Алина

Богдан замер, словно не ожидал такого вопроса, и я замерла тоже. Не собиралась я его упрекать, но чувства вырвались раньше, чем я успела с ними совладать. От такой участи я пыталась скрыться, когда солгала ему в прошлом. Вот только, видно, от того, что тебе уготовано, не скрыться и не сбежать.

– Можешь не отвечать, – произнесла я, отняла руки и отошла к озеру. Нужно было сказать, что я не права, что на меня просто много всего свалилось, но я не могла.

Слова застряли в горле вместе с бесконечной горечью. Вот только правда, на что я рассчитывала? Не на то ли, что сильнейший бестиар, Верховный, женится на мне? На бывшей «любовнице» своего злейшего врага (пусть даже на самом деле это не так), на простой девке? История не знала подобных случаев, равно как и общество этого не допустит, уж кому как не мне это знать. Получив доступ к библиотеке Михаила, я так много и так жадно читала, что сегодняшние слова можно было бы воспринять как глупость. Как самую страшную глупость на свете, и все бы ничего, но… в груди все равно жгло.

Наверное, я слишком многого хочу. Всегда хотела. С самого первого дня, когда позволила себе в него влюбиться, поддаться этому чувству. Особенно когда во мне проснулась магия, подарившая мне не только странную силу, но и глупую надежду, которой не суждено сбыться.

Что я когда-то стану равной ему.

Что мы когда-то сможем быть вместе по-настоящему.

– Алина, в чем дело? – Он подошел сзади, положил руки мне на плечи. – Ты не можешь не понимать, что…

– Понимать я все как раз понимаю, Богдан. – Я развернулась и снова оказалась лицом к лицу с ним. – Слишком хорошо. Вот только чувствовать по-другому не могу.

– А что ты чувствуешь? – Он заглянул мне в глаза. – Говори. Я хочу знать.

Говорить все эти глупости? Я мысленно усмехнулась. Сейчас же попыталась улыбнуться, но у меня вышло плохо.

– Я думаю о том, как все могло бы быть, если бы я родилась в семье бестиара, – призналась я. – Но я ни за что на свете не отказалась бы от своих родных. От своего происхождения. От того, кто я есть. Мне важно было быть единственной в твоей жизни… настолько важно, что когда ты решил жениться на Анне, я не сказала тебе ни о том, что беременна, ни о том, что…

Я осеклась. Слово «люблю» показалось мне сейчас слишком громким. Поэтому я закусила губу, но все-таки продолжила:

– Меня с тобой рядом словно на части разрывает, Богдан. Я не могу от тебя отказаться снова… и не хочу быть просто любовницей. Твоей тайной, которую ты будешь скрывать ото всех, как что-то постыдное. И снова: я все понимаю, но… это как раз мои чувства. Поэтому мне сейчас так сложно. Хотя, казалось, ничего сложного нет…

– Ты всегда была единственной для меня, Алина. Всегда была и всегда будешь, – хрипло произнес он. – Чем дольше я был с тобой в разлуке, тем яснее мне это становилось. Я пытался забыться в семье, в политике, в объятиях других женщин, но это никогда не менялось. Ты всегда была той, на ком сходились все мысли. Все желания. Вся моя память.

Он коснулся ладонями моего лица.

– В каком статусе ты будешь рядом со мной… разве это важно? Если ты всегда останешься единственной женщиной в моей жизни. Единственной, кто заставляет мою кровь кипеть? Единственной, ради которой я готов на все. Ты хочешь большего? Что больше этого я смогу тебе дать?

Я слабо, но все-таки улыбнулась.

– Наверное ничего. Наверное… я просто запуталась.

Наверное, я и впрямь основательно запуталась, если вообще начала этот разговор. Просто… разве может быть что-то выше этого? Стоять рядом с ним, чувствуя биение его сердца под ладонями? Наслаждаясь этой близостью, как самым большим блаженством.

– Я тоже основательно запутался, знаешь ли, – произнес он с легким смешком, – но если уж говорить откровенно, у меня есть план. Во-первых, я выкуплю тебя у Михаила, и ты станешь свободна. Во-вторых, я подарю тебе титул. Снежану я назову своей дочерью передо всеми. И в-третьих, совершенно точно ничто не помешает мне сделать тебя своей, Алина. Я не стесняюсь тебя и никогда не стеснялся. Мне важно, чтобы ты была счастлива, и я сделаю для этого все от меня зависящее. Поверь, это не просто слова.

Я сглотнула. Титул мне был совершенно не нужен. Гораздо важнее было то, что он сказал про Снежану. Наверное, важнее всего. Для меня как для матери. Как для его женщины.

На меня снова нахлынуло столько чувств, что справиться с ними казалось невозможным, поэтому я просто приподнялась на носочки, чтобы его поцеловать.

Не успела.

Богдан поцеловал меня раньше, просто обхватил мое лицо ладонями, на этот раз скользя пальцами по скулам. Накрыл мои губы своими, хотел осторожно, но получилось жарко и горячо. Голодно.

От его голода снова закружилась голова, тем более что этот же самый голод жил и во мне. Именно он сводил с ума всякий раз, стоило Богдану оказаться рядом. Именно он заставлял терять рассудок от первого же прикосновения, стремиться к нему, желать продолжения, сходить по нему с ума.

Я с трудом удержала стон, рвущийся из груди – а ведь это был всего лишь поцелуй… Пусть даже и отнюдь не невинный. Глубокий, грубый, властный.

