловатые облака, накрапывал мелкий, позолоченный заходящим солнцем, дождик, потом на село опускалась ночь. В эту весну в лесах на горных склонах поселилось много соловьев, но намаявшаяся за день тетка Неделя не слышала их. Спала она в сельсовете, в своем маленьком домике бывала редко.

Однажды утром Неделя вошла в свой двор — уже несколько дней она не была дома. Во дворике царила весна, порхали желтые бабочки, глухо ворковали голуби. Тетка Неделя вернулась с карьера, у нее гудели пятки от долгой ходьбы, к тому же она камнем больно прищемила палец — три дня она ворочала глыбы. Она поднялась на крыльцо, и на нее пахнуло затхлой плесенью. Она хотела было отвязать веревку, заменяющую ей замок, но застыла в изумлении — веревка была отвязана и валялась на земле. Тетка Неделя помедлила, потом толкнула дверь и оказалась в низких сенях с потемневшими от влаги стенами. На пороге своей комнатки она замерла. У раскрытого сундука на корточках сидел ее муж. По тому как он живо обернулся и оскалил в злорадной улыбке белые зубы, она поняла, что он трезв. Они молча уставились друг на друга — изумленная тетка Неделя силилась понять, что он ищет в ее сундуке, какую задумал новую подлость. Она посмотрела на его руки, и пошатнувшись, схватилась за кровать.

— Держись, Неделя, держись, а то упадешь, — он закивал головой. — Теперь все село узнает, кто пьянствует, крадет и безобразничает.

Он развернул то, что держал в руках — это была вязаная синяя женская кофта.

— Это чья? Донкина, а?

Тетка Неделя охнула, съежилась, как ошпаренный лист, у нее подкосились ноги.

— Говори! — наседал на ее муж, тряся кофтой. — Краденая? А?

— Оставь, Ганчо, не говори такое… — простонала тетка Неделя.

— А, опять я стал для тебя Ганчо… Буду говорить, ты мне рот не заткнешь… Говори — краденая?

Тетка Неделя сидела, бессильно опустив руки, постаревшая, с широко открытыми от боли глазами. Она обвела взглядом комнату, лихорадочно, бесшумно осмотрела углы — нет ли полена или мотыги… чтобы огреть этого дьявола…

— Не стану марать о тебя руки, — процедил муж, — возьму и отнесу это председателю… Посмотрим, скажет ли она теперь: «Головой ручаюсь за Неделю…»

Тетя Неделя смотрела на мужа, и у нее мелко тряслась голова, на спине выступил холодный пот, нос пожелтел. Разве станут ее терпеть в совете после такого позора? А главное, председатель перед всем селом поручилась за нее, все сделала, чтобы ее спасти, читала ей книги, сидела с ней за одним столом…

— Я возьму это, — сказал Ганчо, — узнаю, как попала к тебе в сундук эта кофта… Спрошу у председательши.

Бормоча еще что-то себе под нос, он засунул кофту за пазуху. Даже торжествующая улыбка была у этого болезненного, жалкого человечка с хилым телом какой-то жалкой, вымученной… Стоя с видом победителя, он произнес:

— Если к утру не вернешься, пойду в сельсовет. Пусть узнают, кто ты и что…

Тетка Неделя приподнялась, она готова была растерзать этого человека, держащего в своих пьяных руках ее жизнь, честь и обретенную любовь. Она шагнула вперед, но страх перед мужем, владевший ею годами, пересилил. Она покорно склонила голову и прошептала дрожащими губами:

— Раз ты велишь, приду… Почему бы и не прийти…

Ганчо замотал головой, чувствуя, что одержал победу, что его упрямая жена, сделавшая его всеобщим посмешищем, снова будет в его руках. Он вышел, унося доказательство ее вины. Тетка Неделя присела на кровать возле раскрытого сундука, скрестила руки на груди и вперила взгляд в пустоту — впереди ее тоже ожидала пустота.

Председатель вернулась из города после полудня, разбитая, уставшая после длинного совещания и долгой дороги. Она вошла в прохладный кабинет, села и окликнула Неделю. Никто не ответил… Она занялась работой, а когда подняла голову, увидела ее стоящей в дверях.

Тетка Неделя смотрела в землю, в ногах у нее лежала большая старая торба. Донка удивленно подняла брови:

— Ты что, уходишь?

И тут она поняла, что ничего не станет делать для того, чтобы задержать ее. Неделя — свободная женщина, раз ее тянет домой, пусть идет. Но тетка Неделя стояла все такая же молчаливая, в новом платке, с запавшими мертвыми глазами. Донка с беспокойством вгляделась ей в лицо…

— Что случилось?.. Уж не приходил ли Ганчо?

Тетка Неделя утвердительно кивнула, пошевелила побелевшими губами, чтобы сказать что-то, но, видимо, у нее не хватило сил. Председатель насторожилась.

— Он бил тебя?

Тетка Неделя отрицательно покачала головой, открыла было рот, но только всхлипнула. Председатель испугалась, и, предчувствуя неладное, выпрямилась и спросила:

— Говори, что произошло… я должна знать, Неделя…

Тогда, не поднимая глаз, тетка Неделя рассказала, как увидела на веревке эту синюю кофту, как взяла ее, потому что была гола-голешенька… Это случилось давно, еще в первые дни. Все хотела вернуть кофту, но боялась… — Срывающимся голосом она начала рассказывать о появлении Ганчо, но вдруг осеклась. Лицо председателя побагровело, глаза сверкали, губы дрожали.

— Значит, вот оно что, — сказала она таким ледяным голосом, что тетка Неделя похолодела, — ты и меня готова обобрать… Может, ты завтра и из совета что-нибудь стащишь… А?

Тетка Неделя сжалась, хотела было повторить, что это произошло в самом начале, но Донка продолжала всем тем же клокочущим незнакомым тетке Неделе голосом:

— Говорили мне: «не бери ее, обворует». Так нет! Решила человека из нее сделать… Нового человека — честного, преданного!

Она остановилась, поперхнувшись, и посмотрела на Неделю таким гневным, уничтожающим и разочарованным взглядом, что та не выдержала, схватила торбу и пробормотала еле слышно:

— Я пойду, председатель…

Донка вскипела еще больше.

— Иди, зачем мне такая… возьму другую, честную женщину!

Тетка Неделя постояла несколько секунд в дверях — жалкая, потерянная, униженная, как нищая, хотела было что-то сказать, хотя бы попрощаться, но промолчала и вышла, по привычке тихонько прикрыв за собой дверь.

Донка подошла к окну. Тетка Неделя шла по палисаднику, который сама когда-то вскопала и засадила цветами. Она ступала медленно, углубившись в свои мысли. Ее плечи, плечи старухи, безвольно опустились. Донка стояла, глядя на тетку Неделю, возвращавшуюся к своему горю, чтобы поливать его слезами и ракией. Затем она распахнула окно и грубо крикнула:

— Неделя… Неделя, возвращайся!

Тетка Неделя обернулась, остановилась посреди тропинки, ошеломленная, выжидающая, смущенная.

— Иди сюда! — все так же хрипло, настойчиво кричала Донка, хотя слезы застилали ей глаза. — Поживее шагай… Чего на меня уставилась, будь ты неладна…

Тетка Неделя заторопилась к совету, шагая неверными, нетерпеливыми шагами спасенного человека, а лицо ее, устремленное на председателя, сияло, озаренное горячей надеждой.