Дав по тормозам, Шериф остановила машину, слегка под углом по ходу движения, и, оглянувшись назад, крикнула:

— Гнара, врубай поле!

— Мне что, разорваться? — огрызается гнома.

— Ты же сама не хотела бросать вторую машину, так что постарайся, девочка.

— Я стараюсь, — продолжала бурчать гнома, и тут же радостно восклицает: — Шериф, здесь секционное поле!

— Отлично! — восклицает Елизавета Алексеевна. — Сколько секций?

— Четыре.

— Четыре? Нихрена ж себе. Мирные артисты они. Как же! Рассказывайте сказки, — зло цедит наша водила. И тут же командует: — Врубай переднюю и правую секции.

— Готово.

— Какие показатели?

— Двадцать на сто восемьдесят процентов. Вы правы, шериф, это не старательская машина. Правильно Тунгус эту зелёную завалил.

Так, мальчики и девочки, сейчас я сделаю небольшое отступление, чтобы пояснить этот, на первый взгляд, странный диалог. Ибо лично я в тот момент не особо понял, о чём речь. Точнее, понял, но лишь частично.

Гнара увеличила мощность передней и правой боковой секций соответственно на восемьдесят процентов каждую, за счёт противоположной стороны. Но, казалось бы, с чего они сделали выводы о том, что убитые мною бандиты именно бандиты, а не мирные артисты?

Это выяснилось несколько позднее, но вам расскажу сейчас, чтобы, так сказать, не отвлекаться в дальнейшем. Дело в том, что обычные старатели вообще не заморачиваются такими вещами, как секционное поле. По крайней мере, те, что работают на относительно безопасной территории, возле Свободного.

Те же, что катаются в более опасные места, туда, где есть шанс встретить бандитов, в основном используют двухсекционное поле. Ибо оно раза так в четыре дешевле того, что установлено на этой машине.

Также, изменение поля составляет обычно шестьдесят на сорок процентов, куда реже семьдесят на тридцать. Ибо, чем больше перекос, тем сложнее и дороже система. Да и всяких катушек и реле требуется куда больше, а это размеры. Либо используются артефакты.

В любом случае, четырёхсекционное поле, способное давать перекос целых восемьдесят процентов, дороже самого автомобиля, на котором установлено, раза так в три, а может и четыре. Это если без использования артефактов, а если с ними, то я даже гадать не возьмусь. Пусть Бобри разбирает и смотрит, может, удастся перетянуть на «Варяга».

Но главное в другом — нет смысла ставить такую систему на «мирную» тачку. Мирную — это, конечно, в реалиях Фаэтона. Это всё равно, что на какой-нибудь мотоцикл с коляской поставить зенитно-ракетный комплекс и ехать кататься в тайге: а вдруг вражеский истребитель мимо пролетит?

Нет, эта бибика создана для того, чтобы воевать. А точнее, грабить и убивать. Не удивлюсь, если здесь и пушка какая-нибудь модифицированная.

А тем временем Елизавета Алексеевна перескочила с места водителя на пассажирское и потянула с потолка вниз прибор наблюдения. Ну, знаете, как в кино, на подводных лодках. Соответственно, над кабиной поднялся перископ.

Прилипнув к окулярам, начала крутить рычажки, подстраивая изображение, с десяток секунд внимательно что-то там рассматривала, а затем, громко и матерно выругавшись, полезла к нам в кунг.

Щёлкнув на рации несколькими тумблерами, схватила микрофон и давай вещать на общей волне:

— Шериф вызывает Патруль, Шериф вызывает Патруль…

Примерно полминуты не было никакой реакции, затем в динамиках послышались щелчки и хрипение, а затем внезапно, без каких-либо помех в эфире прозвучало:

— Шериф — это вы? Вы живы?

— Отвечай по уставу, — рявкнула Елизавета Алексеевна.

Но вместо ответа из динамиков донеслось:

— Командир, командир, здесь Шериф!

Затем наступила тишина, видимо, эмоциональный радист отпустил тангенту. Но спустя десяток секунд послышалось:

— Патруль вызывает Шерифа, Патруль вызывает Шерифа.

— Ну, здравствуй, Волк, — на лице Елизаветы Алексеевны отображается облегчение.

