— Что здесь происходит?

Его тихий голос громовым раскатом прокатился по стенам коридора. Но Освальд словно не обратил внимания. Может, он окончательно утратил связь с реальностью, потому что, невзирая на появление ректора, шагнул ко мне, намереваясь продолжить драку.

Эшворт резко приблизился к нему и остановил, жёстко схватив за плечо, и лишь тогда во взгляде Освальда промелькнуло осознание. Он замер, а ректор уже повернулся ко мне и рывком поднял на ноги, развернул к себе лицом, спиной к Освальду. Он осмотрел моё лицо, задержав взгляд на амулете.

Я чувствовала, что иллюзия плыла. Совсем чуть-чуть, но плыла.

— Всё в порядке? — произнёс одними губами, почти беззвучно.

— Да, — столь же тихо соврала я.

Его взгляд вновь коснулся моего разбитого лица, затем ладоней.

— Стой здесь, — велел Эшворт и повернулся к Освальду.

— Господин ректор, — начал тот. Голос у него был уже другим: появление мужчины протрезвило его хотя бы частично. — Я просто хотел поговорить, я не собирался...

— Тихо.

— Он сам на меня набросился! — но Освальд не унимался.

— Молчи, — повторил Эшворт, и в голосе его было что-то такое, от чего бывший адъютант наконец умолк, хотя по лицу его было видно, что надолго его не хватит.

Но ректор больше не смотрел на него. Он уже снял с пояса небольшой амулет связи и что-то произнёс в него вполголоса. Убрал обратно и повернулся к Освальду, и тот вдруг отступил на шаг, хотя только что его распирало от бравады.

— Господин ректор, — снова начал Освальд, и голос у него подозрительно дрожал, — вы не понимаете, этот мальчишка...

— Понимаю, — сказал Эшворт. — Прекрасно понимаю.

И в тот миг в конце коридора показались двое стражников.

— Господин ректор, — они подошли и слегка склонили головы.

Никакого удивления, увидев нас, не выказали. Уверена, драки случались здесь каждый день по нескольку раз.

— Проводите моего бывшего адъютанта в изолятор. Он останется в нём до утра.

— Что?! — Освальд сделал шаг вперёд. — Вы не имеете права, я...

— Имею, — зло хмыкнул Эшворт. — Ещё одно слово, и проведёшь в нём неделю.

— Мой отец этого так не оставит! — пригрозил тот уже срывающимся голосом.

— Твой отец тебя убьёт, когда я напишу ему о произошедшем, — уже ему в спину пообещал Эшворт, когда стражники обступили Освальда, подхватили под руку и, не церемонясь, увели из коридора.

Тот упирался, не желал идти, и в конце его уже тащили, держа под мышками. Со стороны зрелище выглядело жалким. Освальд умел бить только слабых. А вот сам держать удар не мог.

Когда шаги стражников затихли за поворотом, Эшворт повернулся ко мне и молча кивнул на дверь в свою комнату.

Я вошла первой в спальню, которую ещё час назад надеялась избегать.

Ректор зашёл следом и прикрыл дверь. Я стояла и чувствовала, как постепенно меня отпускает напряжение, которое держало последние полчаса. Благодаря ему я ещё могла стоять на ногах.

Но я знала, что пройдёт не больше четверти часа, и силы окончательно меня покинут. Колени дрожали уже сейчас. А по телу неприятными вспышками разливалась боль. С трудом я подняла руку и сняла с шеи амулет, позволив иллюзии окончательно исчезнуть.

— Садись, — велел Эшворт.

Я послушно опустилась на край кресла.

Мужчина наклонился ко мне и взял мои ладони в свои. Перевернул, осмотрел. Кожа была ободрана о камень, местами выступила кровь. Ничего серьёзного, но неприятно.

Эшворт выпрямился и отошёл к столу, а вскоре вернулся с небольшим флаконом и полотенцем.

— Давай руки, — сказал он.

Я протянула ладони, и он намочил полотенце резко пахнущей, холодной жидкостью из флакона и аккуратно прошёлся по коже. Я слегка вздрогнула и сморщилась, потому что кожу начало неприятно щипать и покалывать.

— Больно?

— Терпимо.

— Кто отец Освальда? — спросила я.

Эшворт не сразу ответил. Закончил с левой ладонью, перешёл к правой.

— Не такой важный человек, как считает его сын, — произнёс он наконец. — Один из членов Высшего совета.

Разговаривая со мной, Эшворт продолжал промачивать мои ладони, и я чувствовала, как холодная жидкость щиплет ободранную кожу и одновременно унимает боль.

