Алина

Нам и впрямь пришлось заночевать в монастыре: обратная дорога домой в ночи была бы очень изнурительной, особенно для детей, да и, мягко говоря, опасной.

Нам со Снежаной отвели отдельную келью, Мирона забрала к себе Анна, Евгению пришлось ночевать в карете. Благо, она была оснащена и согревающими артефактами, и в принципе на любом из диванчиков можно было неплохо разместиться для сна.

Дождь барабанил по стеклу, огонек свечи прыгал от забирающегося в щели ветра, и тени на стенах двигались, как в театре. Мы со Снежаной лежали на одной узенькой постели, в обнимку, дочь прижималась ко мне.

– Почему ты хочешь уехать, мама? – неожиданно спросила она.

Иногда мне казалось, что для своего возраста она задает не только опасные, но и слишком серьезные вопросы.

– Потому что теперь я свободна, и ты тоже. Мы можем начать новую жизнь.

– Без папы?

– У твоего папы, я имею в виду у настоящего, есть Мирон, Матвей и их мама.

– То есть мы ему не нужны?

– Нужны, но… – Я не представляла, как объяснить это такой маленькой девочке. Снежана же смотрела на меня и терпеливо ждала. – Мы не можем жить так, все вместе.

– Почему? С моим другим папой мы так жили.

Я посмотрела в потолок. Невысокий, каменный, он надвигался на меня и, казалось, вот-вот был готов упасть. Обрушиться всей своей тяжестью. Кто говорит, что им в монастырях легко, удивительные люди. Я вот не чувствовала особой легкости, да и спокойствия, о котором слышала не раз и не два. Возможно, потому что мне здесь не место.

Да, я была разменной монетой только в иллюзиях, созданных мною же с помощью магии, но… но я слишком много лгала. Бесконечно грешила. С Богданом – до свадьбы, и теперь, когда он был женат. Возможно, потому эти стены меня не принимали.

– Я не любила Михаила… того, кого называла твоим отцом. Когда-нибудь, когда ты станешь постарше, я тебе все объясню, просто сейчас это большее, что я могу сказать. Поэтому мне было все равно, что у него есть семья. Семья, которая достойна того, что с ними происходит.

И за такие мысли тоже. Только Высший может решать, кого наказывать за грехи, а кого нет, я же записала Катерину и ее дочерей в злодеек, и свои поступки списывала на то, что они это заслужили. Хотя на самом деле это решать не мне.

– Анна, Мирон и Матвей заслуживают того, чтобы быть счастливыми, как и… – Я не произнесла имя Богдан, потому что это было слишком больно. Слишком больно понимать, что они – семья, а я любовница, и так будет всегда. – Я не хочу, чтобы мы с тобой становились причиной их бед, понимаешь?

Снежана кивнула.

– Мирон и Матвей хорошие, – сказала она. – Я уже даже на них не злюсь.

– И не надо, Снежинка, – я обняла ее, прижала к себе.

Мой островок спокойствия. Моя любовь. Моя доченька.

Ради нее я жила и боролась все эти годы, ради нее справлюсь и теперь. Не хочу, чтобы на Снежане стояло клеймо дочери разлучницы.

Дочь заснула быстро, в отличие от меня, а вот я ворочалась. В тишине монастырских стен восприятие обострилось настолько, что я постоянно вздрагивала: от малейшего скрипа двери или тихих шагов за нею.

Когда поняла, что заснуть не удастся, я все-таки поднялась. Оделась, набросила на плечи оставленную монахинями шаль и направилась в часовню. Чтобы туда попасть, нужно было пройти длинным узким коридором, освещаемым лишь пламенем свечи, которую я несла на подставке. Выйти через заднюю дверь и быстро-быстро, закрывая пламя от хлещущего дождя, бежать по дорожке, между ухоженных газонов и цветника, в ночи лишенного всех красок.

Свеча все равно погасла: не от дождя, от ветра, но перед алтарем Высшего их горели десятки. Здесь, как и везде, в любом храме, стояла его статуя в полный рост, отлитая из того же металла, розера, из которого отливали хтианы.

Температура плавления у него была такая, что его порой называли рожденным в недрах. Не говоря уже о прочности: хтианы были способны разрубить литую чешую тварей Бездны. Возглавлял которых, по одной из версий писания, Низший.

Замерев перед статуей, я смотрела на возвышающегося надо мной святого: высокий, с волосами до плеч, спокойным, уверенным взглядом, он олицетворял собой воплощение защиты от Бездны, от всех напастей, ото всей боли и страхов. Я постояла недолго рядом, а после опустилась перед ним на колени.

– Сама я себе не советчик, – сказала, обращаясь к нему. – А сердце – тем более. Я слишком люблю Богдана, чтобы от него отказаться, и боюсь, что мне просто не хватит духа. На словах все просто: собралась, уехала. На деле же… мне кажется, что мне надо будет вырвать из груди сердце и оставить в Лазовии. Я знаю, что не вправе просить о помощи, поэтому прошу лишь о твердости. Помоги мне выдержать это, избавь от слабости, не позволь снова поддаться чувствам.

В тишине ответом мне был лишь хлесткий дождь, бьющий по стеклам. Да биение собственного сердца в груди.

Я поднялась и покинула часовню, вернулась обратно тем же путем, скорее на ощупь, потому что без свечи идти по узеньким темным коридорам было в разы сложнее. Снежана по-прежнему спала, свернувшись клубочком, и я, быстро раздевшись, нырнула к ней под одеяло.

Спокойствия мне разговор с Высшим так и не прибавил. Но может быть, в самом деле добавит твердости?