Видимо, этот Волк свой в доску парень и пользуется её доверием.

— Рад, что ты жива, командир. Это твои тачки поперёк дороги раскорячились?

— Не раскорячились, а заняли боевую позицию. А то шастают тут всякие, неровен час снаряд поймаешь.

— Тоже верно, — соглашается Волк, — однако вынужден отметить, что машинки у тебя очень интересные, поэтому дальше по инструкции. Без обид, командир.

— Какие обиды, Волк, всё правильно. Дай мне несколько минут. Выйду из первой машины. Отбой.

— Принято. Ждём.

Положив микрофон, Елизавета Алексеевна метнулась назад в кабину и, схватив маленькую рацию, скомандовала:

— Ваня, там вроде наши. Поэтому без паники. Я сейчас выйду к ребятам, а ты поверни пушку назад и следи за тылом.

— Понял, принял, — раздается голос Бизона.

К слову сказать, Ваня остановил машину не прямо за нами, а съехал слегка с дороги и тоже встал под углом, для того чтоб вести стрельбу с двух стволов, не мешая друг другу.

Затем поступила команда уже для меня:

— Тунгус, ты тоже отверни ствол, но не полностью, градусов на сорок пять.

— Есть сомнения? — делаю движение подбородком в сторону гостей.

— Я последнее время никому не доверяю, — качает головой. — Ну, пожалуй, кроме тебя, братское сердце, и Вани, — и, слегка одёрнув кожаную куртку, взятую из бандитских запасов, резюмировала: — Хорошо хоть приоделась, а то нехорошо перед подчинёнными сиськами сверкать.

— А я? А как же я? — сложив руки на груди, изображает из себя обиженную Гнара.

— Ты? — слегка прищурившись, Елизавета Алексеевна окидывает взглядом полугному. — А вот ты влюблённая дура, которая за Тунгусом на край света побежит, как собачка. Значит, тебе я тоже доверяю, — и, разведя руками, довольно улыбается на своё ехидное высказывание.

— Обидеться бы на тебя, — хмурится Гнара. Но внезапно тоже разводит руками и, улыбнувшись, выдаёт: — Но какой смысл на правду обижаться?

А затем две блондинки дали друг другу «пятюню» и довольно засмеялись. А я сижу, как этот… Который не в курсе, то ли радоваться, то ли плакать. Мне же, можно сказать, очень оригинально в любви признались. Но высказывать своё веское мнение не стал, лишь уныло отвернул башню в сторону. Дескать, смотрите, я в вас не целюсь.

Но всё это в пользу бедных, так сказать. В случае чего, мне понадобится не больше секунды, чтобы навестись и сделать выстрел, не зря же я рычаги тянул и педальки мацал.

Тем временем Елизавета Алексеевна выбралась из машины и пешком направилась в сторону патрульных, которые остановились примерно в семистах метрах от нас.

— Гнара, детка, метнись в кабину и прилипни к перископу. Докладывай всё, что видишь в режиме реального времени, — командую блондинистой оторве.

— Поняла.

Вот такой косяк получился — отвернув ствол в сторону, потерял возможность наблюдать за тем, что будет происходить. По крайней мере, теперь понятно, зачем такая куча народу в этих бибиках.

Водитель, стрелок, заряжающий, а ещё кто-то за полем должен следить, казалось бы, достаточно четверых, но нет, ещё по сторонам смотреть надо, особенно в бою, вот и получается, что минимум пятеро, а лучше шестеро. И в очередной раз остаётся только вспомнить добрым словом брата Бобри, что построил «Варяга».

Вот, честное слово, как же хочется оказаться сейчас внутри нашей славной боевой колесницы. Там тебе и обзор, и скорость, и маневренность, а самое главное — система управления с автоподачей боепитания.

— Тунгус, — отвлекает меня Гнара, — можно задать нескромный вопрос?

— Жги, чего уж там.

— А у меня такая же красивая задница, как у Шерифа?

— Чего? — я аж рот раскрыл и глаза выпучил от такой повестки дня.

— Да я вот смотрю на то, как она вышагивает. Красиво. Бёдра туда-сюда. И попец огонь. Хи-хи-хи…

— Не отвлекайся, а, — возмущаюсь.

— Не, ну я серьёзно. Как тебе моя попка?