— И что он может сделать? Пожаловаться на тебя?

— Помолчи, пожалуйста, — он поморщился, сменил полотенце и мокрой тканью коснулся скулы.

Защипало гораздо сильнее, чем ладони и костяшки, и я резко втянула носом воздух, удерживая недовольный вскрик. Я смотрела в точку над плечом Эшворта и старалась дышать ровно. Он же находился слишком близко ко мне.

— Иллюзия почти слетела... — сказала я тихо. — Ещё немного, и Освальд увидел бы.

Ректор молча кивнул.

— Да, при физическом контакте она ослабевает. Поэтому его следует избегать.

— Этот вопрос к твоему бывшему адъютанту, — отозвалась я с мрачной усмешкой. — Ты знал, что он способен на это.

Эшворт убрал полотенце и посмотрел на меня.

— Нет.

— Но догадывался.

— Освальд самолюбивый и злопамятный, — произнёс ректор. — Что он не оставит это просто так — да, я понимал. Что он нападёт в первую же ночь и подкараулит тебя коридоре — нет. Он всегда был честолюбив, боролся за звание лучшего во всём. А этой дракой подставил сам себя. Я прослежу, чтобы позорное нападение вошло в его личное дело.

— А если он нападёт вновь?

Я не чувствовала себя в безопасности. За стенами академии меня искали, внутри — подкараулили и избили. Иллюзия могла слететь, и тогда даже представить не хочется, что было бы со мной... Освальд лишь ожесточится, а ведь у него наверняка есть подпевалы среди курсантов...

— Мы поговорим утром, — произнёс ректор. — А насчёт Освальда... я предприму кое-какие меры.

— Какие?

— Завтра поговорим, — Эшворт едва заметно качнул головой. — Сейчас ты устала и тебе больно.

Я хотела возразить, что вполне способна разговаривать несмотря на боль. Но, честно говоря, сил на это не было. Скула пульсировала. Ладони жгло. Всё тело требовало отдыха.

Мужчина убрал всё и подошёл к двери.

— Идти можешь? — спросил с сомнением, но я гордо встала и сделала несколько шагов. На глаза мне попалось предплечье, которое он постоянно тёр. То самое, где под рукавом рубашки пряталась метка.

— Ты вышел потому, что услышал шум? — спросила я неожиданно для себя. — Или потому что метка сработала?

— Какая разница? — он безразлично пожал плечами, распахнул дверь и вышел в коридор.

Проводив меня до спальни, развернулся и ушёл к себе, оставив мой вопрос без ответа.

К утру следы драки на моём лице не исчезли. Тело тоже болело. Заживляющий эликсир, который вчера использовал Эшворт, не сработал так, как был должен. Слишком много магии было вокруг меня, из-за амулета она буквально пропитала меня насквозь и теперь конфликтовала с посторонним воздействием.

Придётся терпеть. И ходить с синяками, пока они не исчезнут естественным путем...

Половина моего лица опухла, языком я шевелила с трудом, да и рот открывался лишь наполовину... Никогда прежде меня не били по лицу. В академии для девушек, в которой я училась, если случались драки, то участницы пытались вырвать сопернице волосы...

Закончив приводить себя в порядок, я надела амулет и поднесла к лицу зеркало. Амулет вернул мне чужую внешность и не скрыл синяки. Даже сквозь иллюзию было видно и опухшую скулу, и синяк под глазом.

Я опустила зеркало. Бастиан Фальк выглядел, конечно, ужасно. А ведь ещё и полных суток не прошло, как меня стали считать адъютантом Эшворта...

Нужно приложить все усилия, чтобы убраться из этой академии как можно скорее. Придётся переступить через собственную неприязнь к ректору и помочь ему. Он ведь тоже заинтересован избавиться от меня побыстрее.

Подавив вздох, я убрала зеркало и вышла в коридор.

Эшворт уже был готов. Стоял у окна в своей спальне в застёгнутом до последней пуговицы кителе и смотрел во двор. Когда я вошла, обернулся и окинул меня коротким взглядом. Задержался на скуле дольше, чем на остальном.

— На завтрак пойдём в зал для трапез, — сказал он, когда я остановилась возле двери. — Затем я займусь Освальдом.

— Зачем идти в общий зал? Вчера ты обедал в кабинете.

Невольно я поёжилась, вспомнив всеобщее внимание, и представила, что будет сегодня, когда мы пойдём в зал под взглядом сотни курсантов и преподавателей, и каждый увидит следы драки на моём лице.

