Алина

Анна решила вернуться. Об этом я узнала утром, и, как ни странно, у меня отлегло от сердца. Наверное, я должна была злиться и ревновать, но во мне не осталось таких чувств. Почему-то я знала, что все сделала правильно, а когда я смотрела в счастливые глаза Мирона, все остальное отступало на задний план. Да и стоило ли мне переживать, если я сама решила уехать? Так тоже будет правильно. По крайней мере, я искренне в это верила.

Мы собрались выдвигаться в Талминбург сразу после завтрака, после того, как Анна попрощалась с матерью-настоятельницей. Я видела, как они обнялись, как та что-то сердечно сказала ей. Я старалась не думать о том, что мать-настоятельница думает обо мне. Приняла бы она такую, как я?

Поэтому отвернулась и стала рассматривать ухоженные газоны и дорожки. Сестры заботились о чистоте и об уходе за цветами сами, и сейчас огромные, высоченные розы всех оттенков, цветы, названий которых я даже не знала, благоухали, источая сладкий аромат лета. Над ними кружили пушистые шмели и пчелы, жужжали осы, порхали бабочки.

Снежана с Мироном стояли рядом и выглядели как лучшие друзья. Сейчас с трудом верилось, что этот ребенок мог бросать в мою дочь комья грязи и злые слова. Но здесь инициатором, скорее всего, был Матвей. В дуэте близнецов он был главным, а еще он был более резким, кусачим. Каким бывает ребенок, который много держит в себе.

– Доброго дня, Алина.

Голос за моей спиной раздался так неожиданно, что я вздрогнула. Обернулась и увидела стоящую рядом со мной мать-настоятельницу, о которой думала не далее как несколько минут назад.

– Добрый день, матушка.

– Благодарю тебя за то, что приехала. За твое неравнодушие. За то, что ты сделала для этой женщины и для ее семьи.

Мне бы улыбнуться, но на глаза навернулись слезы. Я проглотила их, не позволив вырваться наружу.

– Я не могла иначе.

– Могла, конечно могла. Немногие так поступили бы на твоем месте. – На лице женщины светилось такое спокойствие, такое умиротворение, что даже морщинки на коже словно разглаживались, а сама она казалась будто существом без возраста, по нелепой случайности запертым в человеческом теле. – Но ты сделала свой выбор, и тебе за него воздастся.

– Я не ради воздаяния делала, – возразила я.

Мать-настоятельница неожиданно улыбнулась:

– Разумеется, нет. Но у тебя все будет хорошо, Алина. Душа у тебя светлая и чистая. Высший тебя не оставит.

Она коснулась моей руки натруженными, узловатыми пальцами, а после развернулась и направилась по дорожке к главному корпусу. Ко мне же подошла Анна, от которой теперь Мирон не отходил ни на шаг.

– Мы готовы ехать, – сказала она.

Я кивнула.

Когда мы садились в экипаж, мне казалось, что ехать в нем с Анной будет неловко, но неловкость неожиданно возникла не между нами. Анна будто избегала смотреть на Евгения, а тот, как ни старался поступать так же, постоянно скользил взглядом по ней. Разбавляли обстановку дети, они льнули к окнам, постоянно норовили высунуться из кареты (что на такой скорости было строжайше запрещено).

Анна одергивала Мирона, я – Снежану, и это немного разбавляло повисшую между этими двумя напряженную тишину и попытки избегать друг друга даже взглядом.

Я и рада была бы задуматься, что между ними происходит, но понимала, что лучше не надо. В чужие отношения лезть, какими бы они ни были – хуже некуда, особенно если тебя об этом не просят.

Хотя сейчас я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме как проигрывать в голове наш последний с Богданом разговор. Я не думала, что уеду прямо сегодня, хотя… почему бы и нет. Заберу Снежану сразу после обеда, доберусь до отца и брата с сестрой, познакомлю их, мы поговорим, а завтра – в путь. До границы с Оттавией здесь недалеко, особенно если по воде. Чем быстрее я уеду, тем будет лучше. Для всех.

Грудь сдавило так неожиданно, а потом так резко пронзило болью и жаром, что я дернулась, вжимая ладонь в ребра, и замерла. Подняла глаза: сидевшая напротив меня Анна выглядела белой, как полотно.

Что происходит?

Сердце снова дернуло, еще и еще. Еще сильнее – и перед глазами заклубилась черная пелена. Я судорожно рванула створку окошечка, которую совсем недавно закрыла, чтобы Снежана не шалила, вдохнула ворвавшийся вместе с ветром в карету воздух.

– Что происходит? – встревоженный голос Евгения вспорол тишину, повторяя мой незаданный вопрос.

– Не знаю. Просто стало дурно, – Анна все еще сидела белая, прикладывая руки к груди.

Я заморгала: темная пелена отступала, а вместе с ней возвращалась и возможность дышать, и мыслить здраво. Вот только мысли сейчас метались, как сумасшедшие: что произошло, почему нам с Анной стало плохо одновременно?

Ответ пришел раньше, чем я успела хотя бы что-то предположить. Евгений рывком вытащил из кармана артефакт, полыхающий красным.

– Разрыв? – бледнея еще сильнее, спросила Анна. – В Талминбурге?

Артефакты эти бестиары носили с собой, и в случае экстренных ситуаций они загорались разными цветами. Передавались они в первую очередь тем бестиарам, которые находились поблизости. Красный означал критический выброс силы Бездны, а, следовательно…

– Вам туда нельзя, – мгновенно произнес Егвений. – Разрыв в городе или поблизости…

– Мне туда нужно! – закричала Анна. – У меня там второй ребенок! Высший! Я же даже не сказала ему, что люблю…

– Там Богдан, – я сама поразилась тому, как спокойно и уверенно прозвучал мой голос. – Рядом с ним в безопасности и Матвей, и весь город. Но, Евгений, Анна права. Я не останусь где бы то ни было, не зная, что произошло. Мы едем с вами.

