Ближе к вечеру 23 января 1992 года, во время предвыборной остановки на фабрике American Brush Company в Клермонте, штат Нью-Гэмпшир, политический репортер телеканала ABC Джим Вутен спросил тогда еще кандидата Билла Клинтона об обвинениях, выдвинутых бывшей певицей кабаре по имени Дженнифер Флауэрс. Хотя в прессе вовсю циркулировали слухи о любовных похождениях Клинтона, вопрос Вутена стал первым случаем, когда молодому фавориту от Демократической партии прямо задали вопрос о конкретной женщине. «Она утверждает, что у нее был с вами давний роман, — сказал Вутен под прицелом работающих телекамер. — И она говорит, что записала ваши телефонные разговоры, в которых вы велели ей отрицать, что у вас когда-либо была связь».

Позже Вутен рассказывал, что Клинтон воспринял этот вопрос так, словно репетировал ответ месяцами. «Что ж, во-первых, я читал эту историю. Это неправда. Она явно взяла деньги, чтобы изменить свою версию — историю, к которой она сама относилась настолько серьезно, что еще недавно наняла адвоката для защиты своего честного имени. Она действительно мне звонила. Я никогда не был инициатором звонков ей...» Опровержения кандидата продолжались еще минут пять, после чего диалог завершился. Клинтон ответил на вопрос, но было ли это новостью? По всей стране вспыхнули яростные споры о журналистской этике: являются ли бездоказательные обвинения, касающиеся личной жизни кандидата, легитимным информационным поводом? И имело ли значение то, что сам кандидат решил опровергнуть эти обвинения перед камерой? Певица кабаре, заявляющая о супружеской неверности губернатора в прошлом, — это явно материал для бульварной прессы, но что происходит, когда сам губернатор комментирует эту историю?

После двух долгих часов мучительных раздумий все три крупнейшие телесети — наряду с CNN и передачей MacNeil/Lehrer на канале PBS — решили не упоминать вопрос Вутена в своих общенациональных выпусках новостей и не показывать кадры этой беседы. На эту историю самым решительным образом наложили табу одни из самых влиятельных фигур во всех масс-медиа. Решение проигнорировать Дженнифер Флауэрс было единогласным — даже на том телеканале, чей журналист изначально задал этот вопрос. Случись это на десять-двадцать лет раньше, решение такого масштаба могло бы похоронить историю в зародыше (при условии, что Washington Post и New York Times на следующее утро последовали бы их примеру). Чтобы реанимировать эту историю, потребовался бы новый приток кислорода — какой-то новый поворот событий, заставивший бы переоценить ситуацию. Без свежих новостей история Флауэрс была мертва.

И тем не менее на следующий день все три телесети начали свои выпуски с сюжета о Дженнифер Флауэрс в качестве главной новости. С самой историей ничего не произошло: никто из главных действующих лиц не раскрыл никакой дополнительной информации; даже оппоненты Клинтона на удивление хранили молчание по поводу этого скандала. Власть предержащие в Нью-Йорке и Вашингтоне накануне решили, что темы для разговора нет — и вот уже Питер Дженнингс и Том Брокоу начинают свои эфиры с рассказа о бывшей королеве красоты из Арканзаса и ее скандальных заявлениях.

Как же произошел такой резкий поворот? Велик соблазн пуститься в привычные сокрушения о падении стандартов в СМИ, но в данном случае самые влиятельные фигуры на телевидении поначалу придерживались высоких этических принципов. Если бы их стандарты действительно упали, руководство телесетей пустило бы сюжет Джима Вутена в эфир в первый же вечер. Но что-то заставило их сойти с этого пути, и это «что-то» нельзя было свести к общему упадку нравов в стране или к падкости на дешевые сенсации какого-нибудь телевизионного босса. Дженнифер Флауэрс ворвалась в общественное сознание благодаря системе телевизионных новостей — системе, которая к тому времени оказалась настроена совершенно определенным образом.

То, что мы наблюдали зимой 1992 года, во многом напоминало знаменитые теледебаты 1960 года, в ходе которых Никсону пришлось изрядно попотеть под прицелом камер. Как отмечали впоследствии многочисленные критики, в том споре мы впервые мельком увидели, как новое средство коммуникации изменит саму суть политики: телевидение заставит нас больше внимания обращать на коммуникативные навыки политиков, отодвигая на второй план суть обсуждаемых проблем. Однако в случае со скандалом вокруг Флауэрс изменилось не само средство информации, а лежащая в его основе система. В конце восьмидесятых изменения в информационных потоках — и особенно в распространении необработанных видеоматериалов, столь важных для теленовостей, — сдвинули прежнюю иерархическую систему «сверху вниз» в сторону более распределенной модели «снизу вверх». Мы не замечали этого, пока Джим Вутен впервые не задал свой вопрос в Нью-Гэмпшире, но мир телевизионных новостей сделал важный первый шаг на пути к эмерджентности. В прежней иерархической системе главы телеканалов могли по собственной воле замалчивать ту или иную историю, если считали, что американскому народу лучше о ней не знать. Но эта привилегия умерла вместе с Дженнифер Флауэрс, и вовсе не из-за падения стандартов или «недели рейтингов». Она пала жертвой обратной связи.

*   *   *

Сегодня уже стало общим местом говорить о склонности СМИ устраивать коллективную информационную лихорадку, когда освещение новости естественным образом порождает еще большее ее освещение, создавая своего рода зеркальный лабиринт, где мелкие происшествия или голословные заявления раздуваются до масштабов Событий Мирового Значения. Обычно вы можете заметить приближение развязки такой петли обратной связи, поскольку она почти всегда вызывает прилив самобичевания, захлестывающий весь цех политических обозревателей. Эти волны самокритики поднимаются примерно раз в год: вспомните дискуссии о папарацци и гибели принцессы Дианы или бесконечные мрачные стенания на тему «Почему нас так сильно волнует О. Джей?». Но петли обратной связи 1990-х годов не были неизбежностью; они возникли в результате конкретных изменений в самой структуре масс-медиа — изменений, которые принесли с собой первые ростки эмерджентности и предвосхитили истинно низовые системы, расцветшие впоследствии в Сети. То, что обратная связь играла ключевую роль в этом процессе, не должно вызывать удивления: все децентрализованные системы в значительной степени полагаются на обратную связь как для роста, так и для саморегуляции.

Рассмотрим нейронные сети человеческого мозга. На клеточном уровне мозг представляет собой колоссальную сеть нервных клеток, соединенных микроскопическими каналами аксонов и дендритов. Вспышка мозговой активности — будь то мысль о каком-то слове, попытка разобраться в сложной концепции или синтаксический разбор предложения, которое вы сейчас читаете, — активирует целую группу нейронных цепочек, подобных транспортным маршрутам на карте разума. Каждый новый акт мысленной деятельности запускает новую группу таких цепочек, и невообразимо огромное количество потенциальных нейронных путей так и остается невостребованным на протяжении человеческой жизни (это одна из причин, почему постоянная гибель клеток мозга в зрелом возрасте не представляет собой большой проблемы). Однако за всем этим кажущимся разнообразием скрываются определенные цепочки, которые повторяются снова и снова. Одна из самых интригующих гипотез в современной нейробиологии заключается в том, что клеточная основа обучения строится именно на повторении этих цепочек. Как объясняет невролог Ричард Рестак: «Каждая мысль и каждое действие встроены в структуру нейронных связей, и... нейронная активность, сопровождающая или инициирующая определенный опыт, сохраняется в виде реверберирующих нейронных цепей, которые становятся все более четко выраженными по мере их повторения. Таким образом, привычка и другие формы памяти могут заключаться в формировании постоянных и полупостоянных нейронных цепей». Та или иная цепь может изначально ассоциироваться с мыслью о сэндвичах или с формой равнобедренного треугольника — и при достаточно частом повторении этой конкретной цепи она закрепляет за собой определенное место в мозге и в дальнейшем становится частью нашего ментального лексикона.