— Шикарная у тебя задница, так и хочется отшлёпать, чтобы ерундой не занималась. Сосредоточься на деле, не отвлекайся.

— О-у-у… Прям отшлёпать? Смотри, не забудь, ты обещал.

И только собирался возмутиться, что мне приписывают слова, которых я не произносил, как Гнара резко стала серьёзной:

— От них кто-то вышел навстречу, думаю, Шерифа узнали.

— Ну, что ж, кажется, это хорошо. Следи, что там дальше будет.

Спустя некоторое время Елизавета Алексеевна и идущий ей навстречу мужчина остановились друг напротив друга.

— Говорят о чём-то, — докладывает Гнара. — Мужик этот улыбается, похоже, всё нормально. О-у-у! Обнимаются. Так, мужик этот хлопает нашего Шерифа по спине, задницу не мацает.

— Зачем мне эта информация? — удивляюсь.

— Ну, мало ли, вдруг тебе интересно. Помацали Шерифа или нет.

— Гнара, кошка драная, не беси меня.

— Багира я. Воть. И не ругайся, я ведь серьёзно. Похлопать по заднице — это совсем другой уровень отношений. Так что это может оказаться важным.

— Хм… может быть, ты и права, — соглашаюсь. — Но ты не отвлекайся, что там дальше?

— А ничего, разошлись, и Шериф идёт в обратную сторону.

— А мужик этот?

— А тот в свою сторону.

— На всякий случай продолжай наблюдать.

— Есть, командир.

Спустя несколько минут Елизавета Алексеевна вернулась и, постучав по кунгу, крикнула:

— Всё в порядке!

Затем принялась махать в сторону второй машины, из которой тут же нарисовался Бизон и быстрым шагом направился к нам, Олег же так и остался сидеть в машине.

— Значит так, ребята и девчата, о том, что происходило в Счастливом, помалкивайте. Главное, забудьте о том, что я говорила про предателей в совете, не дай бог кому-то из вас проговориться. Свалим пока всё на Шкифа.

— Так это Шкиф? — Ванька сжимает кулаки.

— Спокойно, мой хороший, — Елизавета Алексеевна хлопает Ваню по руке, — он уже свой нож в бочину получил.

— Это радует, — кивает Бизон, — жаль, быстро сдох.

— А уж как мне-то как жаль, — вздыхает боевая блондинка. — Но, в любом случае, крайним пока будет он.

— А я вот не поняла, почему нужно молчать про совет? Разве не стоит их наказать? — недоумевает Гнара.

— Стоит, девочка, очень даже стоит, но не сейчас, а попозже.

— Парни могут устроить небольшую революцию, — качает головой Ванька, — и поднять на вилы весь совет. А там тоже ребята не простые, со своими стволами, и людей у них много, может такая бойня начаться, что мало никому не покажется, — качает головой Ваня.

— Верно, Ванюша, верно, — соглашается Елизавета Алексеевна. — Нужны доказательства.

— Можно и без доказательств, — цокнув языком, прерываю их умные речи, а затем, хрустнув шеей, поясняю свою мысль: — Надо просто знать наверняка, кто виноват, и кого жестоко мочить. Уверен, они окажутся из одной шайки-лейки, так что если кто и будет возмущаться, то их товарищи по партии, а остальные просто заткнутся и порадуются тому, что противников стало меньше.

— Если бы всё так было просто, — качает головой Бизон. — Можешь мне поверить, остальные объединятся против Патруля, потому что никому не захочется оказаться следующим лишь потому, что Шериф так захотела. Плавали, знаем.

— Куда ты плавал? — усмехаюсь. — Я же сказал, жестоко мочить. Максимально кроваво.

— Тунгус, ты пойми, это не депутаты в Госдуме, это серьёзные ребята, которые не боятся в крови испачкаться, — продолжает спорить Бизон.

— Да нет, Ванечка, Тунгус прав. В совете большинство ненавидят друг друга и охотно поверят в грехи своих противников, особенно если те уже не смогут оправдаться. Это всегда срабатывает.

— Ага, — зеваю. — Диктатура вообще сильно повышает лояльность. Если что, это намёк. Может, хватит играть в демократию?

— Может, и хватит, — задумчиво кивает Шериф.