Эшворт ушёл допрашивать пленных сразу после совещания с преподавателями. Мне он велел присоединиться к курсантам, которых отправили разбирать последствия ночного нападения.

В западном подвале, где ночью полыхал пожар, работа уже кипела. Человек двадцать курсантов растаскивали обугленные остатки стеллажей, собирали уцелевшие свитки, выносили мусор. Воздух по-прежнему был тяжёлым от гари. Кто-то догадался открыть вентиляционные решётки, но помогало слабо.

Я засучила рукава и взялась за ближайшую кипу свитков, которые свалились с полок и перемешались с обломками дерева и каменной крошкой. Работа была грязной и монотонной, но оказалась удивительно полезной! Руки заняты, а голова — свободна. Можно думать в свое удовольствие.

— Фальк!

Я обернулась. Курсант Мерц стоял в нескольких шагах от меня с тяжёлым обгоревшим ящиком в руках. Он поставил его на пол, подошёл ко мне и хлопнул по плечу. Коротко, желая поддержать, но я едва устояла на ногах. Все же силища у него была драконьей, а под иллюзией амулета скрывались мои настоящие женские плечи. Благо Мерц ничего не заметил, потому как руку не задержал и поспешно завел ее за спину.

— Слышал, ты ночью прикрыл ректору спину, — сказал он, глядя на меня.

Я не успела ответить, потому что стоявший рядом курсант — незнакомый мне старшекурсник с обожжённой бровью — повернулся и кивнул.

— Мне стражник рассказал. Говорит, щит от пола до потолка. И что маг в него влетел на полном ходу.

— Стражник преувеличивает, — ответила я, осторожно оглядываясь и замечая, что другие курсанты прислушиваются к нашему разговору.

— Да брось скромничать, Фальк, — сказал кто-то из толпы.

Я поняла, что в глазах окруживших нас курсантов не было привычного недоумения или враждебности. Конечно, никто мной не восхищался, но теперь я видела сдержанный интерес, одобрение и даже признание. Будто за одну ночь я перестала быть для них непонятным провинциальным мальчишкой, который непонятно как пробился в адъютанты самого ректора, и стала кем-то, кого стоит принимать в расчёт.

Вернувшись к своим свиткам, я подавила улыбку. Было приятно.

Мы работали всю первую половину дня. Когда я в лазарете слушала сухой доклад Гронера о повреждении хранилища, то последствия нападения не казались такими уж значительными. Однако работа среди завалов уничтожила все иллюзии.

Хранилище было разгромлено. Стеллажи опрокинуты, ящики вырваны с мясом, содержимое вывалено на пол и частично сожжено. Гронер сказал, что нападавшие что-то искали. И чем дольше я смотрела на хаос вокруг, тем яснее видела логику в нём.

Они не жгли всё подряд. Огонь охватил три стеллажа из десяти, и все три стояли в дальнем конце хранилища, у стены. Именно там, судя по табличкам, хранились самые старые документы. Архивные свитки столетней и более давности.

Остальные стеллажи были не сожжены, а обысканы. Кто-то быстро, но методично просматривал содержимое. Искал конкретный документ и не нашёл. А то, что не нашёл, поджёг, чтобы усложнить поиск следов тем, кто придёт после.

Или чтобы скрыть, что именно искал.

Я подняла с пола очередной свиток и развернула. Опись поставок зерна за какой-то давний год. Бесполезно. Следующим оказался журнал дежурств стражи. Тоже мимо. Третьим был фрагмент учебного плана, настолько старого, что чернила выцвели почти до нечитаемости.

Но пока мои руки перебирали бумагу, в голове крутилось другое.

Отец писал: «В академии, в кабинете ректора или в его личных покоях, хранится старинный документ, замаскированный под описание ритуала Пробуждения».

В кабинете я не нашла ничего. В личные покои Эшворта я не совалась после того, как он выгнал меня из кабинета. Но что, если отец ошибся? Что, если документ хранился не там, где он думал?

Что, если он был здесь? В подвальном архиве? Среди тысяч старых свитков, которые копились столетиями?

И что, если нападавшие знали об этом?

Тогда, выходит, они никак не связаны, и отец не имеет к произошедшему никакого отношения.

Или же кто-то намеренно ввел его в заблуждение.

Или же он зачем-то соврал мне?