Почему возникают эти петли обратной связи и реверберирующие цепи? Они рождаются потому, что нейронные сети мозга чрезвычайно тесно связаны между собой: каждый отдельный нейрон связан — посредством аксонов и синапсов — с другими нейронами, число которых может достигать тысячи. Когда определенный нейрон активируется, он передает этот заряд всем остальным клеткам, которые при соблюдении определенных условий, в свою очередь, передают импульс далее по своим связям, и так далее. Если бы каждый нейрон устанавливал связь всего с одним или двумя соседними нейронами, вероятность возникновения реверберирующей петли была бы крайне мала. Но поскольку нейроны тянутся одновременно во множестве направлений, гораздо более вероятно, что импульс активировавшегося нейрона в итоге вернется к своему первоисточнику, запуская весь процесс заново. Вероятность возникновения петли обратной связи напрямую коррелирует с общей степенью связанности системы.

По любым меркам современная медиасфера представляет собой чрезвычайно тесно связанную систему, даже если не принимать во внимание связи в онлайн-мире. Связанную не только в том смысле, что огромное количество домов подключено к кабельному телевидению, а крыши увенчаны спутниковыми тарелками, но и в более тонком смысле — когда информация замыкается на саму себя все более причудливыми способами. С тех пор как Дэниел Бурстин впервые проанализировал эпоху телевидения в своей до сих пор бесценной работе 1961 года «Имидж», мир медиажурналистики претерпел ряд существенных изменений, большинство из которых способствовало росту числа ретрансляций между различными СМИ. В этой системе стало гораздо больше агентов (круглосуточные новостные каналы, пейджеры с заголовками новостей, еженедельники, веб-сайты), а исходные материалы гораздо чаще переупаковываются и перепрофилируются; кроме того, появилась пугающая готовность без тени критики ретранслировать сообщения других СМИ. Опосредованная критика СМИ, неведомая в менее солипсические времена Бурстина и прежде находившаяся на карантине в таких проектах начала девяностых, как «Reliable Sources» на CNN и эпизодические сюжеты Джеффа Гринфилда в «Nightline», теперь регулярно становится главной темой у Ларри Кинга и в передаче «Hardball». Иными словами, вся система в целом резко сдвинулась в сторону распределенных сетей, уйдя от традиционных иерархий типа «сверху вниз». И чем больше медиа созерцают собственное отражение, тем выше вероятность того, что система начнет замыкаться сама на себя — подобно электрогитаре Stratocaster, прислоненной к усилителю, в который она включена.

Итог всего этого таков: по крайней мере, в общенациональном цикле новостей больше нет крупных сюжетов, в которых СМИ в конечном счете не играли бы важнейшую роль, а во многих случаях склонность медиа к саморефлексии сама по себе и порождает эти сюжеты. Не требуется мощного первоначального импульса, чтобы вся цепь начала резонировать. История с Дженнифер Флауэрс — лучший тому пример. Как писал несколько лет назад Том Розенстил в своей блестящей статье в The New Republic, скандал вокруг Флауэрс разгорелся из-за сдвига в отношениях между общенациональными новостными сетями и их местными филиалами — сдвига, который сделал всю систему значительно более взаимосвязанной. До конца восьмидесятых местные новости (выходившие в эфир в шесть и одиннадцать часов вечера) зависели от общенациональной сети, которая предоставляла им тридцатиминутную нарезку федеральных новостей, смонтированную в соответствии с высокими стандартами ветеранов журналистики из Нью-Йорка. Местные филиалы могли либо проигнорировать эти новости, либо пустить в эфир предоставленные им кадры, но если головная сеть решала, что тема не заслуживает внимания, филиалы никак не могли ее осветить.

Все изменилось, когда в середине восьмидесятых на арену вышла CNN. Поскольку у новой сети не было пула местных филиалов для оперативного освещения экстренных новостей в тех случаях, когда локальные события перерастали в сюжеты национального масштаба, Тед Тернер сделал ставку на привлечение местных телестанций, предложив им полный доступ к новостной ленте CNN. Вместо строго смонтированной тридцатиминутной нарезки филиалы получили возможность выбирать практически любые кадры, снятые камерами CNN, включая сюжеты, которые исполнительные продюсеры в Атланте решили проигнорировать. Эпизод с Флауэрс встроился в эту заново смонтированную систему, и результаты оказались поразительными. Местные филиалы по всей стране также имели доступ к записи комментария Клинтона, и многие из них предпочли ухватиться за эту историю, в то время как боссы телесетей в Нью-Йорке и Вашингтоне решили ее проигнорировать. «Когда политический редактор NBC News Билл Уитли тем вечером вернулся домой и включил местные новости в одиннадцать часов вечера, он поморщился: принадлежащая NBC станция в Нью-Йорке пустила в эфир сюжет, который сама сеть в тот же вечер решила не давать», — пишет Розенстил. «К следующему дню даже Джим Лерер из консервативной передачи «MacNeil/Lehrer NewsHour» на канале PBS сказал своей команде, что они обязаны дать в эфир историю Флауэрс вопреки собственным убеждениям. „Это больше от меня не зависит“, — признался он».

Для американцев у экранов телевизоров перемены остались почти незаметными, но их последствия оказались колоссальными. Сам механизм определения того, что считать полноценным информационным поводом, был перестроен: произошел переход от системы «сверху вниз», практически лишенной обратной связи, к своего рода журналистской нейросети, где сотни филиалов принимали непосредственное участие в создании сюжета. А особенно уязвимой для реверберации эту цепь делало то, что сами телесети принялись копировать поведение местных станций, превращая то, что могло остаться мимолетной аномалией, в полномасштабное безумие. Именно в этот момент система начала демонстрировать эмерджентное поведение. Она начала сама диктовать правила игры вместо журналистов. Лерер был абсолютно прав, когда сказал, что дело Дженнифер Флауэрс «больше от него не зависит». Сюжетом управляла обратная связь.

*   *   *

История с Флауэрс — отличный пример того, почему эмерджентные системы не являются благом сами по себе. Торнадо и ураганы — это тоже системы с глубокой обратной связью, но это не значит, что вы захотите устроить один из них у себя на заднем дворе. В зависимости от составляющих элементов и способа их соединения эмерджентные системы могут быть направлены на самые разные цели: одни из них заслуживают восхищения, другие несут разрушение. Петли обратной связи городской жизни породили подавляющее большинство самых ослепительных и почитаемых районов мира — но они же приложили руку к самоподдерживающимся циклам нищеты в бедных городских кварталах. Трущобы — это тоже эмерджентный феномен. Но это не повод смиряться с их существованием или списывать их на «естественный» порядок вещей. Это повод придумать лучшую систему. Дело Флауэрс было примером эмерджентности на ранней стадии — системы локальных агентов, определяющих макроповедение без какого-либо руководящего центра. Но эта система не обязательно была адаптивной.

В большинстве случаев попытки сделать эмерджентную систему более адаптивной сводятся к настройке различных видов обратной связи. В истории с Флауэрс мы наблюдали пример того, что теоретики систем называют положительной обратной связью, — то есть самоподдерживающихся циклов, которые заставляют сыгранную на гитаре ноту разрастаться в ревущую симфонию шума. Однако большинство автоматических систем управления во многом полагаются на устройства с «отрицательной обратной связью». Классический пример — термостат, который использует отрицательную обратную связь для решения задачи контроля температуры воздуха в комнате. На самом деле существует два способа регулирования температуры. Первый — разработать прибор, способный выдувать воздух различной температуры; человеку в комнате достаточно выбрать желаемые условия, и машина начнет подавать воздух, охлажденный или нагретый до нужного уровня. Проблема такой системы двояка: она требует нагревательного или охлаждающего устройства, способного подавать воздух строго определенной температуры, и при этом абсолютно безразлична к текущему состоянию помещения. Установите на термостате семьдесят два градуса, и прибор начнет нагнетать в комнату воздух температурой в семьдесят два градуса — даже если температура в самом помещении уже колеблется на уровне семидесяти с небольшим.

Подход с отрицательной обратной связью, напротив, предлагает более простое решение, которое при этом гораздо чувствительнее к изменениям внешней среды. (Неудивительно, что именно этот метод используется в большинстве домашних термостатов.) Вместо нагнетания в комнату точно откалиброванного воздуха система работает в трех состояниях: горячий воздух, холодный воздух и отсутствие подачи воздуха. Она считывает температуру в помещении, сопоставляет эти данные с заданным значением и соответствующим образом корректирует свое состояние. Если в комнате холоднее, чем нужно, включается горячий воздух. Если теплее — подается холодный. Система непрерывно измеряет температуру окружающей среды и непрерывно корректирует свою работу до тех пор, пока не будет достигнуто заданное значение — в этот момент она переходит в режим «отсутствия воздуха», в котором и остается, пока температура в помещении по какой-то причине снова не изменится. Система использует отрицательную обратную связь, чтобы выйти на заданный режим, и именно поэтому она способна справляться со случайными изменениями внешней среды.