– Подумайте хотя бы о детях! Вы обе! – прорычал бестиар.

– У нас нет времени останавливаться даже потому, что ты там нужен! – Анна сверкнула глазами.

Это аргумент сработал. Евгений, собиравшийся возражать, осекся. Сверкнул на Анну глазами в ответ, потом повернулся ко мне.

– Делаете только то, что я скажу. Если я скажу: оставаться в карете, вы остаетесь, если скажу бежать – бежите. Это понятно?

Я молча кивнула. Анна предпочла сообщить:

– Как скажете, кавальер. – В ее голосе звучало явное раздражение, но мне сейчас было не до него.

– Мама, мама, а разрыв очень страшный? – Снежана вцепилась мне в локоть.

– А правда, что оттуда лезут всякие чудища? – Это уже был Мирон, обращавшийся прямо к Евгению.

– Мы не допустим, чтобы случилось что-то плохое, – коротко произнес он.

И, хотя сама я остановила панику Анны словами про Богдана, до самой границы с городом сидела как на иголках. Потому что даже приблизительно не представляла, что происходит. Не понимала, что происходит со мной: даже во время разрыва, который привел к расколу Лазовии надвое, мне не случалось чувствовать боль в груди. От этого становилось страшно – если вспомнить, что произошло тогда, сколько людей и бестиаров погибло, то какой же силы этот разрыв?

Едва забрезжили подъезды к Талминбургу, я сделала то, что сама запрещала детям, приподнялась и высунулась в открытое окно, чтобы рассмотреть хотя бы что-то. Но никаких тварей Бездны и разорванного пространства не увидела. Увидела только черный столп, казалось, идущий из самого сердца города и пронзающий небо насквозь. На фоне яркого солнечного дня этот черный исполин смотрелся особенно чужеродным и пугающим.

– Что это? – спросила я Евгения, который открыл окно с другой стороны.

– Не представляю, – хмуро ответил бестиар. – Я такое вижу впервые. Но, что бы это ни было, оно произошло во дворце.

– Во дворце?! – ахнула Анна. Оттолкнув меня, она высунулась в окно, а потом вскрикнула и начала оседать.

Евгений едва успел подхватить ее на руки.

В городе творилось нечто невообразимое, едва мы въехали, а точнее, влетели – даже если принимать во внимание снижение скорости, повсюду была суета, крики. Даже городовые не справлялись, не говоря уже о том, что на каждом углу мелькали стягивающиеся ко дворцу бестиары. Люди запрокидывали головы, указывали на черное копье, пронзавшее, казалось, и землю и небо.

Анна лежала в обмороке, Евгению приходилось ее поддерживать, а дети липли ко мне, причем перепуганный Мирон совершенно не стеснялся держать меня за руку и прижиматься: доверчиво и беззащитно. Бестиар только один раз снова высунулся из окна, чтобы сказать что-то одному из своих, а дальше нам расчистили путь.

Благодаря этому у дворца мы оказались гораздо быстрее, чем могли бы, вокруг собралась толпа. За кордоном городовых и перед ним: я даже не сразу поняла, что это высыпавшие отовсюду слуги и все, кто находился внутри.

Богдана среди них не было.

Стоило нашей карете остановиться, как к нам подбежал один из пятерки, его лицо было серым, хотя от давящей силы, исходящей от огромного столпа, всех шатало и тошнило. Даже Евгений побелел, шагая на подножку:

– Вы остаетесь в карете, – скомандовал он.

Помня о его просьбе, я подчинилась. Только приподнялась, чтобы поправить подушечку под головой так и не пришедшей в сознание Анны. В это же мгновение я осознала, что расшатывающая всех Бездна никак не влияет на меня. Мирон сидел немного зеленый, закрывая рот руками, а вот мы со Снежаной…

Я вгляделась в лицо дочери и поняла: с ней все хорошо. Так же, как и со мной. Разве что перепугана, но это понятно.

– Срочно заходим, – скомандовал Евгений подошедшему.

– Невозможно, – ответил тот.

Я подалась вперед и осознала, что не могу вспомнить его имя. От творящегося вокруг и рождающейся внутри пока еще непонятной тревоги в голове все перемешалось.

– Что значит – невозможно?

– Это Верховный.

– То есть как?! – Я не сразу осознала, что голос принадлежит мне, и что я нарушила обещание Евгению выполнять все его приказы. Поймала себя даже уже не на подножке, а напротив мужчины, лицом к лицу. К нам уже подбежали остальные из пятерки, и один из них пояснил:

– Что-то случилось с его силой.

– Безумие бестиара? – переспросил Евгений так, словно не верил сам себе.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы безумие проявлялось так? Никто не может подойти к этой комнате, все падают в обморок. Вениамин попытался, мы его еле вытащили.

Тот, кто сопровождал нас со Снежаной, и впрямь выглядел жутко. Темные круги под глазами, землистое лицо.

– И что теперь делать?

– Не представляю. С этим невозможно справиться. А еще с ним остался Матвей. Няня в истерике, гувернер сбежал, мы нигде не можем его найти. Или тоже лежит где-то в обмороке…

– Матвей? Матвей в одной комнате с ним? – переспросил Евгений. Его голос прозвучал надтреснуто.

Но громче всего прозвучал мой, заставивший замереть всю пятерку.

– Пустите меня к нему.