Тем вечером, после бескровного взятия Уффализа, я узнал, как пишет военный эксперт для своих читателей – потомков Освободителей. Онэ и Марсель раздобыли «Шевроле» 1939 года в отменном состоянии, который, естественно, принадлежал коллаборационисту, проблема состояла лишь в том, чтобы доставить его в объединенный гараж, узнав сначала, где он находится, подкрасить и получить нужные номера. Парни пребывали в приподнятом настроении, и из-за жары Онэ обменял наши мясные запасы на всякую всячину, какую удалось получить, мы оставили себе только гуся, которого вывесили за окно моего номера – лучшей комнаты лучшего отеля.

Питер Лолесс решил ничего не писать об Уффализе, поскольку это означало бы, что капитану Стиви пришлось бы проделать обратный путь по индейской территории, чтобы найти дивизию и присоединиться к ней. Эксперт же продолжал работать, пока мы ужинали: по жареному яйцу на каждого, запеченная форель и молодой дикий кабан под разное не пойми какое вино.

Эксперт во время работы никогда не снимал каску, Марсель предположил, что он и греховодничает в каске.

Капитан Стиви сказал, что никто не может делать это в каске, потому что та может упасть с головы и пришибить возлюбленную. Но Онэ возразил, что никто не может знать, в какой позиции Освободитель предпочитает и может заниматься сексом.

Капитан Стиви сказал:

– Папа, Освободитель меня нервирует, а я еще с Африки нервный, и его каска меня раздражает. Пожалуйста, пойди посмотри, что он там пишет. Скажи ему, что ты Главный полевой цензор.

Ну, я пошел к Освободителю, взял первые три страницы того, что он написал, и когда он посмотрел на меня сквозь свои темные очки, просто сказал: «Главный полевой цензор. Командир двадцать второго пехотного полка» и вернулся с этими страничками к столу, за которым мы все сидели, чтобы их прочесть.

Первая часть повествовала о том, как в его присутствии Великое Партизанское Соединение было разгромлено в сражении, не уступающем фермопильскому. Во второй части описывалась битва у придорожной гостиницы и полный разгром врага, до последнего человека. Третья часть была скопирована с книги Ф. О. Микше, известного чешского критика и теоретика мрачной и непредсказуемой военной науки. Освободитель каждый день отсылал в свою газету главу из Микше, и неудивительно, что у себя на родине он считался национальным Клаузевицом, поскольку Микше представлял собой трудное чтение даже в своих редких ясных пассажах.

Капитан Стиви вернул странички Освободителю, после того как я на каждой написал: «Цензуру прошло. Главный полевой цензор, F.T.P.F.».

Мы ели, пили и наблюдали, как Освободитель переписывает Микше, на Питера Лолесса это произвело впечатление.

– Из него получился бы блестящий корреспондент для «Таймс», – сказал он.

– О чем он там пишет? – спросил Онэ. – Мы же ни с кем не дрались.

– Корреспондентам писать – все равно что женщине плакать, а ребенку пи́сать, – сказал Марсель. – Простите, мсье Питер.Вы в душе – не корреспондент.

– Да, – сказал Питер. – Я – спортивный журналист.

– Спортом мы сегодня уже позанимались.

– Кто бы спорил, – сказал Питер.

То был насыщенный день.

На верху крутого спуска к городу мы встретили двух мужчин в кепках и рабочей одежде. У этих мужчин были грубые руки, настолько же грубые, насколько мягкими были руки у рассеявшейся Armée Blanche. Мужчины сообщили нам, что все немцы ушли.

Большие деревья были надсечены и повалены через шоссе, спускавшееся к городу, Стиви, Питер и я карабкались через стволы и продирались сквозь ветви с еще свежей листвой, зеленевшей на фоне черного асфальта. Мы выискивали провода и все такое прочее, но не нашли ничего, кроме недавно поваленных деревьев и тишины города.

Во время войны больше всего пугает тишина. Шумы предупреждают и обнаруживают местоположение игроков. Молчание в только что взятом городе – отнюдь не золото. Мы пробирались вниз по дороге через поваленные деревья методично и медленно, и мне подумалось: ни во время войны, ни в мирной жизни нет ничего печальней вида огромных старых деревьев, росших вдоль дороги и умышленно поваленных.

Выпутавшись из последних стволов и ветвей, мы увидели людей, идущих нам навстречу по дороге, и прелестный город внизу.

Первыми шли мужчины. Они выглядели очень официально. Момент был исторический, и они представляли собой делегацию. Оказалось: все они – работники лесного хозяйства и могут за час расчистить дорогу. Двое мужчин, которых мы встретили раньше, рассказали, что они наблюдали за немцами, пока те надрубали деревья, прикрепляли взрывчатку и поджигали фитили, и видели, что мин те не закладывали.