Таким образом, отрицательная обратная связь — это способ достижения точки равновесия вопреки непредсказуемым — и меняющимся — внешним условиям. «Отрицательность» удерживает систему в заданных рамках, точно так же как «положительная обратная связь» толкает другие системы вперед. Термостат без обратной связи просто нагнетает в комнату воздух температурой в семьдесят два градуса независимо от температуры в помещении. Воображаемый термостат с положительной обратной связью оценивал бы изменение температуры в комнате и подхватывал бы этот импульс: заметив, что в комнате стало теплее, он начал бы нагнетать еще более горячий воздух, отчего в комнате становилось бы еще теплее, что заставляло бы прибор подавать еще более горячий воздух. И не успели бы вы оглянуться, как вода в аквариуме с золотой рыбкой закипела бы. Отрицательная же обратная связь позволяет системе находить правильный баланс даже в меняющейся среде. Надвигается холодный фронт, распахивается окно, кто-то разводит огонь в камине — может произойти любое из этих событий, но температура останется неизменной. Вместо того чтобы усиливать собственный сигнал, система регулирует себя сама.

*   *   *

Мы пытаемся совладать с информацией как со средой для отрицательной обратной связи с тех самых пор, как Норберт Винер опубликовал «Кибернетику» в 1949 году, а сам Винер размышлял о взаимосвязи между управлением и обратной связью еще со времен своих военных исследований начала сороковых годов. После того как японцы разбомбили Перл-Харбор и США всерьез вступили в войну, армия поручила Винеру найти способ научить механические орудия автоматически вести огонь по целям. Вопрос, на который Винеру пришлось искать ответ, звучал так: можно ли, имея достаточно информации о местоположении и движении цели, преобразовать эти данные во что-то, что машина могла бы использовать, чтобы сбить ракету «Фау-2» прямо в небе?

Эта задача как нельзя лучше подходила для адаптивных возможностей отрицательной обратной связи: цели представляли собой смесь шума и информации, были до некоторой степени предсказуемыми, но при этом склонными к внезапным изменениям. Но так уж вышло, что для решения этой задачи Винеру требовалось то, чего еще не существовало в природе: цифровой компьютер, способный обрабатывать поток данных в режиме реального времени. Руководствуясь этой потребностью, Винер помог создать один из первых в мире современных компьютеров. Когда рассказывают о военных годах Винера, обычно — и вполне справедливо — подчеркивают, что именно тогда закладывались основы современного персонального компьютера. Однако новое понимание отрицательной обратной связи, возникшее в ходе работы над ENIAC, имело не менее далекоидущие последствия, которые вышли далеко за пределы вакуумных ламп и перфокарт ранней компьютерной эпохи.

Ведь отрицательная обратная связь — это не просто вопрос программного обеспечения или деталь домашней печи. Это способ косвенно направлять подвижную, изменчивую систему к заданной цели. Иными словами, это способ превратить сложную систему в сложную адаптивную систему. Отрицательная обратная связь бывает самых разных форм и масштабов. Ее можно встроить в баллистические ракеты или печатные платы, в нейроны или кровеносные сосуды. Выражаясь современным языком, она абсолютно «не привязана к конкретной платформе». В самом схематичном виде отрицательная обратная связь сводится к сравнению текущего состояния системы с желаемым и направлению системы в сторону, минимизирующую разницу между этими двумя состояниями. Как пишет Винер в самом начале «Кибернетики»: «Когда мы желаем, чтобы движение следовало заданному образцу, разность между этим образцом и фактически совершаемым движением используется в качестве нового входного сигнала, заставляющего регулируемый орган двигаться так, чтобы приблизить движение системы к предписанному образцу». Винер дал этой способности к саморегуляции название: гомеостаз.

Наше тело — это невероятно сложная гомеостатическая система, использующая запутанную сеть механизмов обратной связи для поддержания стабильности в условиях динамично меняющейся обстановки. Многие из этих механизмов поддерживаются мозгом, который координирует внешние стимулы, получаемые органами чувств, и реагирует на них, запуская соответствующие действия организма. Наши циклы сна, например, сильно завязаны на отрицательную обратную связь. Циркадные ритмы организма — выработанные за миллионы лет жизни на планете с 24-часовыми сутками — исходят от центральной нервной системы, запуская регулярные изменения в образовании мочи, температуре тела, сердечном выбросе, потреблении кислорода, делении клеток и секреции желез внутренней секреции. Но по какой-то причине наши биологические часы немного отстают: человеческий циркадный цикл составляет двадцать пять часов, и поэтому мы полагаемся на внешний мир, чтобы каждый день перенастраивать свои часы — как за счет распознавания смены света и темноты, так и за счет фиксации более тонких изменений магнитного поля Земли, колеблющегося при вращении планеты. Без этой отрицательной обратной связи, возвращающей наши циркадные ритмы в синхронное состояние, мы бы обнаружили, что спим весь день напролет по две недели каждый месяц. Иными словами, без этого механизма обратной связи все человечество словно навсегда застряло бы на втором курсе колледжа.

Понимание тела и разума как гомеостатической системы, регулируемой обратной связью, естественным образом подтолкнуло некоторых людей к экспериментам с новыми формами искусственной обратной связи. С семидесятых годов приборы биологической обратной связи (БОС) в режиме реального времени сообщали об изменениях уровня адреналина и мышечного напряжения людям, подключенным к специальным аппаратам. Идея заключается в том, чтобы позволить пациентам управлять уровнем тревоги или стресса, давая им возможность исследовать различные ментальные состояния и мгновенно видеть их физиологические последствия. Немного попрактиковавшись, пациенты, использующие БОС, могут легко «направлять» уровень адреналина вверх или вниз, просто воображая стрессовые события или входя в медитативное состояние. Наш организм, конечно, в любом случае постоянно регулирует уровень адреналина — разница с БОС заключается в том, что в этот процесс обратной связи включается сознательный разум, давая пациентам более прямой контроль над уровнем гормона в их системе. Это может стать средством лучшего управления внутренним состоянием организма, а также процессом самопознания. В единственный раз, когда я попробовал классическую биологическую обратную связь, уровень моего адреналина безмятежно колебался в середине диапазона первые пять минут сеанса; врач даже сделал мне комплимент по поводу столь нормальной и отлично отрегулированной надпочечниковой системы. А затем в ходе нашей беседы я пошутил — и уровень адреналина мгновенно зашкалил. В конце визита терапевт вручил мне распечатку тридцатиминутного сеанса, где изменения уровня адреналина были представлены в виде линейного графика. По сути дела, это был компьютерный график моих попыток шутить в течение предшествующего получаса: ровная линия, прерываемая шестью или семью резкими скачками, каждый из которых соответствовал остроте, брошенной мной терапевту.

Я ушел с этого сеанса, ничуть не изменившись к лучшему, и уж точно не обрел большего контроля над уровнем своего адреналина. Но кое-что я все же понял: сам того не осознавая, я еще много лет назад выстроил для себя простую цепочку обратной связи, когда мой организм усвоил, что может устроить себе точечный выброс адреналина, отпустив мимоходом шутку в разговоре. Я вспомнил все те рабочие совещания или якобы серьезные разговоры с друзьями, где я ловил себя на компульсивном желании шутить вопреки неуместному контексту; я подумал о том, насколько глубоко этот импульс укоренился в моей повседневной личности — и вдруг это показалось скорее наркотической зависимостью, чем чертой характера: мой мозг лихорадочно пытался выудить дешевый смешок, чтобы обеспечить себе очередную дозу адреналина. В некотором смысле наши личности — это отчасти сумма всех подобных невидимых механизмов обратной связи; но чтобы начать понимать эти механизмы, вам требуются дополнительные уровни обратной связи — в данном случае простой линейный график, построенный обычным персональным компьютером.

