Я проснулась от того, что солнечный зайчик скользнул по лицу.

Лежала несколько секунд и щурилась на полоску света, что пробилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, а затем протянула руку и нашла рядом пустую, ещё тёплую простыню.

Я накинула халат, подвязала пояс и вышла из спальни. Домик был маленьким, и из спальни в кухню вело всего несколько шагов по узкому коридору.

Конрад стоял на кухне в расстёгнутой рубашке и помешивал что-то в сковороде. На столе уже ждали кувшин с яблочным соком, нарезанный хлеб и мёд в глиняной плошке. Из открытого окна тянуло осенней свежестью и запахом опавших листьев.

Он обернулся на звук моих шагов.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я села за стол и налила себе сок. — Давно встал?

— С час назад. Ты спала так крепко, что я не стал будить.

— Первый выходной за две недели, — я отпила из стакана и прикрыла глаза от удовольствия. — Мартенс меня не жалеет.

— А ты ожидала, что будет жалеть?

— Надеялась.

— Напрасно, — он усмехнулся и повернулся обратно к сковороде.

Я смотрела на его спину. На лопатки, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки. На шрам, выглядывающий из-за ворота. На то, как уверенно и спокойно работают его руки.

Два месяца. Два месяца прошло с тех пор, как дверь отцовской камеры закрылась за моей спиной. С тех пор, как я молча уткнулась Конраду в грудь и простояла так, не шевелясь, пока не перестала дрожать.

И полтора с тех пор, как Мартенс взяла меня к себе.

Она не жалела меня. Гоняла, заставляла переписывать протоколы по три раза, отправляла на допросы, где я сидела молча и наблюдала. Каждый вечер я возвращалась в этот маленький дом и падала без сил.

Конрад снял сковороду и поставил передо мной тарелку. Яичница с травами и поджаренный сыр. Сел напротив, подпёр щёку кулаком и уставился на меня.

— Что?

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Я проглотила кусок и почувствовала, как щёки теплеют. Два месяца, а он всё ещё мог заставить меня покраснеть одним словом.

— Прекрати.

— Не хочу.

Я потянулась через стол, схватила его за расстёгнутый ворот рубашки и притянула к себе. Он подался навстречу, и его губы накрыли мои, и поцелуй вышел таким, какими бывали все наши поцелуи. Не нежным и не осторожным. Жадным, глубоким, от которого перехватывало дыхание и забывалось всё — и протоколы Мартенс, и бессонные ночи, и тень отца, которая иногда ещё приходила во снах.

Конрад отстранился первым. Совсем чуть-чуть, на расстояние вдоха, и его лоб касался моего, и его глаза были близко, тёмные, без янтаря.

— Тебе лучше одеться, — сказал он хрипло.

— Зачем?

— Хочу тебя пригласить.

Я моргнула.

— Куда?

— На свидание. Мы еще ни разу не были.

У меня вырвался смешок.

— Ты серьёзно? Обычно сначала свидание, а потом постель. А не наоборот.

Конрад ухмыльнулся уголком рта. Потянулся через стол и провёл костяшками пальцев вдоль выреза моего халата, от ключицы вниз, лёгким, невесомым движением, от которого у меня пересохло во рту.

— Тебя что-то смущает в том, как у нас всё идёт? — спросил он низким голосом.

Я перехватила его руку и прижала к себе.

— Ни единой секунды, — сказала я. — Дай мне немного времени. Я оденусь.

Я встала из-за стола и пошла в спальню. По дороге скользнула взглядом по маленькой гостиной, которую едва ли узнал бы сам Конрад, увидев её два месяца назад. Тогда здесь было чисто и безлико, как в казарме.

Теперь на подоконнике лежала стопка моих книг, и шерстяной плед, купленный на рынке за углом, был перекинут через подлокотник кресла. На крючке у двери висели его тёмный плащ и мой лёгкий жакет. В кухне появились специи, которые Конрад не покупал, и чайник, который я притащила из лавки на набережной, потому что старый был с трещиной. Мелочи, незаметные по отдельности, вместе превратили холостяцкое жильё во что-то, куда хотелось возвращаться.

Конрад старался прилетать каждые выходные. Иногда получалось и среди недели, если дела в академии позволяли. Он появлялся вечером, усталый, пахнущий ветром и высотой, и иногда я бывала настолько вымотана после дня у Мартенс, что он молча подхватывал меня на руки и относил в постель.

Иногда мы готовили вместе, и он учил меня делать охотничье рагу.

Иногда просто сидели в гостиной у камина, каждый со своей книгой, и молчали.

А неделю назад, засыпая, он сказал, что на ближайших каникулах в академии хочет отвезти меня к матери и брату и познакомиться с семьей.

В спальне среди своих вещей я выбрала тёмно-зелёное платье с длинными рукавами и высоким воротом, одно из немногих, что забрала из дома. Затянула шнуровку на корсаже, собрала волосы и посмотрела на себя в зеркало.

Когда я вышла в гостиную, Конрад уже ждал. Он успел застегнуть рубашку и накинуть тёмный камзол. Он обернулся. Его взгляд прошёлся по мне, медленно, от воротника до подола, и обратно. И потемнел.

— Полчаса того стоили, — сказал он. — Пожалуй, я передумал куда-то идти.

Я рассмеялась и упёрлась ладонью ему в грудь, не давая подойти ближе.

— Нет уж. Ты обещал мне свидание, ректор Эшворт. Первое в жизни. И я его получу.

Он с легкостью отвел мою руку, наклонился и поцеловал меня. Целомудренно, в уголок губ. Потом взял за руку, и его пальцы привычно переплелись с моими.

— Тогда идем, — сказал Конрад и потянул за собой.

Он открыл дверь, и прохладный осенний воздух хлынул в дом. Уже на пороге я обернулась.

На каминной полке стоял деревянный дракон и смотрел на меня из полутьмы гостиной.

Я не выбросила его и не спрятала в ящик. Он стоял на своём месте, и я знала, что он будет стоять там и завтра, и через месяц, и через год.

Напоминание. О том, откуда я пришла. И о том, что любовь и предательство иногда живут в одном и том же сердце.

Я отвернулась и шагнула за порог, и Конрад закрыл дверь за нами, и мы пошли по тихой улице вдоль набережной, рука в руке, навстречу нашему первому свиданию.

КОНЕЦ.