– Но на случай, если все же где-то заложили, я оставлю вам этих двух своих людей, – сказал я.

– Да здесь же нет ничего, Папа, – сказал Онэ.

– Вы надолго тут не задержитесь. Как только дорогу расчистят, пусть машины двигаются в город.

– Какой отель у вас самый хороший? – спросил Стиви главу делегации. Все остальные уже отправились за инструментами и лошадьми. Глава назвал отель, но было видно, что он его не жалует.

– Встречаемся там, – сказал я Онэ.

Теперь к нам подошли женщины и девушки. Они нас не целовали, не было никакой истерии и ликования.

– Ну что, пошли пешком? – спросил Питер. – Ты знаешь, что это был первый бельгийский город, взятый немцами в войне 1914 года, и что первый бельгийский солдат был убит именно здесь? В городе есть памятник.

– Откуда ты все это разузнал, черт возьми? – спросил Стиви.

– Из «Путеводителя по Арденнам», – сказал Питер. – Это мое чтение на ночь. Все что-то откуда-то узнаю#т.

Теперь вместе с нами шло много людей, и официальность исчезла. Какой-то добрый человек предложил нам выпить. У него даже было с собой три стакана, кроме собственного, так что на самом деле все было не совсем уж неформально.

– Спрячь свой пистолет в карман, – сказал Питеру Стиви. – Нельзя выпивать с человеком, держа в руке пистолет.

– Тогда у меня в штанах будет неподобающая выпуклость.

– Ну, положи его в карман Папе. У него везде неподобающие выпуклости.

– Я боец нерегулярных войск, – сказал Питер. Мы уже успели выпить со многими добрыми людьми, и у всех у них были для нас стаканы. – Мы с моим пистолетом напарники.

– А ты ставишь своего старого напарника на предохранитель, когда кладешь его в карман?

– Я боец нерегулярных войск, – повторил Питер. – А где мы потеряли Освободителя?

– Позади, в Андах, вместе с машинами.

– Он взойдет на эту кордильеру, – сказал Питер. – Помяни мое слово.

– Это спуск, – поправил его Стиви.

– Тогда он преодолеет его через ущелье, – постановил Питер.

– Я собираюсь найти Бака.

– Вероятно, он теперь уже в Германии.

Бака я нашел сидящим на каменной ограде и в глубокой задумчивости протирающим стекла очков. Он по-братски приветствовал меня:

– Доктор Хэмингштейн, сукин сын, где ты сачковал, пока я брал этот исторический город?

– Полковник, сэр… – начал я.

– Иди в задницу, Хэмингштейн. Что это за город?

Я объяснил, насчет дороги сказал, что ее уже расчищают и что люди здесь серьезные и деликатные. Подошла доверенная группа от основной делегации работников лесного хозяйства. У них было две лошади, волочившие очень длинное бревно от большой лесопилки, располагавшейся неподалеку впереди по дороге. Они попросили разрешения приступить к восстановлению моста.

– Спрашивайте у полковника, – сказал я.

– А вы, джентльмены, инженеры? – поинтересовался Бак.

– Ни у кого из нас нет инженерского звания, но все мы уже строили мосты.

– И как вы собираетесь строить этот? – спросил Бак.

В поле зрения появилась волокуша, груженная камнями, ее тащили еще две лошади. Поверх груды камней лежала бочка для горючего.

– Мы используем набитые камнями бочки для горючего в качестве опор, – сказал глава делегации. – Из городских гаражей сейчас привезут еще бочки.

Первое бревно уже дотащили до взорванного моста, и лошади отправились назад, к штабелю, сложенному возле лесопилки.

– Он никогда не выдержит СПО[136], – сказал Бак.

– Я сообщу им необходимую для СПО ширину с запасом в два фута.

Мы подошли к мосту, и я отметил, что работа идет удивительно бойко. Все, кто не был занят на расчистке дороги, трудились здесь, даже механики из гаража присоединились к работникам лесного хозяйства. Подошел капитан Стиви и сообщил, что члены Armée Blanche проводят в городской ратуше митинг в честь освобождения и что, как только откроется дорога, Освободитель получит возможность обратиться к собранию на своем родном языке. Онэ уточнил место сбора и попросил разрешения поискать гаражного патриота для обслуживания наших автомобилей. Ни мин, ни западней на дороге не было. Питер болтался где-то в городе.

Мы с Баком вернулись к каменной ограде и уселись на нее, чтобы подумать и обменяться впечатлениями, патриотически настроенные девушки принесли нам свежеиспеченные булочки, маленькие пирожные, бутылки вина и стаканы.

– Хэмингштейн, – сказал Бак, – мы – исторические личности. Но в твоих инженеров я мало верю.

– Давай поверим в них, и, возможно, наша роль в истории возрастет еще больше.

– Но кто напишет эту историю?