Если анализ таких косвенных данных, как уровень адреналина, может столь многое рассказать о скрытых мотивах разума, представьте, какие возможности открывает непосредственный анализ активности мозга. Именно эта идея лежит в основе технологии нейрообратной связи: вместо того чтобы измерять результаты работы мозга, нейрообратная связь измеряет сами мозговые волны и переводит их в сгенерированные компьютером изображения и звуки. Определенные паттерны мозговых волн возникают в моменты сильной концентрации; другие — в состояниях медитативного спокойствия; третьи — в состоянии рассеянности или страха. Нейрообратная связь — как и многие другие рассмотренные нами системы — это просто устройство для усиления и распознавания паттернов: датчики ЭЭГ, закрепленные на черепе, регистрируют изменения в паттернах ваших мозговых волн и преобразуют их в форму, которую вы можете воспринимать непосредственно, чаще всего в виде звуковых сигналов или цветов на экране компьютера. Когда ваш мозг дрейфует от одного состояния к другому, звук или изображение меняются, обеспечивая обратную связь в реальном времени с активностью ЭЭГ вашего мозга. Немного попрактиковавшись, те, кто использует нейрообратную связь, могут легче направлять свой мозг к определенным состояниям — поскольку технология нейрообратной связи снабжает мозг новыми данными о его собственных паттернах поведения. По словам энтузиастов, как только вы достигаете медитативного состояния с помощью нейрообратной связи, традиционные методы медитации начинают казаться параллельной парковкой без зеркала заднего вида — при достаточной практике вы справитесь, но лишитесь массы важнейшей информации.

*   *   *

Будь он жив сегодня, Винер, как мне кажется, удивился бы, узнав, что технологии биологической и нейрообратной связи до сих пор не вошли в терапевтический мейнстрим. Но Винер также понимал, что гомеостаз — это прерогатива не только отдельных человеческих умов и тел. Если системы нейронов способны формировать сложные механизмы обратной связи, почему этого не могут делать более крупные человеческие сообщества? «В связи с эффективным объемом общественной информации, — писал Винер, — одним из наиболее удивительных фактов, касающихся государственного организма, является крайнее отсутствие у него эффективных гомеостатических процессов». Патологию Дженнифер Флауэрс он диагностировал бы в мгновение ока. Эпизод с Флауэрс был примером чистой положительной обратной связи, не сдерживаемой противодействующей силой. Поведение каждого агента стимулировало аналогичное поведение со стороны других агентов. В этом процессе не было ничего гомеостатического — только «все расширяющийся вихрь» положительной обратной связи.

Но если положительная обратная связь устраивает такой переполох в мире медиа, как же мозг может столь сильно полагаться на реверберирующие нейронные цепи? Один из ответов кроется в термине, хорошо знакомом нам по сегодняшним СМИ: утомляемость. Каждый нейрон в мозге страдает от своего рода регулируемого бессилия: после непрерывной активности в течение некоторого времени клетка должна пройти через несколько миллисекунд бездействия — «абсолютный рефрактерный период», во время которого она невосприимчива к внешней стимуляции. Наряду со многими другими остроумными схемами торможения, на которые опирается мозг, утомляемость — это способ разорвать реверберирующую цепь, удерживая под контролем безудержное возбуждение мозга.

Именно этого разрыва цепи не хватает в колоссальной взаимосвязанности современных СМИ. Сюжеты порождают новые сюжеты, которые порождают сюжеты об освещении этих сюжетов, а те, в свою очередь, порождают освещение этого метаосвещения. (Здесь нейронаука кажется удивительно поэтичной: какой диагноз лучше подойдет для круглосуточного головокружения от медийной обратной связи, чем «отсутствие утомляемости»?) Мозг, который не может прекратить реверберацию, — это один из способов описать то, что происходит во время эпилептического припадка; медийной же версией этого процесса является нечто вроде эпической критики Стивена Брилла в адрес освещения дела Левински в первом номере журнала Content: влиятельный медиакритик запускает новое издание с громкого обвинения СМИ в их одержимости собственными репортажами. Если бы проблема проистекала из ошибок в суждениях отдельных репортеров, то критика СМИ могла бы иметь смысл. Но поскольку проблема кроется в самой склонности медиа к самоусилению, освещение этого освещения лишь усугубляет ситуацию. Это все равно что стрелять из пистолета в воздух, чтобы остановить перестрелку. История с Флауэрс в очередной раз иллюстрирует этот принцип: по мнению мудрецов с телеканалов, эта тема не была «настоящей новостью» до тех пор, пока ее не начали освещать другие СМИ. Информационную ценность конкретного сюжета нельзя оценивать по тому вниманию, которое ему уделяют другие каналы. Иначе гравитационное притяжение положительной обратной связи становится слишком мощным, и петля начинает управлять процессом сильнее, чем репортеры или само событие.

Не будет преувеличением сказать, что история, родившаяся из этой петли, стала поворотным моментом в американской истории. Вполне возможно, что шумиха вокруг Флауэрс утихла бы, если бы ответ Клинтона Джиму Вутену был проигнорирован; супруги Клинтон никогда бы не появились в передаче «60 минут», а целый ряд клише, возникших вокруг этой пары (любовные похождения Клинтона, феминизм Хиллари в духе «не Тэмми Уайнетт»), возможно, так никогда и не укоренился бы в общественном сознании. Если бы в прошлом Клинтона не было Дженнифер Флауэрс, разыгралась бы история с Моникой Левински точно так же? Вероятно, нет. И если это так, то мы должны спросить: что на самом деле вызвало эту цепь событий? С одной стороны, ответ прост: личный жизненный выбор отдельных людей — решение Клинтона завести роман и прекратить его, решение Флауэрс предать это огласке, решение Клинтона ответить на вопрос — привел к цепочке событий, которая в итоге раздула международный скандал. Но здесь есть и другое непременное условие (sine qua non) — решение, принятое несколькими годами ранее где-то в офисном комплексе в Атланте: делиться всем новостным эфиром CNN с местными филиалами. Это решение не было в полной мере «псевдособытием», если использовать знаменитое выражение Бурстина. Это было «системное событие»: изменение в том, как информация циркулировала во всей новостной системе. Но тем не менее это было весьма существенное изменение.

Если вы считаете, что высказывания Клинтона о Дженнифер Флауэрс вообще не должны были стать новостью, то кто же виноват? Кого винить в подобной ситуации? Традиционная критика здесь неприменима: тут нет обшитого дубовыми панелями, прокуренного сигарным дымом тайного кабинета, где кукловоды дергают за свои невидимые ниточки; дело не в том, что телевидение как медиум является особенно «горячим» или «холодным»; за решением CNN делиться большим объемом отснятого материала стояли соображения выгоды, но мы точно не можем списать эпизод с Флауэрс на очередную дань алчности руководителей телесетей. Мы снова возвращаемся к фундаментальным законам эмерджентности: поведение отдельных агентов менее важно, чем система в целом. В прежние времена каналы, связывавшие политиков, журналистов и обычных граждан, были односторонними и иерархическими; им не хватало связей для создания подлинной обратной связи, а взаимодействующих агентов было слишком мало, чтобы породить порядок более высокого уровня. Но кабельный бум восьмидесятых все изменил. Впервые система начала реверберировать сама по себе. В первые годы этот гул был тихим и, возможно, не переходил в слышимый диапазон до тех пор, пока Джим Вутен не задал свой вопрос. И все же любой, кто смотрел вечерние новости 24 января 1992 года, уловил этот сигнал отчетливо и ясно.

И все же неповоротливая, управляемая сверху структура массмедиа может в обозримом будущем удерживать эти петли в относительно приглушенном состоянии — по крайней мере, когда речь заходит о «ящике». В конце концов, обратная связь обычно не свойственна телевидению. Чтобы услышать, как она воет, вам нужна Сеть.

*   *   *

В июне 1962 года, ровно через год после выхода книги «Смерть и жизнь больших американских городов», Льюис Мамфорд опубликовал разгромную критику манифеста Джейн Джекобс в своей легендарной колонке в The New Yorker под названием «Линия горизонта». В своих рецептах городского обновления, сосредоточенного вокруг тротуаров, «мамаша Джекобс» — как насмешливо окрестил ее Мамфорд — предлагала «домашнюю припарку для лечения рака». Критик The New Yorker поначалу поддерживал работу Джекобс, призывая ее оформить свои мысли в книгу, когда в середине пятидесятых она занимала пост младшего редактора в Architecture Forum. Однако книга, которую она в итоге написала, обрушилась с критикой на столь любимого Мамфордом Эбенезера Говарда и его «города-сады», поэтому Мамфорд со всей яростью обрушился на свою бывшую протеже.

