Алина

– Я должен понимать, зачем и кому я помогаю. – От известного мне мужчины, который в прошлом с теплом отнесся ко мне, сейчас тоже мало что осталось. Точнее, Семен остался прежним… наверное. Изменилось его отношение ко мне.

Пытаясь сохранить себя, я растеряла всех друзей и родных. Тех немногих, с которыми чувствовала настоящую близость, потому что никому не могла рассказать правду.

Сейчас же эта правда была уже никому не нужна, да и, говоря откровенно, по-прежнему опасна.

Сейчас в его глазах был исключительно холод, а уголки губ были опущены, и смотрел он на меня сурово, а вовсе не так, как тогда, в своем доме на побережье, и был в своем праве.

В кабинете, в котором мы с Семеном беседовали, сейчас тиканье напольных часов казалось оглушающим. Настолько громким, что мне на миг захотелось зажать уши и зажмуриться, но все же я осталась сидеть спокойно, с прямой спиной.

– Мне всего лишь нужно знать, где живут мои родные. Больше я ни о чем не прошу и никогда не побеспокою.

– Ты отказалась от своих родных, Алина.

– При всем уважении, это не твое дело.

Его брови взмыли ввысь, а после сошлись на переносице. Да, вряд ли он такого от меня ожидал, но я и сама, признаться, не ожидала тоже. День выдался долгим, напряженным и бесконечно изматывающим. Последний разговор с Богданом меня добил, и я держалась на какой-то стальной нити, из последних сил. Та же самая нить не позволяла мне соскользнуть в пропасть все эти годы, но, кажется, и у нее закончился ресурс прочности.

Я еще не представляла, чем обернется моя выходка с Савельевым, как всегда после использования силы наступил откат, и меня шатало. Если до дома Семена и Марии я держалась на каких-то неведомых мне ресурсах – магических, не иначе, то сейчас и они иссякли.

– Ты приходишь в мой дом, – холодно произнес Семен, – а если быть точным, заявляешься под вечер, ближе к ночи, просишь о помощи, а после заявляешь, что это не мое дело? Я ничего не упустил?

– Я не просила советов. – После того, как наш разговор начался, глупо было бы просить прощения. Тем более что перед ним я совершенно точно не была виновата ни в чем. – Я пришла сюда в надежде узнать, где мои близкие, и как мне их найти. Да, я прошу о помощи, но я не просила твоего мнения о себе и моих поступках. Я никогда не отказалась бы от них по своей воле, не откажусь и сейчас. Если они не хотят меня видеть, это другое дело, но я должна с ними поговорить.

– Поздно спохватилась, Алина, – Семен тяжело оперся о стол, поднимаясь, и за это время, за время, пока он вырастал из-за стола, я успела промерзнуть до последней косточки, представив, что с ними что-то случилось, и что я правда больше никогда их не увижу. – Они не хотят с тобой разговаривать. Они же просили, что если подобная ситуация рано или поздно случится, если ты захочешь о них узнать, чтобы я никогда, не под каким предлогом не сообщал тебе, где их искать. Мир большой, ты как-то жила без них все эти годы. Проживешь и дальше.

– Я вас ненавижу! Как же я вас всех ненавижу! Считающих, что можете повелевать, распоряжаться судьбами и жизнями, казнить и миловать, приближать и отталкивать, обнимать или смотреть свысока! Бездновы бестиары! – Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела их остановить. Семен не успел и слова сказать, а я уже вскочила на ноги и оказалась с ним лицом к лицу, цепляя его взгляд своим: – Где они?! Говори! А лучше пиши!

Боль от переданных им слов моих родных, отчаяние, разговор с Богданом и напряжение – все это смешалось во мне в безумно опасный коктейль, заставив поступить так, как я поступила. Я никогда не использовала силу дважды подряд, потому что знала, что ждет меня даже за один раз.

Сейчас моя кожа под рунами просто горела огнем, но я этого почти не замечала, сквозь странный шум в ушах пробился скрежет ножек его тяжелого стула, когда Семен медленно на него опустился, достал бумагу, подвинул к себе перо и чернильницу.

Я смотрела, как под острием пера рождаются буквы, одна за другой, они то и дело расплывались у меня перед глазами. Так же, как и руки Семена, и его лицо. Лишь когда он дописал адрес и подвинул его ко мне, я схватила листок и поднесла его к глазам.

Строчки плавали туда-сюда, но я все же разобрала, что это один из ближайших городков к Талминбургу. К утру доберемся. Должны добраться.

– Прикажи подать быстрый экипаж, – скомандовала я. Семен даже успел позвонить в колокольчик, а вот я закончить наш магический разговор не успела. Голова взорвалась болью, все тело объяло жаром: странно, что я не вспыхнула костром, потому что ощущения были именно такие. Этот жар сначала обрушился на меня немыслимо ярким светом, а следом за ним пришла тяжелая, холодная, бесконечная темнота.

Богдан

Разговор с Алиной вышел тяжелым, но другого он и не ждал. Как не ждал и того, что засевшая на сердце тяжесть станет еще более весомой: ведь, отпуская Алину, он все сделал правильно. Они оба сделали выбор тогда, в прошлом, да и сейчас… Анна, дети. Отказаться от них было немыслимо. А от нее?

