Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я надеялась, что отец заговорит первым, но он не торопился. Лишь скользил по мне знакомым взглядом, от которого сердце обливалось кровью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, и это было не то, что я собиралась сказать.

Совсем не то. Но другие слова застряли в горле.

— Жив, — он слабо усмехнулся. — Хотя, наверное, лучше бы не был.

— Не говори так.

— Почему? — он посмотрел на меня, и в его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Тебе не всё равно?

Я стиснула зубы. Потому что мне было не всё равно. В этом и заключалась вся проблема.

Раттенберг стоял у стены, неподвижный и молчаливый, как мебель. Я почти забыла о его присутствии.

Вопросы, которые я готовила всю неделю, перемешались, и я не могла вспомнить ни один, а ведь прокручивала их в голове множество раз. Зачем? Почему? Как ты мог? Думал ли обо мне хоть раз? Любил ли вообще когда-нибудь?..

— Почему моя кровь? — спросила я неожиданно для себя. — Для ритуала. Почему именно моя?

Отец помолчал.

— Род твоей матери, — сказал он. — Несколько поколений назад в нём были драконы. Не чистокровные, нет, но достаточно, чтобы в крови сохранился след... Я выяснил случайно, много лет назад, когда... — отец запнулся. — Когда начал искать способ провести ритуал.

— То есть ты давно спланировал это?

Он промолчал. И его молчание было ответом.

— Ты собирался меня убить?

— Нет, — отец ответил быстро, почти резко. — Нет, Беатриса. Для ритуала нужно совсем немного крови. Ты бы перенесла. Ты бы даже не...

— Не заметила? — я перебила его, и мой зазвеневший голос заставил его отвести глаза. — Не заметила, что мой отец использовал меня как компонент для запрещённого ритуала?

— Ты бы не пострадала... Я бы не позволил.

— Как трогательно, — прошипела я, и собственный голос показался мне чужим. — Не позволил бы! Ты отправил меня к человеку, который имел все основания меня ненавидеть. К своему злейшему врагу, чьего брата ты искалечил. Ты понятия не имел, что Эшворт со мной сделает. Он мог запереть меня в подвале. Мог сдать дознавателям в первый же день. Мог просто...

Я осеклась, потому что горло перехватило.

— Я имел понятие, — отец поднял голову и заговорил неожиданно жестко. — Магия долга не позволила бы ему причинить тебе вред. Ни при каких обстоятельствах. Ты была защищена лучше, чем кто-либо в этой Империи.

— Защищена меткой, чью силу Гронер намеренно раздувал каждый день, создавая угрозы. Это твоя защита?

— Это работало, — отрезал отец. — Эшворт тебя не тронул. Более того, он начал тебя оберегать. Именно так, как я и рассчитывал.

Он говорил об этом спокойно, даже деловито. Как полководец, разбирающий удачный манёвр на карте.

— Ты всё рассчитал, да, отец? А то что Гронер ударит меня по голове и потащит через подземный ход — это тоже входило в план? Что я едва не умерла в лесу, и он не загнал меня, как зверька, только благодаря защите академии, завязанной на Эшворте?..

Впервые за весь разговор отец отвёл глаза.

— Гронер не должен был тебя трогать.

— Как удобно! Всегда виноват кто-то другой.

— Я не говорю, что я не виноват! — его голос взлетел, и Раттенберг у стены шевельнулся, но отец тут же осёкся и провёл дрожащей рукой по лицу. — Я не говорю этого, Беатриса. Я говорю, что ты была бы в безопасности, если бы всё шло по плану.

— Но не пошло.

— Нет, — отец криво усмехнулся. — Не пошло. Потому что ты оказалась слишком похожа на меня и решила всё сделать по-своему.

Я вздрогнула.

— Зачем? Зачем ты всё это сделал? Ритуал, Камень, Гронер, всё это... Зачем?

Отец поднял голову и посмотрел на меня. И я увидела в его глазах не раскаяние и не стыд. Усталость. Бесконечную, выжженную усталость человека, который шёл к цели так долго, что забыл, зачем начинал.

— Ты не поймёшь, — он качнул головой.

— Испытай меня, — бросила я дерзко.

Отец скривился.

— После Хальмсдорфа меня списали, — сказал он совсем другим голосом.

Жестким и холодным, как будто он снял маску больного старика и под ней оказался тот человек, которого я совсем не знала.

— Сделали советником. Бросили кость, как собаке, чтобы не скулила. Советник без права голоса, без допуска к настоящим решениям и без единого поручения за пятнадцать лет.

Он подался вперёд, и в его глазах загорелась темная, больная ярость.

— А этот щенок Эшворт стал ректором. Мальчишка, который пришёл на всё готовое и получил академию за красивые глаза и фамилию.

Отец тяжело, с присвистом задышал. Он и кашлянул, и на губах выступила слюна, которую он утёр тыльной стороной ладони. Но глаза горели, и в них не было ни капли раскаяния. Только ярость. Многолетняя, выдержанная ярость, перебродившая в яд.

