Глядя на алый свет, который льется из-за пиков гор, окружающих огромное здание академии, и моя душа запела. Природная мощь не может оставить равнодушным никого. Я не жалела, что добралась сюда, несмотря на всю усталость. Этот вид смирял меня с тем обстоятельством, что разговор совершенно точно будет непростым, хотя я и не обладала Бэллиной способностью к провиденью.

– Я уже наслышан об истории, как ты получила новый оттенок, но, не хотела бы ты мне рассказать об этом сама? – спросил Ручеек, продолжая начатый еще в жилом крыле разговор.

– Где же твоя привычная холодность и отстраненность, почему именно сейчас ты озаботился моим здоровьем? Эта история уже повторяется, нечто похожее я говорила и Бэлле, которая намеренно меня отталкивала, а, затем, снова объявилась, предполагая, что можно проигнорировать ту стену, которая была построена и не моими руками.

– На Бэллу твоего милосердия хватило, а моя персона его уже недостойна… – тихо проговорил Ручеек абсолютно без напора.

Наверное, если бы это было возмущение или протест, то я бы сказала все, что держала так долго в себе, как сделала это с Сириллом, здесь же, так поступить не получалось. Этот тихий голос, который закрадывался тебе под кожу, это здравомыслие и участие, Ручеек как будто бы все знал и понимал, все видел и чувствовал вместе со мной.

– Что-то похожее мне сказал Сирилл… – пробубнила я, а, вернувшись к разговору, спросила, теперь уже я искала ответ в его прозрачных глазах. – Так, почему именно сейчас, когда стало поздно?

– Считаешь, уже поздно? – подойдя ближе, спросил он и взял мои руки в свои. От этого движения краешек рукава приподнялся, продемонстрировав серебряный узор. Я осеклась, выдернула руки и прижала ладонь к губам, чтобы не позволить им трепетать от накатившей предательской слезливости.

– Ты уже встретил свою истинную любовь, что я еще могу считать?

Ни отрицания, ни стыда, ни оправданий: ничего, лишь всепоглощающее принятие и набившее оскомину безмятежность.

– Ты даже не представляешь, насколь… – было уже произнесла я.

– Насколько что, Саша, – в его взгляде я терялась, – больно?

Я кивнула, по щеке скатилась жалкая слезинка. Ручеек подхватил ее неожиданно теплым пальцем, капелька поднялась в воздух и засияла красным отблеском рассветного солнца, ни слеза, а кровь.

– Я думал, ты уже знаешь… я залечу твои раны, когда придет время… видно рано, а я снова поторопился… – прошептал он и развеял мою хрустально-алую слезинку.

Боги, как же он меня злил! Со всего размаху я саданула кулаком по его груди, вымещая свою боль на этом куске льда. Ручеек даже не дернулся и принял весь удар. Чувствовал, что виноват? Или моя боль слишком мала, чтобы заставить его сделать хоть что-то понятное!

Его руки сомкнулись за моей спиной, заставляя прижаться к нему щекой. Я не позволила себе обнять его в ответ, это было бы не честно по отношению к Заку. Но и высвободиться не попыталась, я так была не права, позволяя все это…

– Не переживай, огонек! Не плутай в своих чувствах. Я слышал, тебе нравиться Зак, я хорошо это расслышал тогда! Его сердце имеет глубину и чистоту океана. В этот раз, твой выбор меня радует, не то что малец-землянник. – проговорил Ручеек.

Я испуганно замерла в его руках. И вторая слеза проявилась на свет, печально скатившись, она впиталась на такое яркое совершенно не к месту надетое альвийское мужское платье.

Так, Ручейку было известно о моей любви к Сириллу? Почему? А что это сейчас он такое сказал, он одобрил Зака? А еще секунду назад говорил о том, что залечит все мои раны, но для этого слишком рано! Какая-то бессмыслица, разве нет?

Наверное, я никогда не постигну Ручейка, слишком путанно…

– Мне много лет, даже слишком много и, осмелюсь предположить, что я сложен для понимания, но ты поймешь. Я в этом не сомневаюсь, и ты не сомневайся… Придет тот час, когда ты увидишь истинное дно, песчаное, простое, без всякой двойственности. Все станет прозрачно и ясно! Ты удивишься от этой простоты! Да, воистину, будет удивительно! И когда это время настанет, пообещай мне, что ты придешь ко мне не со слезами, а с улыбкой…

– Бездна, я тебя не понимаю! – вырвалось меня вместе со всхлипом.

– Ничего… такое случается! Просто помни, где я! – проговорил Ручеек и стал нежно гладить меня по голове. – Я подожду, время – вечно.

Когда солнце уже встало и приобрело свой привычный цвет расплавленного золота, Ручеек выпустил меня из объятий и сказал:

– Иди, Зак Ульгрен устал ждать тебя, огонек.