Стоило Алине выйти из кабинета, как он вновь стал пустым и холодным. Кабинет отражал состояние его владельца, всей его жизни. Словно мертвая тишина, воцарившаяся в нем после ее слов: «Тогда прощай» проникала в него, как Бездна. Опутывая сердце, как паутина, снова запирая его в мертвый непроницаемый кокон.

Да, Евгений был прав. Он никогда, никогда не вел себя так с другими. Просто потому, что к другим никогда такого не чувствовал. И уже никогда не почувствует. Да, возможно, это было ребячеством, это юношеское «никогда», но именно это Богдан как раз чувствовал. Обмануть разум можно, чувства – никогда, и в них было это самое глубинное осознание.

Другая женщина, сколь бы красива, сколь бы изысканна, сколь бы бесконечно воспитанной, благородной, идеальной или чувственно-распутной она ни была, никогда не позволит ему пережить, прочувствовать то, что он испытывал рядом с Алиной.

И разговор вмиг перестал казаться правильным, а решение – уж тем более. Станет ли ему легче от того, что завтра вернется Анна? Да, возможно это будет правильно. Его сыновья должны знать, что у них есть отец, должны видеть, что он всегда позаботится о них и о матери.

Вот только сердце рвалось из груди при мысли о том, что завтра Алина уедет, и больше он никогда ее не увидит. Да он даже к этой ее девчонке уже привык! К Михаиловой дочери, которую должен был ненавидеть, а вместо этого испытывал странную нежность, потому что она – Алинина. Ее плоть и кровь, и ненавидеть то, что плоть от плоти ее оказалось столь же ужасно, сколько и невозможно.

Да, видеть Снежану было больно, но с этим можно смириться. А сможет ли он смириться с тем, что никогда больше не увидит Алину?

Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, он сорвался с места, пролетел чуть ли не через весь дворец к их комнатам, рванул дверь на себя, и…

Зареванная няня сидела прямо посреди гостиной, смежной между детской и комнатой Алины, и рыдала, закрывая руками рот. Ни Алины, ни Снежаны, ни даже этого отродья Савельева нигде не было видно. Мельком взглянув в распахнутые настежь двери, Богдан подлетел к ней, схватил за плечи, встряхнул:

– Что случилось?! Где они?! Говори!

Няня всхлипнула и судорожно вздохнула, обмерев от ужаса в его руках.

– Я сказал: говори! – почти прорычал Богдан.

– Пропали-и-и-и… – тихонечко произнесла няня и снова всхлипнула. – Гулять собрались ближе к вечеру, я-то еще подумала: странно… но… Но они Савельева взяли с собой, и пропали-и-и… Уже шесть часов как нету! Случилось, наверное, что…

Шесть часов?

– И долго ты собиралась тут сидеть и рыдать?! – чуть ли не взревел Богдан ей в лицо.

– А что мне делать было? Нас тут не любит никто… из-за Марики… Да, в лицо говорить перестали, но…

– Дура! – в сердцах выругался Богдан.

Встряхнул девицу так, будто это могло помочь, и быстро вышел из покоев. Спустя десять минут весь дворец уже стоял на ушах, а вскоре ему доложили, что Алина с дочерью и Савельевым действительно уехали. Взяли экипаж, не взяли кучера, да так и не вернулись.

Это было больше похоже на бегство, но бежать с Савельевым?! Какой-то бред. Завтра Алина и так должна была вернуться к Михаилу, если бы они исчезли вдвоем со Снежаной – тогда да. А так…

– Савельев интересовался, где живут Грицкие, – хмуро доложил Евгений. – Зачем-то. Почти сразу после этого попросил заложить экипаж.

Богдан покачал головой:

– Я еду к ним.

– Соберу остальных.

– Нет.

– Богдан…

– Я сказал: нет!

Богдан прошел мимо него, к тому моменту, как спустился на конюшни, Корта уже оседлали.

– Соскучиться ты наверняка не успел, – потрепал коня по шее, легко вскочил в седло.

По ночному Талминбургу можно было и на карете, быстрее так точно, но сейчас Богдан был абсолютно уверен только в одном: знать о том, где он был, не должны все подряд. В том числе настраивающий артефакты слуга.

Поместье Семена и Марии располагалось ближе, чем поместье Татьяны, из-за этого и подъезды к нему были лучше. Здесь несколько дорог расходились от Талминбурга в разных направлениях и были знатно вытоптаны и ухожены.

Несмотря на время, в окнах горел свет, а у подъездной аллеи стоял экипаж. Не его. Незнакомый.

Если дворецкий и удивился, что Верховный прибыл без сопровождения, то вида не подал. Лишь склонил голову и поинтересовался, чем обязаны столь поздним визитом.

– Мне нужно переговорить с бестиаром Грицким. Срочно.

– Они наверху-с, все переполошились из-за гостьи… а теперь еще и доктора к ней вызвали… могу я вам предложить…

Слова дворецкого до Богдана долетели уже на лестнице, и пусть это было сто тысяч раз не по этикету, сейчас он просто бросился наугад, повернул на голоса направо и оказался в комнате, где Мария, сложив руки, смотрела на мужа, а он на нее.

Доктор же обернулся на вошедшего, вслед за ним обернулись и Мария с Семеном, и дружно замерли. Богдан замер тоже, потому что увидел белую как мел Алину, лежащую на кровати, и все внутри оборвалось, и все в один миг стало неважно.

Кроме нее.