Алина

В каком-то смысле мне «повезло». Возвращение от Богдана – когда я влетела в комнату заплаканная, с припухшими губами, явно «успокоило» Савельева по поводу выполнения мной своих непосредственных обязанностей, ради которых, с точки зрения Михаила, я здесь находилась. Но бесконечно так продолжаться не могло: в тот день я едва успела юркнуть в ванную комнату, чтобы умыться и не пугать Снежану. После до вечера была сама не своя, пытаясь унять бушующие во мне чувства.

Долго ли я так выдержу? И что будет, когда не выдержу? Все только усугубится. Если до этого случая я не рассматривала побег как спасение, то в тот день впервые серьезно о нем задумалась. Я же не больная, у меня есть руки и ноги. Смогу убираться и мыть посуду, при лучшем раскладе вообще получится стать гувернанткой, как мама. Единственная проблема в том, что нас будут искать все, а у нас очень запоминающаяся внешность.

Я не знала способов серьезное изменить ее с помощью магии, и если с собой я могу сотворить все, что угодно, то со Снежаной… что с ней делать? Постричь под мальчика? И как ей объяснить, почему я бегу не к ее «отцу», а как можно дальше от него? Туда, где он нас никогда не найдет.

Туда, где нас не найдет ее настоящий отец.

При мысли об этом сердце сжималось от боли. Я представляла себе, что смогу справиться со всем, но я не знала, что одна лишь встреча с Богданом перевернет все, не думала, что его близость снова войдет в мои вены, как то чувство, которое когда-то питала моя наивность.

Снежана тосковала по мальчишкам: я видела, что она грустит, потому что Анна не возвращалась. От ее привычной веселости не осталось и следа. С малых лет привыкшая к тому, что у нее есть только няня и я, она не знала, что может быть так весело. Со сверстниками. И так грустно без них. По иронии судьбы этими сверстниками оказались ее братья, и мысль об этом снова и снова проворачивалась в груди ржавой занозой.

Особенно когда я узнала, что Богдан с Евгением уехали к Анне.

Хотя все было правильно, все было так, как и должно: Богдан ехал к своей законной жене, но осознание этого жалило, как рой защищающих свой улей пчел. Чтобы отвлечься, я попросила Савельева выяснить, где сейчас живут Семен и Мария.

Возможно, мне удастся навестить родных. Возможно, отец сменит гнев на милость и все-таки расскажет мне, что делать дальше. Ведь к кому мне еще идти со своей смертельно опасной правдой, как не к нему?

– Зачем это вам? – поинтересовался наемник Михаила.

Еще и улыбнулся. Когда он улыбался, его лицо становилось особенно жутким, но не из-за шрама, края которого расходились в стороны, а из-за того, что в этой улыбке не было жизни. Как и в его глазах.

– Хочу побеседовать с родными. Снежана еще ни разу не видела дедушку.

– Снежане не пристало встречаться с такой родней.

– Это не вам решать. – Вернула ему его надменность с лихвой. – Я могу написать Михаилу, но, думаю, он вас не похвалит за перекладывание столь незначительных вопросов на его плечи. К тому же, вы все равно будете меня сопровождать в этой поездке и ничего лишнего не допустите. Я уверена.

Умению ставить на место и в то же время подчеркивать прямые обязанности я тоже училась не один день. Срабатывало всегда, сработало и на этот раз. К тому же, Савельев обладал отличным чутьем: ложь и манипуляции он разгадывал, считывал, как руны законников. Поэтому сейчас только хмыкнул и, кивнув, пообещал выяснить этот момент. Мне же оставалось лишь догадываться, остались ли мои родные с Марией и Семеном, или же пошли собственными дорогами. Ни разу не вспоминая обо мне.

Долго побыть в этих раздумьях мне даже не удалось. Потому что Зарина, вернувшаяся со Снежаной с вечерней прогулки, сообщила, что вернулся Богдан, а следом за мной пришли, чтобы сопроводить к нему для срочного разговора.

Я страшилась этого и хотела одновременно, потому что время, проведенное рядом с Богданом, казалось мне вырванным у самой судьбы. Минуты, в которые мы ругались, оскорбляли друг друга или делали друг другу больно, вдруг стали самыми бесценными в моей жизни за последнее время.

Случилось то, чего я так боялась, с каждым таким визитом мне становилось все более безразлично, что он женат, что у него есть дети. То, от чего я бежала под власть Михаила, происходило со мной сейчас. Каждая наша встреча приближала меня к тому, чтобы продлить нашу близость. Повторить то, от чего сердце заходилось в прошлом, от чего кровь кипела. И окончательно уничтожить меня и все мои принципы.

Поэтому в кабинет к нему я заходила в столь смешанных чувствах, каких раньше даже представить себе не могла. Поэтому перед глазами все поплыло на миг, когда он обернулся и закатное солнце, мелькнувшее меж разошедшихся туч, скользнуло по его волосам и плечам.

– Проходи, Алина. Присаживайся. – Его тон был совершенно иным, нежели чем раньше. В нем не было ни холода, ни ненависти, и мне стало страшно.

Страшно – потому что такого Богдана я любила столь же сильно, как свою дочь. Хотя и иначе, но это чувство до сих пор жило во мне, только сейчас я это осознала столь ярко. Столь отчетливо-остро и горячо.

– Я не устала, – ответила я. – Мне сказали, что ты хотел меня видеть, и что это срочно.

– Да, – он словно собирался приблизиться, но остановился, так и не сделав ни единого шага. Я это почувствовала на каком-то незримом уровне. – Разговор важный, но недолгий. Я пригласил тебя к себе, потому что наше… общение в самом деле было ужасным. Я никогда так себя не вел по отношению к женщине, и за это хочу попросить прощения. Равно как и за отношение к твоей дочери. Надеюсь, я ее ничем не обидел.