— Вчера не было нужды, — произнёс Эшворт. — Слухи по академии разносятся быстро, половина уже знает про драку. К обеду будет знать вся. Лучше показаться сейчас, чем прятаться и давать пищу для разговоров.

Звучало логично. Неприятно, но логично. Я кивнула, пусть даже моё согласие не требовалось, ведь Эшворт уже вышел в коридор.

Мы шли по коридорам, и я чувствовала то же, что накануне — взгляды. Только вчера на меня смотрели с удивлением, гадая, кто же идёт на шаг позади ректора, а сегодня я видела в них понимание. Узнавание. Эшворт оказался прав, слухи разошлись быстро. Проболтались или стражники, которые оттащили Освальда в изолятор. Или сам он привлёк внимание половины академии громкими ночными криками.

В зале для трапез было шумно. Когда вошёл Эшворт, курсанты привычно замолчали и поднялись. Здесь на меня тоже смотрели, и я поняла, что должна перестать обращать внимание на чужое любопытство.

Эшворт прошёл к преподавательскому столу. Я направилась к столу адъютантов, за котором уже сидело трое юношей. Все примерно одного возраста и старше меня. Крепкие, высокие, с идеальной выправкой. Они говорили о чём-то вполголоса, но, когда я подошла и села на свободное место, замолчали, словно отрезало.

Все трое посмотрели на меня. Я взяла хлеб с общего блюда и с досадой отметила, что руки дрожали.

Никто ничего не сказал. Они просто смотрели, а потом отвернулись и продолжили разговор. Как будто меня не было.

—...говорят, ректор сам его и сдал, — негромко произнёс тот, что сидел напротив.

— Освальд сам виноват, — отозвался второй. — Нужно было подождать.

— Подождать чего? — первый пожал плечами. — Пока этот займёт его место окончательно?

Они говорили, не понижая голосов. Достаточно громко, чтобы я слышала каждое слово. Недостаточно громко, чтобы это можно было назвать обращением ко мне.

Этот.

— Интересно, кто он вообще такой, — задумчиво произнёс третий. — Фальк. Никогда не слышал такой фамилии.

— У Освальда отец в Высшем совете, — сказал второй. — Это просто так не закончится.

— Точно! Такое унижение.

— Жаль Освальда, — первый покачал головой. — Пять лет надрывался, чтобы с ним обошлись вот так. Из-за какого-то провинциального выскочки.

— В провинции, по меньшей мере, учат, как себя вести, — тихо сказала я, не поднимая взгляда от тарелки.

— Что?

— И знают, что некрасиво обсуждать незнакомого человека в третьем лице, когда он слышит, — продолжила я, намеренно избегая смотреть на адъютантов.

— Что ты сказал?

Я не ответила.

Просто взяла кружку, отпила и поставила обратно. Как будто вопроса не было.

За столом повисла нехорошая тишина. Тот, что сидел напротив, смотрел на меня и молчал, потому что, видимо, не ожидал, что его проигнорируют настолько демонстративно.

Интересно, подумала я, намазывая масло на второй кусок хлеба, они все трое дружили с Освальдом потому, что были похожи на него? Или стали похожи на него потому, что дружили?..

Сложно сказать, что хуже.

— Мало тебе досталось, я смотрю, — вновь заговорил первый.

Кажется, он метил на место Освальда. Поведение у него было таким же мерзким.

— Но это легко исправить, и ректор не всегда будет рядом, чтобы прикрыть твою костлявую задницу, — прошипел он.

И второй адъютант его поддержал, грубовато хмыкнув, а третий почему-то промолчал. Я подняла голову и встретилась с первым взглядом. И подумала вдруг: а отец, отправляя меня к Эшворту, знал, чем он занимается? Где служит? Где я окажусь?..

Не мог не знать.

Неужели подумал, что здесь мне будет безопаснее, чем с ним, пусть и в бегах?..

— Адъютант Фальк!

Я не сразу поняла, что звали меня. Не привыкла ещё к этому имени, и лишь когда первый и второй юноши глумливо переглянулись и шепнули мне: беги к папочке, осознала, что Эшворт назвал мою новую фамилию.

Я повернулась и посмотрела на него, и кивком он показал подойти.

— Зайди в мой кабинет. Там на столе папка, принеси в лекционный зал на втором этаже, — велел он, когда я остановилась у края стола.

Преподаватели тоже смотрели на меня, но не так открыто, как курсанты. Свой интерес они прятали.