Критика Мамфорда, насчитывавшая более десяти тысяч слов, была пространной и всеобъемлющей, но ее главный посыл сводился к способности мегаполисов к саморегуляции. Джекобс утверждала, что крупные города могут достигать своего рода гомеостаза благодаря взаимодействию, которое рождается на оживленных тротуарах; городское планирование, пытающееся убрать людей с улиц, фактически уничтожало жизненную силу городской системы. Без открытых, наполненных обратной связью отношений, присущих уличной культуре, города быстро превращались в опасные и анархичные места. Строить город без тротуаров, по мнению Джекобс, было все равно что создавать мозг без аксонов или дендритов. Город без связей вообще не был городом, по крайней мере, в традиционном понимании органической городской жизни. Куда лучше строить города, стимулирующие петли обратной связи тротуарного движения за счет укорачивания кварталов и поддержки смешанного зонирования.

Мамфорд не был поклонником социального жилья послевоенной эпохи, но он утратил веру в способность огромных городских систем к саморегуляции. Города с многомиллионным населением попросту подвергали слишком серьезному испытанию естественное стремление человеческих коллективов к гомеостазу. В книге «Город в истории», опубликованной примерно в тот же период, Мамфорд обращался к опыту греческих городов-государств с их склонностью основывать новые поселения, как только исходная община достигала определенных размеров — своего рода городской эквивалент размножения спорами. Его приверженность идеям Эбенезера Говарда объяснялась тем же недоверием к саморегуляции мегаполисов: движение городов-садов — во многом схожее с современным новым урбанизмом — представляло собой попытку дозировать энергию и динамизм городской жизни. Итальянские города на холмах эпохи Возрождения достигли идеального сочетания плотности и разнообразия, удерживая при этом общую численность населения в разумных пределах (чему в немалой степени способствовали окружавшие их стены). Жизнь в них кипела на улицах, формируя яркую общественную культуру, но при этом они оставались обозримыми сообществами — достаточно небольшими, чтобы поддерживать в жителях подлинное чувство гражданской принадлежности. Мамфорд утверждал, что подобный органический баланс невозможен в пятимиллионном городе, где шум и перенаселенность — всеобщая сенсорная перегрузка — вытягивали «жизненную силу» из городских улиц. «Джекобс забывает, что в живых организмах нет столь же „жизненного“ или „динамичного“ роста тканей, как рост раковой опухоли. [...] Автор забыла самую существенную характеристику любого органического роста: чтобы сохранять разнообразие и баланс, организм не должен превышать норму своего вида. Любое экологическое сообщество рано или поздно достигает „климаксной стадии“, за пределами которой рост без деградации невозможен».

Как и многие споры из анналов урбанистики, дискуссия Мамфорда и Джекобс о «климаксной стадии» городской жизни зеркально отражает недавние события в цифровом пространстве, где сетевые сообщества пытаются справиться с проблемами неконтролируемого роста. Первое поколение онлайн-площадок — электронные доски объявлений с модемным доступом, такие как ECHO или The Well, — были аналогом тех самых итальянских холмистых городков: живыми, новаторскими, полемическими, но при этом сохранявшими определенные практичные размеры. В пору своего расцвета, еще до взлета Всемирной паутины, оба сервиса насчитывали около пяти тысяч участников, и в этой среде естественным образом выделялись лидеры мнений и другие публичные фигуры: шутники и заводилы, фактчекеры и полемисты. Эти персонажи, многие из которых скрывались за шутливыми псевдонимами, служили эквивалентом лавочников и барменов Джекобс — теми самыми постоянными «глазами улицы», которые придают району основательность и ощущение домашнего уюта.

Эти онлайн-сообщества также делились на более мелкие разделы, организованные вокруг конкретных тем. Подобно специализированным торговым кварталам Сэвил-Роу или Пор-Санта-Мария, такое деление делало общее пространство более понятным, а особенности каждого раздела придавали сообществу неповторимый колорит. (В первые несколько лет существования The Well раздел, посвященный группе Grateful Dead, был больше, чем все остальные темы вместе взятые.) Поскольку каждая тематическая зона привлекала лишь часть от общей аудитории, заход туда напоминал возвращение в старый квартал в знакомой части города, где вы непременно сталкивались с теми же лицами, что и во время прошлого визита.

В те ранние годы ECHO и The Well обладали определенным гомеостатическим балансом, который прекрасно описан в книге Говарда Рейнгольда «Виртуальное сообщество», и частично этот баланс обеспечивался собственными силами самоорганизации сообщества. Но ни один из этих проектов не был чистым примером поведения «снизу вверх»: тематические разделы, к примеру, были результатом централизованного планирования, создаваясь волевым решением руководства, а не протаптыванием тропинок пользователями; оба сообщества извлекали пользу из сильного лидерства своих создателей «сверху вниз». Тот факт, что их общая численность так и не приблизилась к «климаксной стадии», объяснялся медленным распространением модемов среди широкой публики и скромными маркетинговыми бюджетами обеих платформ. Более того, те элементы сообществ, которые действительно саморегулировались, имели мало общего с лежащим в их основе программным обеспечением. Любой, кто провел хоть немного времени на этих сервисах в начале девяностых, подтвердит: лидеры мнений и другие узнаваемые фигуры действительно появлялись, но этот статус существовал исключительно в восприятии самих пользователей. Само программное обеспечение было абсолютно безразлично к статусу, но поскольку оно объединяло разум гоминид — разум, который естественным образом склонен выстраивать иерархию в социальных отношениях, — лидеры и изгои начали появляться сами собой. Программа распознавала официальных модераторов для каждой дискуссионной зоны, но и эти назначения спускались сверху: вы обращались к «деревенскому старосте» за желаемой ролью, и, если вы были полезным членом общества, вашу просьбу могли удовлетворить. Конечно, неофициальных лидеров хватало, но с точки зрения кода единственные легитимные модераторы назначались прямиком свыше.

Такое сочетание иерархии и гетерархии отлично подходило для ECHO и The Well на их этапе роста. При пяти тысячах участников сообщество все еще оставалось достаточно малым, чтобы им можно было частично управлять сверху, и достаточно скромным, чтобы группы и узнаваемые персонажи формировались естественным путем. В таких масштабах не требовалось решать проблему саморегуляции с помощью программных инструментов: достаточно было иметь софт, который связывал мысли людей — через асинхронные сообщения на древовидном форуме, — и сообщество само находило баланс. Если что-то шло не так, всегда можно было обратиться за советом к официальным лидерам. Но даже в те пьянящие ранние дни виртуального общения коллективные системы ECHO и The Well так и не смогли достичь подлинного гомеостаза по причинам, которые станут хронической болезнью следующего поколения сообществ, уже зарождавшихся в самом Вебе.

Древовидные форумы оказываются идеальной экосистемой для особого вида, известного как «одержимый» — идеолога, зацикленного на определенной проблеме или интерпретационной модели, который без лишних колебаний навязывает свое мировоззрение в любой дискуссии и у которого, судя по всему, нет ни работы, ни семейной жизни, что позволяло бы удерживать его от публикации пространных комментариев по малейшему поводу. Все мы знаем таких людей, вечно гнущих свою линию с задних рядов лекционной аудитории или из угла кофейни: конспиролог, ярый либертарианец, проповедник — те, кто упорно сводит любой разговор к своей любимой теме и протестует против любого диалога, который ведется не по их правилам. В реальной жизни мы выработали ряд социальных условностей, которые не позволяют таким одержимым доминировать в наших разговорах. В самых патологических случаях их просто редко приглашают на совместные обеды. Но для пограничных случаев в любом групповом общении лицом к лицу работает тонкий, но мощный механизм: если кто-то берет беседу в заложники своей неуместной одержимостью, группа способна естественным образом прийти к консенсусу — с помощью слов, языка тела, мимики или даже простого голосования — давая понять, что, по мнению большинства, их время тратится впустую. Мир живого общения наполнен бесчисленными мгновенными опросами, замеряющими коллективный пульс группы. Большинство из них происходят так быстро, что мы даже не осознаем своего участия в них, и эта прозрачность — одна из причин их невероятной силы. В мире личного общения все мы являемся социальными термостатами: мы считываем температуру группы и соответствующим образом корректируем свое поведение.