— Ты знаешь, каково это, дочь? Сидеть в кресле, на которое тебя посадили, как на цепь, и наблюдать, как мир крутится без тебя? Как решения принимают те, кто не стоит твоего мизинца? Как Эшворт, этот надутый щенок, играет в ректора и строит из себя великого воина, хотя единственное, что он сделал при Хальмсдорфе, — получил красивый шрам?

Его лицо перекосилось, и на мгновение я увидела не отца, а то самое существо с поляны. Не снаружи, нет. Внутри. Чудовище жило в нём задолго до ритуала. Ритуал лишь вытащил его наружу.

— И ты решил отомстить... — начала я, но недоговорила, потому что отец перебил меня.

— Нет! — он рубанул ладонью по колену. — Месть — это мелко. Это для дураков, которые не умеют думать дальше одного хода. Я хотел, чтобы они пожалели. Стать тем, кого нельзя не заметить. Кого нельзя задвинуть. Кого нельзя посадить на цепь и забыть.

Его голос стал тише, но от этого только страшнее.

— Ритуал Пробуждения, Беатриса. Ты хоть понимаешь, что это? Слияние мага и дракона. Существо, равное императору. Нет, сильнее императора... намного, намного сильнее императора.

Он смотрел мне в глаза, и его карие зрачки горели лихорадочным блеском, и мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. Потому что я видела, что он верит в каждое слово.

— И ради этого ты готов был пожертвовать мной...

— Я не жертвовал тобой! Ты бы не пострадала!

— Ты отправил меня к Эшворту как наживку. Ты поручил Гронеру нагнетать угрозы вокруг меня. Ты украл Камень и свиток. А когда всё рухнуло, ты провёл ритуал без моей крови и превратился в чудовище, которое убило имперских гвардейцев и чуть не убило меня! Меня, твою дочь, отец!

— Тебе не должны были разрешать туда пойти, — отец резко повернулся к Раттенбергу. — Это твоя ошибка, советник. Допустить девчонку без магии и без резерва на боевую операцию — это идиотизм. А Эшворт... — он скривился с отвращением. — Слизняк. Боевой маг, дракон, ректор имперской академии — и пошёл на поводу у двадцатилетней девки, потому что она захлопала ресницами и попросила.

— Не смей, — сказала я, и мой голос стал таким, что отец осёкся. — Не смей говорить о нём так. Ты не заслужил.

— А он заслужил тебя? — отец подался вперёд, и его глаза сузились. — Мужчина, который спит с девушкой, за которую отвечает? Которая годится ему в дочери? Которая находится в его полной власти? Думаешь, я не знаю? Думаешь, Гронер мне не докладывал?

Кровь бросилась мне в лицо, и жар разлился до корней волос.

— Мои отношения с Конрадом — не твоё дело.

— Ты моя дочь. Всё, что с тобой происходит — моё дело.

— Нет, — я покачала головой. — Уже нет. Ты потерял это право, отец, когда отправил меня в академию, как наживку. Как инструмент...

Отец откинулся к стене. Молчал, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом усмехнулся, криво и зло, но усмешка не дошла до глаз.

— Ты ведь не за этим пришла, — сказал он. — Не за тем, чтобы отчитать меня и уйти с чувством собственного превосходства. Ты хочешь что-то спросить. Так спрашивай.

— Ты думал обо мне? Хоть раз за всё это время? Как о дочери...

Отец долго смотрел на меня.

— Зачем тебе это знать? — спросил он глухо.

— Просто ответь.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, исчерченные рубцами, на стену, на узкое окно под потолком.

— Я думал о тебе каждый день. И каждый день решал, что цель стоит дороже. Вот твой ответ, Беатриса. Тебе от этого легче?

Нет. Не легче. Хуже. Намного хуже...

— Прощай, папа.

Я развернулась и пошла к двери.

— Беатриса, — позвал отец.

Я замерла, но не обернулась.

— Деревянного дракона выбрось, — сказал он. — Хватит цепляться за то, чего не было.

Я стояла спиной к нему и чувствовала, как эти слова вошли под рёбра. Последний удар. Расчётливый, как всё, что он делал.

Раттенберг открыл дверь, и я вышла в коридор, и советник последовал за мной.

— Могу ли я воспользоваться порталом, чтобы переместиться в академию? — спросила я сдавленным голосом.

Раттенберг подался вперед, словно хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул.

— Идёмте, — сказал он. — Провожу.

Портал выбросил меня во дворе академии. Был поздний вечер, но коридоры не пустовали, и на меня оборачивались, и шептались за спиной, и я шла мимо всех, не видя лиц и не слыша голосов. По лестнице и через галерею, по хорошо знакомому коридору третьего этажа, который я могла бы пройти с закрытыми глазами.

Постучала в дверь кабинета.

Конрад открыл почти сразу, как будто ждал. Увидел меня и отступил на шаг, впуская, и я переступила порог и молча уткнулась лбом ему в грудь.