Покинув зал для трапез, я зашагала по коридору. Зачем отец отправил меня в этот клубок змей?.. Этот вопрос словно застрял в голове, и я никак не могла отделаться от назойливой мысли.

Папку я нашла сразу. Взяла её и вышла в коридор. Лекционный зал на втором этаже. Значит, по главной лестнице и направо. Я уже начала запоминать здешние коридоры, хотя бы те, по которым ходила вчера.

Но на лестнице меня окликнули.

— Стой.

Голос был низкий и знакомый и прозвучал очень грубо. Проглотив раздражение, я замерла и обернулась.

Рихтер Гронер, преподаватель по боевой магии, стоял на ступень ниже, заложив руки за спину. Вблизи он оказался ещё крупнее, чем мне запомнилось: широкие плечи распирали китель, а тёмная с проседью борода придавала лицу выражение тяжёлое и неподвижное, как у каменной кладки.

— Фальк, — сказал он, поднимаясь ко мне. — Новый адъютант нашего ректора.

— Так точно, господин Гронер.

Он остановился на одну ступень ниже, но всё равно смотрел на меня сверху вниз.

— Откуда ты?

— Из провинции.

— Из какой?

— Вестернмарк.

Я назвала первое, что пришло в голову, и тут же пожалела. Нужно было спросить у Эшворта заранее, какую легенду он подготовил для Бастиана Фалька. Если подготовил вообще.

— Вестернмарк, — повторил Гронер. — Не припоминаю, чтобы там были магические академии.

— Я обучался на дому, — эту часть мы, к счастью, с Эшвортом успели обсудить.

— На дому? — переспросил мужчина насмешливо. — И каким же образом домашний ученик из Вестернмарка оказался адъютантом ректора военной академии? Минуя вступительные испытания, отбор и пять курсов подготовки?

— Меня назначил ректор...

— Это я уже слышал, — раздражённо перебил Гронер. — Меня интересует: почему.

Я выдержала его взгляд, хотя это стоило усилий.

— Этот вопрос лучше задать господину ректору, господин Гронер. Я не вправе говорить за него.

Преподаватель издал тяжёлый вздох и замолчал. Он просто смотрел на меня, одним взглядом прибивая к полу, и ничего не говорил. И в этой тишине было очень много давления. Больше, чем в любом вопросе.

Гронер словно ждал, что я начну оправдываться и заполнять неловкую паузу. Я и правда хотела поскорее уйти от него, но всё же смогла сдержаться и не стала лепетать, как провинившийся ребёнок.

Вместо этого я тоже замолчала, хотя сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

— Занятная история, — Гронер, наконец, разжал губы. — Домашний ученик без роду и подготовки. Ректор, который никогда прежде не менял выбранного адъютанта. Освальд в изоляторе, — он перевёл взгляд на папку в моих руках, потом снова на меня. — Много всего случилось для одних суток, не находишь?

Очень хотелось сказать, что, возможно, проблема в том, что Освальд оказался первостепенным ублюдком?

— Мне нужно отнести документы, — произнесла я вместо этого.

— Конечно, — Гронер отступил на полшага, освобождая проход. — Неси.

Я прошла мимо него. Спина была как деревянная, но я заставляла себя не ускорять шаг.

— Фальк.

Я остановилась, но не обернулась.

— Академия — маленькое место, — сказал он мне в спину. — Здесь всё становится известно. Рано или поздно.

Я пошла дальше и не ответила. На втором этаже нашла нужную аудиторию, вошла и молча положила папку на кафедру перед Эшвортом. Он посмотрел на меня и на мгновение задержал взгляд. Не на синяках. На чём-то другом.

Может быть, заметил, что руки у меня снова дрожали.

Выйдя из аудитории, я остановилась в коридоре. Эшворт начал лекцию, и дверь за моей спиной закрылась. Впервые с момента, как я оказалась в академии, меня никто не контролировал.

Адъютанты, как я выяснила ещё вчера, не были обязаны посещать все лекции. Только отдельные занятия, к которым их приписывал ректор. Эшворт пока не успел этим заняться, потому сегодня выдался свободный день.

Я могла вернуться в комнату и ждать. Могла бродить по коридорам, запоминая, где что находится.

Вместо этого я пошла в библиотеку.

Найти её оказалось несложно: в конце восточного крыла, за двойными дверями из тёмного дерева. Внутри было пусто и тихо: занятия шли, и курсанты сидели по аудиториям. Пожилой библиотекарь за стойкой едва взглянул на меня поверх очков и вернулся к своим записям.