Некоторые из этих навыков социального саморегулирования переносятся и в киберпространство — особенно на древовидные форумы или в электронную переписку, где у участников есть время и место для развернутого изложения своих мыслей, в отличие от спонтанных вспышек в чатах реального времени. Но существует принципиальная разница в такой среде, как ECHO или The Well — или в дискуссионных разделах, которые мы создали в FEED. В публичной ветке обсуждения видны далеко не все участники. В конкретном разговоре могут участвовать пять или шесть активных авторов и несколько десятков «молчунов», которые читают сообщения, но не вступают в диалог. Это создает фундаментальный дисбаланс в системе древовидных обсуждений и дает чудаку возможность доминировать в пространстве так, как в офлайне было бы гораздо сложнее. В древовидном обсуждении вы обращаетесь как к другим активным участникам, так и к молчунам, и как бы сильно вы ни раздражали или ни утомляли своих непосредственных собеседников, вы всегда можете апеллировать к этому молчаливому большинству — аудитории, которая одновременно присутствует и отсутствует. Одержимый может тешить себя надеждой, что все остальные читатели заворожены его слогом, в то время как активные участники не могут повернуться к залу и спросить: «Поднимите руки: этот парень сумасшедший или как?»

Одержимый извлекает выгоду из ключевого неравенства в информационных потоках: хотя мы по привычке считаем древовидные обсуждения двусторонними системами, для молчунов этот поток идет в одну сторону. Они слышат наш разговор, но мы не слышим от них ничего: ни смеха, ни шиканья, ни беспокойного ерзанья, ни храпа, ни закатывания глаз. Если принять во внимание молчунов, то древовидное обсуждение оказывается менее интерактивным, чем традиционная лекция вживую, и значительно уступает беседе за обеденным столом, где даже самые неразговорчивые участники вносят свой вклад жестами и мимикой. Групповые разговоры в реальном мире обладают поразительной способностью достигать определенного гомеостаза: беседа смещается в русло, максимально приятное для большинства присутствующих, и заглушает голоса тех, кто раздражает остальных. Групповой разговор — это своего рода печатная плата, где первичные сигналы исходят от основных говорящих, а вторичные — от реакций аудитории и других собеседников. Первичные сигналы корректируют свою мощность на основе вторичных сигналов обратной связи от группы. Люди — по причинам, которые мы исследуем в заключительном разделе, — на редкость талантливо умеют оценивать психическое состояние других людей как посредством прямого обмена устной речью, так и с помощью более косвенных механизмов обратной связи вроде жестов и интонации. Именно этот двусторонний обмен обеспечивает нашим живым групповым беседам ту гибкость и чуткость, которых Винер не находил в массовых коммуникациях.

Полагаю, Винер сразу же понял бы проблему виртуального сообщества с его чудаками и молчунами. Если история с Флауэрсом была примером неуправляемой положительной обратной связи, то тирания чудака проистекает из дефицита обратной связи: это система, в которой информационные потоки однонаправленны, а аудитория присутствует и в то же время невидима. Эти недостатки перекликаются с проблемами односторонних ссылок, которые мы рассматривали в предыдущей главе. Гипертекстовые ссылки и виртуальные сообщества должны были стать авангардом интерактивной революции, но, по правде говоря, они прошли лишь полпути к земле обетованной. (Само собой разумеется, муравьи добрались туда миллионы лет назад.) И если чудаки и люди с обсессивно-компульсивным синдромом процветают в небольшом онлайн-сообществе из нескольких тысяч человек, то представьте себе анархию и шум, создаваемые миллионом пользователей. Наверняка на этом масштабе существует некая «климаксная стадия», когда рост сети превращается в раковую опухоль, а понятное, обозримое сообщество становится кошмаром хаотичного перенаселения. Если обратная связь не помогла отрегулировать цифровые деревни ранних сетевых коммуникаций, то на что вообще можно надеяться в масштабах гигантской паутины Всемирной сети?

*   *   *

Сонный университетский городок Холланд в штате Мичиган кажется самым неподходящим местом для поиска решения проблемы бессистемного разрастания цифровой среды, но Сеть никогда не играла по правилам традиционной географии. До недавнего времени Холланд был наиболее известен своим ежегодным фестивалем тюльпанов. Однако сегодня его все чаще признают родиной Slashdot.org — проекта, который ближе всего подошел к созданию подлинно самоорганизующегося сообщества в истории Всемирной паутины.

Начавшись как скромная доска объявлений, созданная коренным жителем Холланда по имени Роб Мальда, Slashdot появился на свет как абсолютное воплощение обозримого сообщества: только сам Мальда и его друзья, обсуждавшие новости программирования, слухи о «Звездных войнах», видеоигры и прочие маргиналии в стиле гик-шика. «Вначале Slashdot был маленьким, — пишет Мальда. — Мы получали по несколько десятков сообщений в день, и это было прекрасно. Полезный сигнал был высоким, а шум — низким». Однако вскоре Slashdot взлетел на гребне поднимающегося цунами Linux и движения Open Source, и его буквально захлестнули тысячи ежедневных посетителей. В свои ранние дни Slashdot напоминал горные городки ECHO и The Well с сильным лидерством самого Мальды, выступавшего под ником Commander Taco. Но объем сообщений стал слишком огромен, чтобы один человек мог отсеивать бесполезную информацию. «Троллинг и спам участились, — говорит сейчас Мальда, — и у меня просто не хватало времени на то, чтобы лично держать их в узде и при этом справляться с другими своими обязанностями».

Первым порывом Мальды было создать элиту Slashdot: двадцать пять тщательно отобранных борцов со спамом, которые просеивали бы создаваемый сообществом материал, удаляя неуместные или оскорбительные публикации. Хотя идея элиты восходила к более иерархическим традициям, Мальда наделил своих «лейтенантов» важнейшим ресурсом: они могли оценивать чужие публикации по шкале от -1 до 5. Пользователь мог просматривать Slashdot.org со включенным «фильтром качества», фактически говоря программе: «Показывай мне только те записи, у которых рейтинг выше 3». Это дало его «лейтенантам» как отрицательную, так и положительную функцию. Они могли выделять ценные материалы и поощрять пользователей, которые были продуктивными членами сообщества.

Однако вскоре Slashdot разросся так сильно, что даже элита перестала справляться, и Мальде пришлось вернуться к чертежной доске. Подобная история могла произойти только в Паутине. Двадцатидвухлетний студент последнего курса колледжа, живущий с парой приятелей в дешевом арендованном доме — ласково прозванном «Гик-хаус Один» — в неприметном мичиганском городке, создает уютное онлайн-пространство для обсуждения с друзьями общих увлечений, а уже через год пятьдесят тысяч человек ежедневно жаждут поучаствовать в происходящем. Не имея ничего похожего на полноценную бизнес-инфраструктуру, не говоря уже о настоящем офисе, Мальде требовалось гораздо больше помощников, чем двадцать пять «лейтенантов», чтобы уберечь сообщество Slashdot от погружения в полную анархию. Но без ресурсов для найма сотни штатных модераторов Slashdot, казалось, оказался в том же тупике, который тридцать лет назад описал Мамфорд: либо оставаться небольшим и сохранять качество первоначального сообщества, либо продолжать расти, жертвуя всем, что делало его интересным. Slashdot достиг своей «климаксной стадии».

Что же сделал Командор? Вместо того чтобы расширять круг специально уполномоченных «лейтенантов», он сделал каждого потенциальным лейтенантом. Он передал задачу контроля качества самому сообществу. Его цели были относительно просты, как это было изложено в разделе часто задаваемых вопросов (FAQ) на сайте:

1. Продвигать качество, отсеивать хлам.

2. Сделать Slashdot максимально читаемым для как можно большего числа людей.

3. Не требовать много времени от какого-то одного модератора.

4. Не позволять ни одному модератору устраивать «царство террора».