Богдан

Поначалу, узнав о том, что Алина снова исчезла, Богдан пришел в ярость. Первой мыслью была мысль о том, что она сбежала. Увезла его дочь, так и не закончив разговор между ними, так и не пожелав его слушать. К счастью, все достаточно быстро выяснилось: ему передали записку от Евгения, в которой тот достаточно лаконично все объяснил.

В том числе, почему он взял на себя ответственность отвезти Мирона к Анне для разговора. Как это ни странно, инициатором подобного стала Алина. Хотя, наверное, вовсе не странно. Богдан привык к тому, что с этой женщиной никогда не знаешь, что к чему, а еще к ее обостренному чувству справедливости.

И к тому, что если она что-то решила, отговорить ее невозможно.

Алина же тем временем решила, что она ему не нужна, что ей будет лучше одной (со Снежаной!) в другой стране. Сама мысль об этом заставляла сжимать зубы и кулаки, но если Богдан что-то и понял о ней, так это то, что силой здесь ничего не добьешься. Ни силой, ни приказами, только все усугубишь.

Но как ее отпустить? Как отпустить свою дочь?

Сначала он хотел поехать за ними следом, но потом осознал, что это вовсе ни к чему. Алина собиралась поговорить с Анной, вернется завтра – и можно будет все обсудить. Тем более что он решил зайти с другой стороны. Поэтому и встречался сегодня утром с митрополитом Северной Лазовии, который в расторжении брака с Анной ему категорически отказал.

– Разрывать святые союзы – грех, – произнес он. – С моего благословения никогда такого не будет.

– Даже если любви нет? – холодно поинтересовался Богдан, но тот остался непоколебим:

– Любовь в самой нашей сути, не в телах и не в голове. Союз ваш был благословлен Высшим, так в веках и останется.

– Даже если она выбрала служение Высшему?

– Даже если так.

Еще и посмотрел, как на несмышленого мальчишку, хотя Верховным здесь был он! После такого разговора Алине и Евгению повезло, что они уехали далеко. Очень повезло. Хотя Богдан сомневался, что до завтра остынет.

В последнее время его ярость тлела внутри опасной искрой, клубилась Бездной под сердцем. Хотя мальчишкой Богдан давно не был! Не был юнцом, которым приходится сдерживать свою силу намеренно, постоянно обращать на это внимание, чтобы не обрушилась она на других и не причинила им вреда.

Предполагая, что Алина с Евгением и детьми вернутся ближе к обеду, а то и после, первую половину дня он занял государственными делами и встречами с чиновниками. С большим трудом сумел сосредоточиться, но когда они не приехали и к полудню, и к двум, снова почувствовал надвигающуюся ярость.

Да что они себе позволяют! Ладно Алина! Она всегда была дерзкой, непокорной. Но Евгений! Он же военный. Друг. Тот, кому он доверял, как самому себе. Он просто обязан был поставить его в известность!

К трем к нему постучал секретарь, доложил, что приходил гувернер сыновей. С его слов, Матвей отказывался есть и вообще вел себя невыносимо, и Богдан пообещал, что разберется сам. Попросил сделать себе крепкий кофе, наскоро выпил, почти не почувствовав вкуса.

И направился в детскую.

Там и впрямь царил беспорядок: повсюду валялись игрушки, тетрадки, писчие принадлежности. На столе остывал или уже остыл суп, булочки и горячее. Матвей же сидел на шкафу – забрался туда, очевидно, с комода, поставив на него стул, а потом столкнув его на пол, показывая язык перепуганным няне и гувернеру. Заметив Богдана, те испугались еще больше.

– Он только есть отказывался и хулиганил, – попытался объясниться гувернер. – Кавальер, мы на минуту отвернулись…

– Вон. Оба!

Богдан никогда не позволял себе таких разговоров с теми, кто на него работал, но сейчас, видимо, это стало последней каплей.

– Спускайся, – произнес он сыну, сжимая и разжимая пальцы. Бездна клубилась внутри, покалывая ладони, предплечья, обжигая грудь.

– Нет! – выкрикнул тот.

Его отказ поглотил звук захлопнувшейся двери, сейчас почему-то прозвучавший как выстрел. Этот звук вонзился в виски, заставив их взорваться болью, Богдан же одним рывком поставил перевернутый стул на ножки, а после резко, одним движением сдернул Матвея вниз.

– Когда я говорю – ты подчиняешься, – прорычал он. – Это понятно?!

Горечь кофе першила в горле, почему-то сегодня особенно остро. Это послевкусие оказалось таким мерзким, что Богдан поставил себе мысленную зарубку уволить того, кто его приготовил.

– Пусти! Пусти! Папа, пусти! – Ребенок забился в его руках. – Папа! Твои глаза!

Богдан лишь мельком бросил взгляд на свое отражение, и себя не узнал. Заострившиеся черты, черные, отражение самой Бездны, глаза.

Их учили, что делать в таких ситуациях. Их предупреждали, что такое может случиться. Безумие бестиара, прорыв самой Бездны через твое тело.

Смерть для всех, кто окажется на пути вырвавшейся силы.

– Матвей, беги, – прорычал он, – беги! Как можно дальше!

Перепуганный мальчик бросился к двери, но остановился на полпути.

– Нет, нет, папа! А как же ты?!

Последнее, что запомнил Богдан, это как сын бежит к нему. Пульс ускорился до такого, что сердце лишь чудом не взорвалось, зато взорвалась Бездна. Внутри. Мощь неслыханной силы, грозившей стереть с лица Лазовии весь дворец. Мощь, которую он больше не контролировал.