Перед тем как покинуть каморку, Гронер повесил на меня артефакт, который назывался «сфера тишины». Его использовали, когда не хотели быть подслушанными, так что сколько бы я ни кричала и ни звала на помощь, никто бы не услышал. Поэтому я не стала тратить силы на крик.

Мы вышли в коридор старого крыла. Гронер шёл чуть позади и держал меня за плечо, и хватка его была такой, что вскоре плечо буквально онемело от боли. Вырваться я не могла никак. Даже шаг замедлить не получилось, потому что Гронер направлял меня, как конвоир.

Факелы вспыхивали и гасли на нашем пути, и я считала повороты, пытаясь запомнить дорогу, хотя понимала, что это бессмысленно. Даже если я каким-то чудом вырвусь, без магии и со связанными руками я не убегу далеко. Гронер был боевым магом и на голову выше меня, и его пальцы на моём плече ощущались как стальные тиски.

Я думала.

Думала, потому что это единственное, что мне оставалось.

Будет ли Эшворт меня искать?

Он придёт в кабинет ближе к вечеру, как обещал. Откроет дверь и увидит пустое кресло. Спросит секретаря, и тот скажет... что скажет? Что приходил Гронер? Что передал приказ от ректора?

Я зажмурилась на ходу и едва не споткнулась о неровность. Пальцы Гронера впились в плечо сильнее, удержав меня на ногах.

Секретарь видел, что Гронер приходил. Но видел ли он, что я ушла именно с Гронером? Нет. Гронер вошёл в приёмную, передал приказ и остался там, а я вышла одна. Побежала по коридорам академии одна. Мимо курсантов, мимо Мерца, которому кивнула на ходу.

А Гронер мог как-нибудь воздействовать на секретаря, чтобы тот забыл о нем. Или запомнил что-нибудь другое, выгодное ему, и когда Эшворт спросит его, то не услышит ничего кроме лжи.

А потом еще Мерц скажет, что я бежала по коридорам академии одна. И после этого Конрад найдёт у порталов мой амулет.

И что он подумает?

Что Беатриса исчезла накануне ритуала. Подумает, что я использовала его. Что я выудила из него всё, что могла. Сведения о свитке и о ритуале, о том, что моя кровь является последним недостающим компонентом. Подумает, что я подставила его перед императором, заставив признаться в нарушении присяги, а потом сбежала, оставив его расхлёбывать последствия. Что использовала его чувства как инструмент, точно так же, как мой отец использовал метку.

Или хуже. Он подумает, что я планировала это с самого начала. С того самого первого дня, когда портал выбросил меня на пол его спальни. Что обыск кабинета был не ошибкой, а разведкой. Что каждый раз, когда я огрызалась, дерзила, злилась, — я играла роль. Строптивая, гордая, отчаянная — именно такой он и должен был меня увидеть, чтобы поверить.

Я споткнулась снова, и на этот раз Гронер не стал меня ловить, а просто толкнул вперёд, и я ударилась плечом о стену.

— Смотри под ноги, — бросил он.

Я выпрямилась и пошла дальше.

Оставалась одна надежда. На метку. Метку долга, которая покажет Конраду, что я в опасности.

Если покажет.

Она горела, когда мне грозила опасность. Горела постоянно, с первого дня моего появления в академии, и теперь я понимала почему: потому что Гронер был рядом. Он был угрозой, и метка это чувствовала, даже когда ни я, ни Эшворт не понимали, на что она реагирует.

Но Гронер не просто был рядом. Он играл свою роль. Усиливал давление. Назначал взыскания, создавал конфликты, поддерживал нужный уровень опасности вокруг меня, чтобы метка не давала Эшворту покоя ни на минуту. Выматывал его, истощал.

А теперь? Я знала, что я в опасности, но знала ли метка?

И если боль все-таки пробьется, и Конрад почувствует ее, поверит ли он ей? Или решит, что метка реагирует на расстояние, и припишет боль моему побегу?

Захочет ли он вообще мне верить?

— Шевелись, — буркнул Гронер, подтолкнув меня в спину.

Пожалуйста, Конрад. Поверь метке, а не амулету у портала.

Поверь мне.