В совокупности эти цели определяют параметры идеального состояния Slashdot. Перед Мальдой стоял вопрос: как построить гомеостатическую систему, которая естественным образом направляла бы сайт к этому состоянию без единоличного контроля со стороны кого бы то ни было? Решение, к которому он пришел, к настоящему моменту должно быть вам хорошо знакомо: это сочетание отрицательной и положительной обратной связи, структурированной случайности, взаимодействия соседей и децентрализованного управления. Под одним углом сегодняшний Slashdot напоминает муравьиную колонию. Под другим — виртуальную демократию. Сам Мальда сравнивает это с работой присяжных.

Вот как это работает: если вы провели на сайте больше нескольких сессий в качестве зарегистрированного пользователя Slashdot, система может время от времени сообщать вам о получении статуса модератора (что очень напоминает повестку в суд присяжных в вашем почтовом ящике). Как и в случае с присяжными, модераторы служат лишь в течение ограниченного срока, и на протяжении этого времени они имеют право оценивать публикации других пользователей по шкале от -1 до 5. Но эта власть тает по мере использования: каждому модератору дается лишь ограниченное число баллов, которые он или она может распределить, оценивая чужие посты. Раздайте все свои оценки — и срок ваших полномочий в качестве модератора закончится.

Эти оценки складываются в то, что Мальда назвал кармой: если ваши публикации как пользователя получают высокие оценки от модераторов, вы зарабатываете карму внутри системы, что дает вам особые привилегии. Ваши последующие посты начинают свою жизнь с более высоким рейтингом, чем обычно, и у вас появляется больше шансов быть выбранным модератором в будущих сессиях. Эта последняя привилегия являет собой пример работы мета-обратной связи, когда змея рейтингов пожирает собственный хвост: модераторы оценивают посты, а эти же оценки используются для выбора будущих модераторов. Система Мальды не просто стимулировала качество присылаемых на сайт материалов; она также создавала среду, в которой лидеры сообщества могли естественным образом выдвигаться на первый план. Это выдвижение было непосредственно закодировано в программном обеспечении. Накопление кармы на Slashdot было не просто метафорой завоевания негласного доверия сообщества; это была вполне количественно измеримая величина. Карма обрела свой дом в базе данных.

Система баллов Мальды напоминает очки здоровья (hit points) из Dungeons & Dragons и других классических игр ролевого жанра. (То, что аудитория Slashdot уже была прекрасно знакома с языком ролевых игр, без сомнения, немало способствовало быстрому внедрению рейтинговой системы.) Но Мальда сделал нечто более амбициозное, чем просто перенос игровых условностей в пространство сообщества. Он создал своего рода валюту, систему ценообразования для сетевой гражданственности. Гарантировав, что баллы будут конвертироваться в особые привилегии, он наделил их ценностью. Сделав возможности модерирования расходуемыми, он создал ключевое свойство дефицита. Без любого из этих двух элементов валюта ничего не стоит; объедините их — и вы получите действительно работающий стандарт оценки участия в жизни сообщества.

Связь между ценообразованием и обратной связью — сама по себе больше чем просто метафора. Как замечает один из персонажей недавнего сократического диалога Джейн Джекобс «Природа экономик»: «Адам Смит еще в 1775 году определил цены на товары и ставки заработной платы как информацию обратной связи, хотя, разумеется, он не называл ее так, поскольку слова „обратная связь“ в те времена еще не существовало. Но саму идею он понимал... С присущей ему сдержанностью Смит был явно восхищен чудесной формой открытого им порядка, и вполне заслуженно. Он далеко опередил естествоиспытателей в понимании принципа управления с помощью отрицательной обратной связи».

Сам Мальда утверждает, что ни «Богатство народов», ни «Руководство мастера подземелий» особо не занимали его мысли в «Гик-Хаусе Один». «Меня не вдохновляло ничего конкретного, — говорит теперь Мальда. — В основном всё шло путем проб и ошибок. Главным стимулом было желание угодить пользователям с самыми разными ожиданиями от Slashdot. Одни хотели видеть в нем Usenet — свободный от правил и буйный. Другие были занятыми людьми, которые хотели читать всего три-четыре комментария в день». Разумность и гибкость этой системы вы можете оценить лично: зайдите на сайт Slashdot и выберите просмотр всех сообщений в каком-нибудь обсуждении. Если ветка активна уже больше нескольких часов, вы, скорее всего, обнаружите сотни записей, как минимум половина из которых — дело рук одержимых и спамеров. Такова участь любого веб-сайта, которому посчастливилось привлекать тысячи публикаций в час.

Однако стоит установить порог качества на четыре или пять, и происходит нечто чудесное. Общий объем публикаций резко падает — порой на порядок, — но оставшийся десяток-другой сообщений окажутся столь же содержательными, как и любой материал на традиционном информационном ресурсе, где авторам и редакторам платят за то, чтобы они профессионально подбирали слова и выстраивали аргументы. Это чудо не столько потому, что крупицы качества таятся где-то в бесконечном потоке постов. Это чудо прежде всего потому, что сообщество совместными усилиями проделало колоссальную работу, вытащив это качество на поверхность. В цифровом мире, по крайней мере, есть жизнь и после стадии климакса.

*   *   *

Slashdot — это только начало. За последние два года пользовательские рейтинги превратились в настоящую лиану кудзу Всемирной паутины, оплетая веб-страницы повсюду, куда ни бросишь взгляд. Amazon уже давно ввел оценки пользователей для всех товаров в своем каталоге, но в 1999 году он разрешил пользователям оценивать отзывы других пользователей. Остроумный сайт под названием Epinions собирает обзоры товаров от своей аудитории и начисляет баллы «доверия» тем авторам, которые заслужили уважение сообщества. Система онлайн-аукционов eBay использует два разных механизма обратной связи, наложенных друг на друга: ценовую обратную связь аукционных ставок в сочетании с пользовательскими рейтингами, оценивающими покупателей и продавцов. Одна система отслеживает ценность вещей, другая — ценность людей.

Действительно, скорость внедрения этих механизмов обратной связи растет так стремительно, что, подозреваю, через несколько лет веб-страница без динамической рейтинговой системы будет вызывать такую же реакцию, какую сегодня вызывает страница без гиперссылок: да, технически создать такую страницу возможно, но в чем смысл? Система Slashdot может показаться сложноватой и слишком эзотеричной для пользователей, которые не выросли на D&D, но вспомните о миллионах людей, которые за последние несколько лет впервые в жизни освоили компьютер просто для того, чтобы проверять электронную почту или бродить по сети. По сравнению с этим процессом обучения разобраться в правилах Slashdot — проще простого.

И это действительно правила. Нельзя рассматривать систему вроде той, что создал Мальда на Slashdot, как чисто репрезентативную сущность — так, как мы воспринимаем книгу или фильм. Разумеется, отчасти она таковой является: вы читаете сообщения на платформе Slashdot, и потому элементы текстовой среды передачи информации, которые Маршалл Маклюэн столь блестяще описал в «Галактике Гутенберга», наглядно представлены и здесь. Поскольку вы читаете слова, ваше восприятие стоящей за ними информации отличается от того, каким бы оно было, передавайся эта информация по телевидению. На Slashdot средство коммуникации все еще остается сообщением — просто здесь возникает еще один уровень опыта, для описания которого наш критический лексикон только сейчас начинает подбирать слова.

В системе типа Slashdot есть средство коммуникации, сообщение и аудитория. До этого момента всё как на телевидении. Разница лишь в том, что эти элементы существуют бок о бок со сводом правил, определяющих, как именно сообщения циркулируют внутри системы. Термин «интерактивность» не отражает всей значимости этого сдвига. Кнопка, позволяющая отправить автору статьи письмо по электронной почте; инструмент, помогающий создать собственную домашнюю страницу; даже совокупность перелинкованных страниц, по которым вы можете прокладывать собственный путь, — все это примеры интерактивности, но они находятся в совершенно иной весовой категории, нежели самоорганизующиеся системы вроде eBay или Slashdot. Ссылки и конструкторы сайтов — штука, бесспорно, отличная. Но они гораздо ближе к газетной колонке писем в редакцию, чем к коллективному разуму Slashdot.