Зак Ульгрен не просто меня ждал, он был совсем недалеко! Он стал свидетелем моего недостойного поведения! Как же я перед ним виновата! Зак приблизился, я зажмурилась, ведь думала, что он будет зол или хотя бы расстроен, но в его взгляде я не увидела ничего подобного.

Я была перед ним виновата.

– Извини, Зак! Я вела себя неправильно! – смотря прямо ему в глаза, сказала я.

Зак улыбнулся мне, но свое внимание он сосредоточил на Ручейке. Они смотрели друг другу в глаза, и не противоборство происходило между ними, а немой диалог, не словами, а чувствами, взглядами… Они явно друг друга понимали, в отличии от меня.

Что их заставило сойтись взорами? Я? Или я слишком о себе высокого мнения? Однако, некое соглашение, смысл которого от меня ускользнул, или даже перемирие было достигнуто, контакт разорван.

– Тебе не за что извинятся, – произнес Зак и предложил. – Пойдем?

Консенсус между ними реализован, и, забегая вперед, могу сразу сказать, что Зак не произнес ни одного плохого слова о Ручейке, и дальше они добротно сотрудничали на играх, как напарники. Больше не было никакого холода от Ручейка в мою сторону, а лишь участие и забота.

Я не чувствовала себя застрявшей между двух огней, я осталась верна своему выбору, однако, ощущение недосказанности, ощущение, что все развернется так, как я и предполагать не могу, осталось и сидело во мне еще очень и очень долго. А тогда, да, все было принято и понято.

Я тихонечко кивнула и прошмыгнула к Ульгрену. Он поторопился увести меня с башни, но я все равно обернулась, обернулась посмотреть на Ручейка. Рожденный альвами застыл в безвременье, величественно глядя на утром рожденный горный пейзаж. Да, он был недосягаем, совсем далеким, а я была слишком глупа и отчаянно самонадеянна…

– Поспи хоть не много, а то не сможешь и артефакт пламени сотворить… – стоя у моей двери, проговорил Зак. Он счастливо улыбался.

– Не может быть такого простого задания на этих бездновых играх, – проворчала я по инерции, цепляясь за ту тему, которая была мне понятна. В любви – я полная неумеха, уже давно понятно, что мне ничего не понятно. Это не пламенем швырять в личинку формикарского песочного льва. Это иная наука, к которой у меня нет расположенности, совсем!

Зак мягко рассмеялся, сыронизировав:

– Это точно, ректор не допустит легкости…

– Скажи, ты совсем не обижаешься на меня? – спросила я.

– Какая ты еще маленькая, это ты на себя обижаешься, мучаешься, изводишься! А я просто хочу быть с тобой! – он обнял меня почти так же, как до этого меня обнимал Ручеек. Однако, в его руках было горячо, и здесь я уже позволила себе вцепиться в его форменный костюм и держать крепко, до белых пальцев, из-за придуманной мозгом мнимой опасности, что Зак превратиться в пепел. – Не переживай, Я и Ручеек поняли друг друга. Все останется как раньше, если ты этого хочешь.

– Хочу… – не сомневаясь, ответила я.

– Вот, и отлично, иди поспи! Перед состязанием у тебя есть часа три на отдых, потрать это время с умом, а не с сердцем, а лучше со сном! Поняла? – выпуская меня из рук, произнес он и даже подтолкнул меня в сторону двери, но мне было так страшно его отпускать, что я не могла выпустить ткань из сжатых пальцев.

– Еще немного, и я зайду к тебе в комнату, это раз, тем более вот-вот кто-то из твоих соседей откроет дверь и станет свидетелем наших отношений, это два! Я-то не беспокоюсь, но тебе не понравятся их кривотолки, это три…

Раздался звук замка от двери напротив. Один оборот…

– Нет-нет, – я помотала головой и бодренько выпустила Зака, прячась в свою комнату.

– Доброе утро, ответственный Ульгрен! – услышала я чей-то голос, когда моя дверь закрывалась.

Боги, разве это я имела ввиду, когда желала услышать мелодию своего сердца? А сейчас? Сейчас я ее слышу, эту мелодию?

Да, это мелодия двухголосная, не стану отрицать, но сердцу не слушается моих приказов, зато я отчетливо слышу, что в этой мелодии преобладает пламенный ритм, ибо другой – слишком таинственный, слишком далекий, слишком неуловимый. Много сликшом!

Нет у меня времени слушать музыку, все так, как должно быть, а мне следует собраться, ведь до конца игр осталось совсем не много. Этот объединенный этап слишком разрозненный, чтобы затеять провокацию, и я не ждала на нем подвоха, а подвох случился не такого масштаба, какой я ожидала на финале, но тоже очень и очень неприятный.