– Снежана ни на кого не держит обид, – почему-то при мысли о ней я невольно улыбнулась. – Поэтому ей живется значительно легче, чем мне. Она вообще на удивление светлая девочка, и…

Я осеклась, потому что поняла, что сказала лишнего. Богдана не интересовала дочь Михаила, его брови сошлись на переносице, снова повеяло холодом.

– Неважно. Я тоже не держу на тебя зла, Богдан.

– Что ж, это замечательно. Потому что я с самого начала повел себя непростительно. Когда попросил у Михаила тебя. Я не должен был этого делать, равно как и всего, что за этим последовало. – От слов снова веяло холодом. Солнце спряталось за тучи, и красивый закат превратился в тягучие свинцовые сумерки. – Завтра вы со Снежаной вернетесь в Авенну, к ее отцу.

Это прозвучало как «пошла вон». По крайней мере, в таких интонациях, тем голосом, которым это было сказано. Сколько раз мне еще благодарить его за эти отрезвляющие пощечины и сколько раз чувствовать, что в сердце словно проворачивают ножи?

– Замечательно, – спокойно ответила я, хотя все внутри переворачивалось. – Это все, о чем ты хотел поговорить?

– Все.

– Тогда прощай.

Я развернулась и вышла прежде, чем он успел сказать хотя бы слово. Зато теперь ситуация стала яснее ясного: Анна уехала, чтобы Богдан отправил меня из дворца. Она поставила ему такое условие, и была в своем праве. Вот только мне на ее права сейчас было плевать, внутри творилось такое, что я всерьез испугалась, не прожгут ли нанесенные руны платье.

Я даже рукава одернула на всякий случай, словно незримая вязь могла потечь, как свежая акварель под водой.

В комнатах меня уже дожидался Савельев. Ему, по всей видимости, о нашем отъезде доложить еще не успели. Горничных, которые помогут Зарине с нашим багажом, тоже не было видно, и надсмотрщик Верховного первым делом выдал:

– Узнал я про ваших родных, они так и остались с Грицкими. Где Грицкие обитают, тоже узнал. Завтра к ним отвезу.

Я открыла рот, но тут же его закрыла. Магия во мне и так была на грани, поэтому сейчас мне не составило труда поймать взгляд Савельева и обрушить на него всю живущую во мне силу.

– Отвезешь сегодня, – сказала привычно, не обращая внимания на то, как стекленеет его взгляд. – Сейчас поможешь нам взять все самое необходимое и выйти из дворца. Пока я тебя не отпущу – ты исполняешь мои приказы, подчиняешься лично мне и не задаешь вопросов.

Савельев, замерший, как между лезвиями хтианов, кивнул.

– Пока стоишь здесь и ничего не делаешь.

Я шагнула в детскую, где Зарина читала моей дочери книжку. Вряд ли они прислушивались к тому, что происходило в гостиной, и у меня отлегло от сердца. Подобных проколов я не допускала раньше никогда, но с появлением Богдана в моей жизни все снова пошло наперекосяк. Видимо, к этому надо просто привыкнуть.

– Кто хочет на прогулку? – спросила я, искренне надеясь, что не выгляжу совсем уж безумной. Потому что по моим ощущениям – когда я бросила мимолетный взгляд в зеркало, это читалось даже в моей посветлевшей радужке.

– Но мы только вернулись… – изумленно произнесла Зарина. – Да и не ужинали еще…

– Я хочу! – перебила ее Снежана, напрочь забыв о воспитании. – Хочу, хочу, хочу! С мамой хочу!

– Зарина, собери ее, пожалуйста.

Если няня и подумала что-то, то вслух ничего не сказала, только кивнула. Я же метнулась в свою комнату, на ходу раздумывая, что взять с собой. У меня были свои небольшие сбережения (из подарков Михаила на женские безделушки). Хотя он любил выбирать все сам, иногда ему было некогда, так у меня появились деньги. Которые я, разумеется, не тратила. Зашитые в подкладку одного из платьев, в которое я спешно переоделась, сейчас они пришлись как нельзя кстати.

Даже если отец не захочет со мной разговаривать, а Семен с Марией не потерпят на пороге своего дома, я не вернусь к Богдану. Я не вернусь к Михаилу. Я больше не хочу видеть никого из них. Никогда!

Меня так трясло, что, когда мы шли с Савельевым по коридорам, перед глазами темнело. Я только сильнее сжимала ладошку Снежаны, чувствуя, как сердце колотится о ребра. То, что оно не разбилось – так это лишь потому, что уже состояло исключительно из острых торчащих в разные стороны осколков.

Меня колотило и когда мы сели в поданный экипаж, и даже когда в густеющих сумерках Талминбургский дворец стал лишь неясной громадой под контуром очертаний, а единственными ориентирами к нему стал свет в окнах. Который, впрочем, вскоре тоже растаял в окружившем нас лабиринте городских улиц.

Я потребовала, чтобы нас вез Савельев, поэтому о том, куда мы уехали, не узнает больше никто. Что касается него… с ним я разберусь.

– Мамочка, а куда мы едем гулять? – спросила Снежана, и я оторвалась от созерцания талминбургских улиц, из пейзажей которых вряд ли могла бы что-то вспомнить даже при всем желании.

В крови бурлила магия. В сердце – отчаяние. В сознании – решимость.

Больше ни один мужчина на свете не станет решать мою судьбу и судьбу моей дочери. Ни один мужчина не посмеет мне говорить, что ему делать. Может быть, я и сошла с ума, но я сотру все следы своего существования из разума всех, кого встречу.

Никто меня не остановит! Никто!

Я буду свободна. И моя дочь тоже!