Я тоже не стала задерживаться и направилась в свою спальню. Села на кровать, не зажигая свет, и вздохнула. За окном уже темнело, и теперь внутренний двор академии светился тусклыми огнями, которые не могли разогнать сгустившегося мрака.

Мой глупый план провалился. Даже не провалился. Он умер, не родившись. Какое сотрудничество? Эшворт не станет со мной работать. Он едва терпит моё присутствие.

Впрочем, я тоже не стану с ним работать. Потому что говорить с ним было невозможно.

Я легла, подтянув колени к груди, и уставилась в потолок.

Мысли против воли вернулись к последним словам Эшворта. Про отца.

«Забавно слышать призывы к равенству и справедливости от дочери Рихарда Блэкмора».

Он сказал это так, будто справедливость и имя моего отца были несовместимы. Будто само сочетание казалось ему нелепым.

И ещё: «попробуй, если ещё увидитесь». С каким-то злым удовольствием, словно представлял эту сцену и находил её забавной.

Что он имел в виду?..

Отец был строг, да. Требователен. Но несправедлив?..

Я попыталась вспомнить. Детство в военных гарнизонах, переезды, чужие города. Отец тогда ещё служил, и мы жили при казармах. Я была маленькой, но помнила обрывками, что он командовал, и его слушались.

Но как он командовал? Что делал с теми, кто не слушался?

Я никогда не задумывалась об этом. Для меня он был просто отцом. Но для других он был офицером. Потом — советником при дворе.

И Эшворт знал его именно в этом качестве. Что между ними произошло? Откуда долг жизни и откуда ненависть?

«Попробуй».

Сказал так, будто был уверен, что я не знаю чего-то важного. Чего-то, что изменило бы мой взгляд на собственного отца.

— Он просто хотел задеть меня, — произнесла я вслух.

Ударить побольнее, чтобы я замолчала. Это было бы проще всего.

Я закрыла глаза. Вопросов стало ещё больше, а ответов не прибавилось. И спросить было не у кого. Не у Эшворта же, который хлопает дверьми и цедит слова сквозь зубы.

А вот утро — для разнообразия — принесло сразу два приятных сюрприза.

В трапезном зале за столом адъютантов царила тишина. Все трое лишь однажды взглянули на меня: когда я села на скамью, постаравшись отодвинуться подальше. И всё на этом. Со мной не говорили, на меня не смотрели. И не обсуждали так, словно меня за столом не было.

Завтрак уже подходил к концу, когда Эшворт поднялся из-за преподавательского стола. Обычно он уходил первым, но сейчас остался на месте, и по залу прошла волна затихающих разговоров. Курсанты поворачивались к нему один за другим, пока не стало совсем тихо.

— После завтрака всем собраться во дворе академии, — сказал Эшворт. — Курсанты, адъютанты, преподаватели. Без исключений.

И лишь затем вышел, не дожидаясь вопросов.

Зал загудел. Адъютанты за моим столом переглянулись — впервые за утро — и во взгляде Первого мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Видимо, внеплановые построения в академии случались нечасто. Затем он повернулся ко мне, и я улыбнулась.

Странно, но сегодня в нём не чувствовалось прежней уверенности, которая распирала его буквально вчера. И неестественная тишина за столом показалась мне вымученной. Я даже подумала, что молчали адъютанты не по своей воле...

Когда во взгляде Первого вспыхнуло раздражение, я поставила кружку и встала. Что бы ни происходило во дворе, мне полагалось быть рядом с Эшвортом. Туда я и направилась.

Во дворе было холодно. Утренний ветер гнал по каменным плитам мелкий сор, и над академией висело низкое, серое небо без единого просвета.

Когда я увидела Освальда, то невольно сбилась с шага. Потому как ожидала чего угодно, но не его.

Бывший адъютант ректора стоял в центре двора, и по обе стороны от него замерли два стражника в форме академии. Руки Освальда были сцеплены за спиной — не связаны, но он держал их так, словно не знал, куда деть. Китель на нём был расстёгнут, нашивки адъютанта сняты. Без них форма выглядела пустой.

Он смотрел прямо перед собой. Не на Эшворта, который стоял в нескольких шагах от него, и не на курсантов, которые стекались во двор из всех дверей. Просто в одну точку, куда-то поверх голов.

Лицо у него было спокойным. Даже слишком спокойным для человека, которого выставили перед всей академией со стражниками по бокам. Но его равнодушие слетело в один миг, стоило ему увидеть меня. Кровь прилила к щекам. Даже на расстоянии я увидела, как заходили его скулы, когда он начал скрежетать зубами.

Освальд подался вперёд, но от шага его удержали стражники.

Двор заполнился довольно быстро. Курсанты выстроились рядами, преподаватели встали позади Эшворта, почти в том же порядке, как за обеденным столом. Я перехватила жгучий взгляд Первого, когда он подошёл к Рихарду Гронеру, который, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на ректора.

Я замерла за плечом Эшворта, как и полагалось. И когда последние курсанты построились, ректор прошёл вперёд на несколько шагов и заговорил.

— Вчера курсант Освальд Крейц, бывший адъютант ректора, совершил нападение на другого адъютанта в стенах академии, — голос Эшворта разнёсся по двору.

Он говорил негромко, но я могла поклясться, что его слышали в каждом уголке.

— И нарушил тем самым мой прямой приказ.

Эшворт замолчал на миг, прочистив горло.

— Военная академия существует для того, чтобы готовить людей, способных подчиняться приказам и владеть собой, — чеканя каждое слово, продолжил говорить он.

Больше ректор не смотрел на Освальда. Развернувшись, он медленно шёл вдоль строя курсантов, изредка поворачиваясь к ним, пока говорил.

— Тем, кто не умеет ни того ни другого, в академии не место. Вне зависимости от звания, выслуги и заслуг его семьи.

Последние слова он произнёс чуть медленнее и замолчал, позволив им отзвучать и повиснуть в воздухе. Это было сказано уже не столько для Освальда, сколько для всех остальных.

— Курсант Крейц отчислен из академии, — припечатал Эшворт. — С сегодняшнего дня.

Освальд не шевельнулся. Только скулы у него побелели, как будто всю кровь отогнало от лица. Он по-прежнему смотрел в одну точку, и я вдруг подумала, что он не смирился. Спокойствие его было напускным.

Стражники тронули его за локти, и он развернулся. Двор он покинул ровным шагом. Спину держал прямо. И ни разу не оглянулся.

Курсанты расступались перед ним, и кто-то отводил глаза, а кто-то, наоборот, смотрел, не отрываясь.

Когда Освальд скрылся за воротами, Эшворт коротко приказал.

— Разойтись.