Я прошла вдоль стеллажей, делая вид, что ищу что-то конкретное, а сама осматривалась. У дальней стены обнаружился читальный стол, а рядом с ним деревянная стойка с газетами, подвешенными на рейках.

Я взяла верхнюю. «Имперский вестник», вчерашний выпуск. Развернула, села за стол.

Искать долго не пришлось. На второй странице, крупным жирным заголовком:

БЫВШИЙ СОВЕТНИК БЛЭКМОР ОБЪЯВЛЕН В ИМПЕРСКИЙ РОЗЫСК

Ниже я увидела портрет отца. Не слишком похожий, но узнаваемый. Я стиснула край газеты и стала читать.

«Указом Его Императорского Величества бывший советник Рихард Блэкмор объявлен в розыск по обвинению в хищении артефакта государственного значения. Как стало известно редакции, речь идёт о Драконьем камне: древнем артефакте, который на протяжении столетий служил единственным инструментом подтверждения законнорождённости в Империи.

Значение Камня невозможно переоценить. Именно к нему обращаются при наследственных спорах, при вступлении в дворянские права, при подтверждении линии престолонаследия.

Рихард Блэкмор занимал должность советника Императора на протяжении десяти лет и имел доступ к хранилищу артефактов Короны. По версии следствия, хищение было совершено в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое число. Задержать Блэкмора не удалось. Его нынешнее местонахождение неизвестно.

Лицам, располагающим сведениями, предписано обращаться в ближайшее отделение имперской стражи. За достоверную информацию назначена награда в двадцать тысяч золотых империалов».

За двадцать тысяч империалов можно было купить поместье с землёй.

Портрет отца смотрел на меня с газетной страницы. Плохая гравюра, но глаза передали верно: спокойные и внимательные. Такими я видела его, даже когда он разбудил меня среди ночи и велел собираться.

Я отложила газету и откинулась на спинку стула.

Десять лет! Он служил при дворе десять лет, а до того воевал за нашу страну, и вдруг украл практически незаменимый артефакт? Отец, который учил меня, что репутация важнее золота?

Не складывалось.

Но если он ничего не делал, тогда зачем бежать? И что было первым: мнимая кража? Или побег, а потом мнимая кража?

Я вытащила из стойки ещё несколько газет, более ранних. В позапрошлом выпуске «Вестника» нашлась короткая заметка: пропажа обнаружена утром пятнадцатого, хранилище не повреждено, следов взлома нет. Это означало, что тот, кто забрал артефакт, имел ключ. Или знал, как войти без него.

В другой газете — «Столичном обозревателе» — писали жёстче. Там отца уже называли не «бывшим советником», а «предателем», и рассуждали о том, кому он мог передать или продать артефакт. Назывались иностранные державы.

Это было настолько нелепо, что я едва не фыркнула. Отец не продал бы пуговицу, если считал, что она принадлежит не ему.

Но кто-то очень хотел, чтобы в это поверили.

Я аккуратно вернула газеты на стойку и вышла из библиотеки.

В голове крутились вопросы, один цеплялся за другой. Получалось, сперва исчез артефакт. И отец знал, что его обвинят. Или догадывался. Иначе зачем бежать в ночи?

Значит, знал заранее. Значит, либо он действительно забрал артефакт, либо знал, что это сделает кто-то другой, и понимал, что обвинят его.

В первое я не верила! Единственным верным являлся второй вариант. Отца подставили. Или он сам вызвался, чтобы кого-то защитить… но я была его единственной дочерью, мы жили вдвоём после смерти мамы вот уже почти семь лет. Я даже не слышала ни об одной его женщине... Вероятно, они были, но ни с кем он не пытался меня познакомить, никого не приводил к нам домой!

Я думала, но не могла даже примерно назвать человека, ради которого отец пошёл бы на такой риск, взял вину на себя и отослал бы меня к Эшворту.

Ведь он не мог не знать, каково мне будет здесь...

И это был далеко не единственный вопрос. То, что отец отправил меня к ректору, потому что тот был связан долгом жизни, я понимала. Эшворт не мог отказать.

Но откуда взялся этот долг? Что между ними произошло?

Эшворт люто ненавидел отца. Это было заметно по тому, как он говорил о нём: коротко и жёстко, словно откусывал. И отец, судя по всему, платил тем же.

Десять лет при дворе. Долг жизни. Вражда. И артефакт, без которого рушилось многое в империи.

Голова кружилась от вопросов.