Или же я просто неблагодарная дрянь, которая готова обвинить родного отца в ужасных преступлениях, не основываясь ни на чем.

Краска стыда ударила в лицо, и я сердито тряхнула головой. Затем остановилась с очередным свитком в руках и огляделась. Курсанты работали, переговариваясь вполголоса, выносили мусор, складывали уцелевшие документы в новые ящики. Никто не обращал на меня внимания.

Я посмотрела на дальний конец хранилища, где чернели обугленные стеллажи. Именно там нападавшие подожгли документы.

Если документ был там, он сгорел.

А если не был — значит, они тоже не нашли его. И значит, еще могут вернуться.

Я положила свиток в ящик и продолжила работу. Руки двигались механически, а мысли бежали дальше, цепляясь одна за другую.

Отец просил найти описание ритуала. Нападавшие искали что-то в академии. Они знали секретные проходы и обошли сигнальные чары. Они были подготовлены так, как не могут быть подготовлены случайные грабители.

Кто-то их послал. Кто-то, кто знал академию изнутри. Или знал кого-то, кто знал.

Гронер считает, что среди нас предатель. И подозревает меня, но я знаю, что в этом моей вины нет.

Но, думаю, он прав, и нападавших кто-то передал все необходимые сведения. Как я поняла, защита академии обновлялась довольно часто, как и сигнальные заклинания, а значит, этот «кто-то» или находится в академии прямо сейчас, или...

... или покинул ее совсем недавно.

А еще была метка долга Эшворта, которая нестерпимо жгла, означая, что мне грозит опасность. С чем это было связано?..

Ближе к вечеру мы закончили с основной частью завалов. Уцелевшие свитки были рассортированы и уложены в новые ящики, обгоревшие остатки стеллажей вынесены. Хранилище выглядело мрачно: голые стены, следы копоти на потолке, пустые места, где ещё вчера стояли стеллажи. Запах гари никуда не делся, казалось, он пропитал не только помещение, но и нас самих.

После того как нас отпустили, я вернулась в спальню, чтобы привести себя в порядок и смыть черные разводы с рук. По академии уже поползли слухи, что вскоре явится имперские дознаватели, который вызвал ректор.

Интересно, узнал ли Эшворт что-то важное от нападавших, которых допрашивал весь день? Я жалела, что не могла присутствовать и услышать все из первых уст.

Я едва успела переодеться в чистую, не пропахшую гарью одежду, как пришла записка от ректора с приказом спуститься в холл. Там я присоединилась к ректору, Гроверу, еще нескольким преподавателям и адъютантам, которые все вместе покинули стены академии и вышли во внутренний двор.

Закатное солнце к тому моменту окрасило коридоры в густой рыжий цвет. Его косые золотистые лучи ложились на примятую траву и мелкие камушки, которые хрустели под нашими шагами. Мы прошли просторную площадку, на которой всего несколько дней назад Эшворт огласил приказ об исключении Освальда, и подошли к тяжелым воротам.

Ждали мы недолго, и вскоре на той стороне вспыхнул портал. И первым из него вышла женщина, и это удивило меня: я ожидала увидеть военных, а передо мной стояла невысокая, сухощавая дама средних лет в сером дорожном платье, без единого украшения. Ее тусклые волосы были убраны в тугой узел, а лицо казалось бледным и неприметным. Из тех лиц, которые забываешь через минуту после встречи.

Если подумать, идеальное лицо для дознавателя.

Но глаза у неё были цепкие. Она окинула ими двор академии, Эшворта, Гронера, меня, преподавателей у входа — всё за одно движение, как хищная птица, которая высматривает добычу с высоты.

За ней появились двое мужчин, тоже в повседневной одежде. Один помоложе и светловолосый, второй — постарше, плотный и угрюмый.

— Ректор Эшворт, — женщина протянула руку, и Конрад коротко ее пожал. — Старший дознаватель Мартенс. Со мной дознаватели Кирхнер и Фосс. Мы прибыли по вашему вызову.

— Благодарю за скорость, — ответил Эшворт ровным голосом.

— Не могу сказать того же о вас, — тотчас уколола его женщина. — Нападение на академию — событие, которое не случалось двадцать лет. Мы же были вызваны лишь спустя несколько часов, и я хотела бы получить объяснения.

Я слегка опустила голову, чтобы никто не заметил вспыхнувшую на губах усмешку.

Несколько часов?.. Прошло даже больше половины суток.