Гронер вёл меня всё глубже. Мы свернули в узкий проход с таким низким потолком, что ему приходилось пригибать голову. Стены здесь были другими. Уже не обработанный камень, а грубая, необтёсанная порода, влажная и скользкая даже на вид. Воздух пах землёй и чем-то затхлым, старым. Уверена, свежий воздух не проникал сюда десятилетиями.

— Куда мы идём? — спросила я.

— Вниз, — коротко ответил Гронер.

Проход закончился лестницей. Каменные ступени, стёртые временем, уходили в темноту, и я не видела, где они заканчиваются. Факелов здесь не было. Гронер щёлкнул пальцами, и над его ладонью вспыхнул небольшой огонёк, который бросал на стены уродливые, дрожащие тени.

— Шагай, — он толкнул меня к лестнице. — Осторожнее, ступени скользкие.

Здесь было так тесно, что Гронер больше не мог держать меня за плечо, иначе мы просто не поместились бы в узкую щель. Даже коридором я не могла назвать место, в котором оказалась.

Спускаться со связанными за спиной руками оказалось почти невозможно. Я не могла ни ухватиться за стену, ни удержать равновесие на мокрых ступенях. Я шла, прижимаясь плечом к стене, и так старалась не упасть, что на лбу, несмотря на холод, выступил пот.

— Что это за место? — спросила я, чтобы выиграть время, чтобы не думать, что ждёт меня внизу.

— Старый подземный ход, — к моему удивлению, Гронер ответил. — Ещё со времён основания академии. Раньше их было несколько, но остальные обрушились или были замурованы.

Я сделала ещё шаг и почувствовала, как нога соскальзывает с мокрого камня. Я полетела и не смогла схватиться за стену руками, потому и ударилась о каменный край ступени так сильно, что из лёгких вышибло весь воздух. Я скатилась еще немного и упала на бок. В ребрах, вывернутых плечах и затылке вспыхнула боль.

Но сквозь эту боль я почувствовала кое-что другое. Мои связанные запястья проехались по необработанной стене, затем по краю ступени, и верёвка чуть ослабла. Не порвалась, конечно, но что-то в ней треснуло.

— Вставай, — Гронер схватил меня за ворот кителя и рывком поднял на ноги. — Не хватало ещё, чтобы ты шею себе свернула.

Он толкнул меня вперёд, но мне было наплевать на его грубость. Потому что я чувствовала слабину в верёвке. Крошечную, едва заметную, но все же...

Спуск продолжался, и каждый шаг я старалась прижаться спиной и запястьями к стене и потереть веревку о камень. Совсем немного, чтобы не выдать себя, потому что, если Гронер заметит или заподозрит что-то, второго шанса мне судьба не подарит.

Я даже не могла посмотреть, получается ли у меня что-то или я просто так причиняю себе боль, когда прохожусь руками по грубой стене, ведь камень был шершавым и мокрым, и несколько раз я промахивалась, сдирая кожу на запястьях.

Лестница казалась бесконечной. Что было для меня благом. Мы спускались и спускались, и воздух становился все холоднее. Потолок опускался так, что даже я чувствовала его макушкой.

— Далеко ещё? — спросила я, переводя дыхание.

— Не твоё дело, — огрызнулся Гронер.

Но я спросила не из любопытства. Мне нужно было время. Ещё немного. Потому что верёвка все же поддавалась. Я поняла это благодаря покалыванию, которое начала ощущать. Прежде я не чувствовала ничего, но теперь крохотные искорки магии пробирались сквозь слои веревки и согревали мои замерзшие пальцы.

Когда лестница закончилась, мы оказались в длинном низком тоннеле, прорубленном в скале. Я тёрла верёвку о каждый выступ на стене. Отчаянно, лихорадочно, уже не заботясь об осторожности, потому что в тоннеле было темнее, чем на лестнице, и Гронер не мог видеть мои руки за моей спиной. Запястья горели, кожа на них была содрана. Капли крови текли по пальцам и падали на землю, но я не останавливалась.

И наконец почувствовала, как последние волокна лопнули.

Верёвка упала с моих запястий и беззвучно шлёпнулась в грязь.

Руки были свободны.