Богдан ласкал мой рот языком, мои губы пылали, от силы и напора его губ, а я задыхалась от жара, текущего по телу. Виной которому было вовсе не полуденное солнце, хоть оно и палило не по-талминбургски нещадно.

– Х… хватит, Богдан, хватит, – попросила я, разрывая слияние наших губ. Мне хотелось хоть чуточку, хоть самую капельку себя контролировать. – Пожалуйста, хватит. Пусти.

Поймала изумление и непонимание в его взгляде, но тут же повернулась к нему спиной.

– Помоги раздеться. Пожалуйста.

Его ладонь прошлась по моим волосам, а следом я почувствовала, как ослабла шнуровка платья. Потом корсет, потом наряд скользнул по коже к моим ногам, а следом – и нижнее платье, я вышла из горы тряпок, по-прежнему не оборачиваясь. И с разбегу бросилась в воду.

Губы пылали, щеки пылали, даже кожа на спине и плечах пылала от его прикосновений. Прохлада лесного озера едва ли помогла остыть, поскольку почти сразу следом за мной в воде оказался Богдан. Рассекая ее широкими гребками, он мгновенно меня догнал и оказался прямо передо мной.

– Все так же любишь игры, Алина? – хрипло спросил он.

Я же не смогла отвести взгляда от его лица. Хотя, признаюсь, смотреть на широкие смуглые плечи, покрытые капельками воды, стало бы гораздо серьезным испытанием.

– Каюсь, люблю, – честно призналась я.

– Моя прекрасная девочка.

Непонятно, чего в этих глубоких, сказанных его низким опасным голосом словах, было больше. Нежности или страсти, желания или любви – не той, о которой говорят, пишут книги или стихи. А, скорее той, которой страшатся, потому что если она исчезнет, после нее не останется ничего.

Но сейчас, когда Богдан был рядом со мной, я больше этого не боялась. Я больше ничего не боялась. Поэтому, когда он прижал меня к себе, на контрасте с водой обжигая горячим телом, я лишь подалась вперед. Желая слиться с ним воедино, и он не заставил долго ждать.

Один резкий рывок – и я снова стала его.

Он брал меня жадно, резко и остро, сначала в воде. Потом на берегу, терзая соски губами, сжимая их до боли, а после лаская языком.

Сначала на спине.

После – когда я стояла на коленях, и это меньше всего было похоже на нежность. Спасибо мягкому пледу, который меня спасал, потому что он входил в меня сильными, резкими движениями, то проникая на всю длину, то полностью выходя. Богдану нравилось снова врываться в меня, а мне нравилось принимать его в себя, чувствовать себя такой бесконечно наполненной, растянутой, только его…

Бесконечно его.

Навсегда.

К тому моменту, как мое тело снова содрогнулось в сладких спазмах, меня уже не держали ноги. Даже на коленях, поэтому Богдану пришлось меня подхватить и уложить на себя.

– Кажется, я сейчас умру, – призналась я, скрываясь в его объятиях от всего мира.

– Я не позволю, – ответил он.

Потом мы ели то, что нам собрали для пикника, и мне казалось, что вкуснее еды я не пробовала. Кусочки хрустящего хлеба, намазанного паштетом, которые Богдан отламывал и подносил к моему рту, никогда не пахли так восхитительно вкусно. И ягоды… и капли вина, которые терпкой сладостью полыхали на губах, и подтаявший шоколад, которым он рисовал на моем теле узоры, а после слизывал их.

И я тоже. Я касалась его везде с такой жадностью, словно боялась, что он растворится. Ловила его хриплые стоны, сжимая пальцами бедра, а губами – напряженный ствол, как самое сладкое лакомство. До яростной пульсации и обжигающего губы мощного окончания.

Сказать, что я в нем растворилась – значит, ничего не сказать. Возможно, именно поэтому я чувствовала себя такой легкой и невесомой, когда одевалась. В одном нижнем платье, сливающемся по цвету с травой и листвой деревьев, я напоминала себе лесную фею, которая бесконечно и безгранично счастлива.

Домой я возвращалась в карете, но как на крыльях. Возможно, еще и потому, что Богдан на этот раз был рядом со мной: он сам не захотел отпускать меня одну. Правда, по дороге к городу над нами начали стягиваться тяжелые грозовые тучи.

Едва мы въехали в Талминбург, засверкало, загремело и полило так, что я с трудом могла различить, что происходит за окнами. К счастью, у кареты нас встречали с зонтиками, к Богдану тут же подбежал Евгений. Едва взглянув на меня – резко, остро, он что-то ему сказал, и Богдан изменился в лице.

– Увидимся позже, Алина, – произнес он, меняясь и в голосе, мгновенно ставшем более жестким. И в жестах: сейчас передо мной был Верховный, с которым я впервые познакомилась у Михаила в кабинете.

Этот мужчина и мой Богдан отличались столь разительно, что временами становилось непонятно, как они могут быть единым целым.

Встревоженная такой переменой, я быстро поднялась к себе в сопровождении Вениамина, который оставил меня лишь у двери в мои покои. Шагнув за двери, я окинула взглядом гостиную, но там никого не было. Поэтому я сразу прошла в комнату Снежаны и обнаружила лишь читающую в кресле Зарину.

– Где Снежана?! – воскликнула я, странным образом почувствовав холод под сердцем.

Который растекся по всему телу после слов няни:

– Так с отцом же. Верховный бестиар Южной Лазовии буквально час назад приехали.