Тем временем Мартенс окинула взглядом преподавателей и вновь повернулась к ректору.

— Нам понадобятся помещения для работы, доступ ко всем затронутым объектам и полный список лиц, находившихся в академии на момент нападения, — заявила она не терпящим возражений тоном.

— Всё будет предоставлено, — спокойно кивнул Эшворт.

— А также задержанные, — добавила Мартенс, и её голос стал чуть жёстче. — Которых, как я понимаю, вы уже допросили. В нарушение протокола для подобных случаев. Об этом непременно будет доложено.

Краем глаза я заметила, как Гронер недовольно дёрнул щекой.

— Предварительный опрос, — легко пожал плечами Эшворт, и вот на его лице не дрогнул ни один мускул. — Для обеспечения безопасности академии.

Мартенс посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, и я поняла, что эта женщина прекрасно все понимала, но решила не заострять на этом внимание.

Пока.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с мест происшествия. Проведите нас.

Эшворт повёл их вниз, к подвальным хранилищам. Гронер шёл рядом с Мартенс и давал пояснения, которых она не просила. Я замыкала процессию и молчала.

В хранилище Мартенс остановилась на пороге и нахмурилась.

— Здесь убирались, — это не был вопрос.

— Разумеется.

— Физические следы уничтожены.

— Магический след остался, — возразил Эшворт спокойно. — Каждое боевое заклинание оставляет след в магическом поле, как вы прекрасно знаете. Все это осталось нетронутым.

Мартенс посмотрела на него, потом на стены. Достала из кармана небольшой артефакт, — плоский, матово поблёскивающий диск — и провела им вдоль ближайшей стены. Диск засветился, и по его поверхности побежали мелкие символы.

— Действительно, — сказала она, и я не смогла понять, довольна она или разочарована. — Магический фон богатый. Можно работать.

Молодой светловолосый дознаватель начал делать записи прямо на ходу.

Я стояла у входа и наблюдала. Эшворт со скрещёнными на груди руками и коротко отвечал на вопросы Мартенс. Как она ни пыталась, не могла вытянуть из него предложение длиннее нескольких слов.

— И все же вы напрасно приказали провести здесь уборку, — наконец, она решила вновь вернуться к этому вопросу.

Оглядывая хранилище, она недовольно поджимала губы.

— Кто-то может счесть это уничтожением следов.

— Я напомню вам, госпожа старший дознаватель, что Академии императорским указом предоставлена огромная свобода во внутренних делах. Потому я имел полное право принять такое решение. И отдать курсантам соответствующий приказ.

— О, мой дорогой господин ректор, я не оспариваю ваше право приказывать, — сладко улыбнулась Мартенс. — Я лишь говорю, как оно может быть истолковано.

— О, да, — как-то желчно хмыкнул Эшворт. — В этом-то уж я не сомневаюсь.

Женщина недовольно покачала головой, но бессмысленный спор прекратила и отошла к одному из своих коллег.

Стоило ей отвернуться, и ректор накрыл правой рукой левое предплечье. Почти незаметно и очень быстро. Потер, нажал и отпустил. На том месте горела метка долга. И, кажется, сейчас она причиняла ему особенно сильную боль, раз он не мог больше сдерживаться.

Мне вновь грозила опасность. Конечно, исходила она от имперских дознавателей, которые в любой момент могли поинтересоваться, кто такой адъютант Фальк и откуда он взялся.

Обход занял несколько часов и закончился глубоко за полночь. Мартенс осмотрела оба хранилища, подвальные тоннели, через которые проникли нападавшие, коридоры, где шёл бой. В каждом месте она задавала одни и те же вопросы: кто обнаружил, кто первым прибыл, кто отдавал приказы, какие заклинания использовались.

Когда мы вернулись на первый этаж, было уже очень поздно. Эшворт распорядился отвести дознавателей в гостевое крыло. Прощаясь, Мартенс на секунду задержала на мне взгляд.

— Ваш адъютант тоже участвовал в отражении нападения?

— Да, — ответил Эшворт. — Фальк был со мной в подвале.

— Прекрасно. Со всеми свидетелями мы побеседуем завтра.

Когда дознаватели ушли, Эшворт некоторое время простоял в коридоре, глядя им вслед. Потом потёр предплечье, уже не скрываясь, и пошёл к себе в кабинет, не сказав мне ни слова.