Интерактивность первого поколения, возможно, и дала потребителю голос, но системы вроде Slashdot заставляют нас принять более радикальное утверждение: чтобы понять, как устроен этот новый медийный опыт, необходимо анализировать сообщение, средство его передачи и правила. Представьте себе те безумные гиковские «дионисийские вакханалии» на тысячи комментариев, которые благодаря фильтрам качества Slashdot превращаются в информативную и лаконичную сводку. Интерес здесь представляет не просто среда передачи, а скорее правила, определяющие, что проходит отбор, а что отсеивается. Таким образом, перед нами алгоритмическая проблема, а не репрезентативная. Это как разница между игрой в «Монополию» и висящим на стене игровым полем от нее. В самой игре в «Монополию» задействованы и репрезентативные силы (вам нужно уметь различать цвета различных видов недвижимости и считать свои деньги), но то, что делает игру интересной — и, собственно, вообще делает ее игрой, — заключается в своде правил, которым вы следуете в процессе. Именно правила Slashdot делают это средство передачи столь интересным — настолько интересным, что невольно ловишь себя на мысли, что для них требуется отдельная категория, выходящая за рамки понятия сообщения и средства его передачи.

В общих чертах эти правила можно описать как сочетание положительной и отрицательной обратной связи, которая направляет систему к определенному состоянию на основе действий участников. Но всякий раз это сочетание оказывается разным. «Окраинные города» в модели Пола Кругмана использовали обратную связь для создания полицентрических кластеров, в то время как другие городские системы сжимаются в единое плотное городское ядро. Телевизионные сети эпохи CNN породили неуправляемые петли положительной обратной связи вроде скандала вокруг Дженнифер Флауэрс, тогда как система вроде Slashdot достигает гомеостатического равновесия — по крайней мере, если смотреть на нее на пятом уровне. Разные системы обратной связи приводят к разным результатам — даже если в их основе лежит одна и та же среда передачи информации. В будущем любой веб-сайт вполне может быть подключен к рейтинговому механизму, но это не значит, что все они будут вести себя одинаково. На пятом уровне Slashdot может царить гомеостаз, но вы всегда можете предпочесть чтение неотфильтрованной, анархической версии на уровне -1.

Таит ли в себе опасность переход к миру, где все наши медиа напрямую реагируют на обратную связь от пользователей? Некоторые критики, например Эндрю Шапиро в «Революции контроля», беспокоятся о тирании чрезмерной персонализации, как в давнем видении Николаса Негропонте, предвидевшего появление «Ежедневного „Я“» — газеты, идеально подстроенной под ваши личные интересы — настолько идеально, что вы лишаетесь элемента случайных открытий и удивления, которых мы привыкли ожидать от чтения прессы. Вы больше не наткнетесь случайно на иную точку зрения и не откроете для себя новую интересную область знаний, о которой ничего не подозревали: «Ежедневное „Я“» просто выдает вам то, что вы сами поручили программе найти, и ничего сверх того. Это опыт, сужающий кругозор, а не расширяющий его. Возможно, этот уровень персонализации уже не за горами, и мы подробнее рассмотрим его последствия в заключении. Но пока стоит отметить, что системе Slashdot безразличны ваши личные интересы — за исключением вашего интереса к общему уровню качества. «Идеальное состояние», на которое ориентируется система Slashdot, определяется не точкой зрения отдельного человека, а взглядом группы в целом. Коллектив сам решает, что качественно, а что барахло, выражаясь языком Роба Мальды. Вы можете подстраивать соотношение качества и барахла под свои личные предпочтения, но сами оценки формируются благодаря действиям сообщества в целом. Это скорее групповое мышление, чем «Ежедневное „Я“».

В таком случае, возможно, опасность кроется в чрезмерном групповом мышлении. Роб Мальда спроектировал свою систему так, чтобы оценивать публикации с точки зрения среднего читателя Slashdot — хотя очки кармы, как правило, позволяют отбирать модераторов с репутацией выше средней по сообществу. Вполне возможно, что правила Роба Мальды породили на Slashdot тиранию большинства, по крайней мере, если смотреть на систему на пятом уровне. Публикации, находящие отклик у «среднего» пользователя Slashdot, с большей вероятностью поднимутся наверх, тогда как посты, выражающие мнение меньшинства, могут быть понижены в рейтинге. (Формально правила модерации предписывают оценивать сообщения исключительно по качеству, а не по тому, согласны ли вы с ними, но эта грань всегда оказывается очень зыбкой.) С этой точки зрения Slashdot обнаруживает удивительное сходство с прежней иерархической вселенной эфирного телевидения докабельной эпохи. Обе системы обладают мощным центром тяжести, который притягивает контент к интересам «среднего пользователя» — подобно планете, удерживающей спутники на своей орбите. В эпоху, предшествовавшую фрагментации кабельного телевидения, «большая тройка» телесетей боролась за всю аудиторию владельцев телевизоров, что побуждало их предлагать программы, рассчитанные на самого среднего зрителя, а не на конкретную нишу. (Маклюэн замечал, что это явление также подталкивает политические партии к центру.) Разумеется, решение телесетей ориентироваться на центр, а не на периферию, неизменно принималось на уровне руководства — в отличие от Slashdot, где центризм зарождается снизу. Но если вас беспокоит подавление многообразия мнений, то не так уж важно, исходит ли оно сверху или снизу. В обоих случаях результат один и тот же. Мнения большинства усиливаются, а голоса меньшинства заглушаются.

Этот критический разбор наглядно показывает, почему нам необходимо третье понятие помимо медиа и сообщения. Хотя фильтрующее программное обеспечение Slashdot действительно создает мощный центр притяжения, эта тенденция не является неотъемлемым свойством Веба как медийной среды или даже отдельного сегмента онлайн-сообществ. С таким же успехом можно было бы создать систему, которая поощряла бы и качество, и разнообразие — для этого достаточно лишь слегка скорректировать алгоритм выбора модераторов. Стоит изменить всего одну переменную в этом сочетании, как возникнет совершенно иная система. Вместо того чтобы выбирать модераторов на основе среднего рейтинга их публикаций, новая система могла бы отбирать тех участников, чьи сообщения вызвали наибольший разброс мнений. В такой системе пользователь, получающий от сообщества стабильно высокие оценки, вряд ли стал бы модератором, тогда как автор, вызывающий сильную полярную реакцию — как положительную, так и отрицательную, — оказался бы первым в очереди на эту роль. Система поощряла бы не популярные, а неоднозначные голоса. Модераторы по-прежнему отсеивали бы бесполезный спам и провокации, так что фильтры качества остались бы на месте. Однако маргинальные голоса сообщества получили бы более весомое присутствие на пятом уровне, поскольку система обратной связи вознаграждала бы взгляды, отклоняющиеся от мейнстрима и не стремящиеся угодить всем и всегда. Одержимые по-прежнему оставались бы на обочине — при условии, что их полемика раздражает практически каждого, кто на нее натыкается. Но вдумчивые меньшинства — те, кто привлекает как поклонников, так и недоброжелателей, — получили бы свое место за общим столом.

Нет никаких причин, почему центристский Slashdot и плюралистичный Slashdot не могли бы сосуществовать. Если фильтры качества можно настраивать на лету, то точно так же можно было бы регулировать и фильтры разнообразия. Систему можно спроектировать так, чтобы она отслеживала оценки как популярных, так и спорных модераторов; тогда пользователи в один день могли бы смотреть на Slashdot глазами «среднего» пользователя, а на следующий — через призму более разнородной аудитории. Медиа и сообщение остаются прежними, меняются лишь правила от одной системы к другой. Настройте петли обратной связи, и на экране появится сообщество нового типа. При одной настройке вы получаете Дженнифер Флауэрс и медийную стаю, закрученную в циклон ажиотажа, при другой — бесформенный информационный смог Usenet. Одна настройка дает вам упорядоченное центристское сообщество, сильное своими общими ценностями, другая — мечту мультикультуралиста. Как признал Винер полвека назад, системы обратной связи бывают самых разных видов и размеров. Когда мы сталкиваемся с плохо работающей системой, нет смысла осуждать саму идею обратной связи. Лучше разобраться в конкретных правилах имеющейся системы и подумать о том, как перенастроить ее внутренние связи, чтобы алгоритмы обратной связи способствовали продвижению тех ценностей, которые мы хотим развивать. Это старый лозунг шестидесятых, перенесенный в цифровую эпоху: если вам не нравится, как все устроено сегодня, измените систему.