– Никто. Или какое-нибудь ничтожество.

–Ты напишешь историю.

– Чепуха, полковник, сэр.

Теперь мимо нас проходили войска, и так как эти солдаты не были еще убиты или ранены, многие из них узнавали своего полковника в лицо. Но поскольку день выдался жарким, а они при этом еще и маршировали, им было плевать на полковников. Бак это понимал. Они шли туда, куда он их посылал, и до этого пункта сам шел во главе. В том, что касалось Двадцать второго пехотного полка, чепухи было очень мало, и я всегда испытывал гордость и грусть, когда видел этих солдат. Бак знал, чтó им придется делать на следующий день, и через день, и мы оба испытывали гордость и грусть, и еще я чувствовал себя бесполезным. Итак, мы разговаривали.

Бак сказал:

– Хэмингштейн, ты знаешь, что я должен послать отряд в Германию, чтобы они принесли полную каску священной земли Фатерлянда? Эту каску со священной землей наш генерал должен будет доставить Верховному командующему в качестве доказательства того, что дивизия нашего генерала первой ступила на землю гуннов.

– Как ты собираешься их отправить? Пешком или верхом?

– Я их отправлю не дальше дивизии.

– Но они ведь должны доставить каску с землей в штаб Верховного[137] через месяц.

– А где находится командование, Хэмингштейн, если это не является разглашением тайны?

– Думаю, тыловой эшелон – в Гранвиле или где-нибудь в тех краях, а передовой – в Версале.

– Трудновато, – сказал Бак, – но, скорее всего, они в конце концов доставят кучу таких касок со священной землей.

– Пусть насрут в них, – сказал я.

– Слишком просто, – сказал Бак. – К тому же, доктор Хэмингштейн, вдруг у них запор или они начитались вестернов.

Мы с Баком были тогда, может быть, самыми лучшими друзьями, какими могут быть двое мужчин, хотя позже мы стали еще более близкими друзьями, а в конце концов настолько близкими, что каждый без слов понимал, что творится в голове у другого. Но мы оба любили поговорить, и Бак каждую ночь писал жене, лелеял здоровые иллюзии на ее счет и получал от нее письма. Я не любил свою жену и никогда не писал ей, хотя иногда писал бывшей жене, которая была очень занята в морском ведомстве, а также занималась финансовыми авантюрами, поддержанием бывшей усадьбы и рискованными вылазками в одинокую землю Гоморры; она ненавидела меня – обоснованно – как дурака за то, что я женился, кем бы ни была моя новая жена. Я был полностью согласен с ее суждениями, но на войне не имел времени на вражду и восхищался всеми, у кого были такие благородные жены, и искренне любил их, глядя, как они поедают присланную из дома коробку ореховой помадки. Моя тогдашняя религия запрещала есть ореховую помадку, или загадочную субстанцию, которую мы называли «бланманже из гороха». Но в те времена я обладал искренним добросердечием неверующего и желал добра всем, включая убитых нами фрицев. Если вы никогда никого не убивали, вам, наверное, трудно это понять. Но это форма религии.

– Полковник, сэр, считаешь, что надо присмотреть за тем, как продвигаются дела с нашим мостом?

– Нет. Ты хочешь, чтобы я размахивал руками и кричал «Быстрее! Быстрее!»?

– Может, они особо приняли бы это во внимание, услышав от самого́ «куриного полковника»[138].

– Быть полковником, командиром полка значит быть юродивым. Но юродивые – неплохая компания.

– Этот мост тебя удивит.

– Я ничему не удивляюсь. Только охреневаю.

– Трепач, – сказал я. – А что бы ты предпочел делать вместо того, чем мы занимаемся?

– Ничего. Думаешь, он выдержит СПО?

СПО означало самоходные бронированные артиллерийские орудия, которые называли «истребителями танков». Экипажи СПО не страдали клаустрофобией, которая иногда поражала танкистов, они были нашим наступательным оружием, и мы любили их, как кавалеристы любят своих коней, как пехота любит артиллерию, когда та оказывает ей реальную братскую поддержку. Они были нашими истинными добрыми братьями, какими, как предполагалось, должны были быть, но не были артиллерийские роты. Они не имели связи с нашими дальними родственниками – танкистами.

Я пошел к мосту – он рос гораздо быстрее, чем тот, что Цезарь построил во время Галльских войн в невероятно сжатые сроки; чтобы понять это, не было нужды ни в каких скрытых пересчетах.

– Ставлю четыре к одному, что он выдержит самоходки.

– Когда?

– Когда они сюда доберутся.

– Ну что ж, поверю на слово. Ты собираешься ночевать здесь?

– Мне нужно разжиться каким-нибудь транспортом, если получится.

– Твои воры уже этим занимаются?

– Все воры этим занимаются.

– Завтра повеселимся.

– Не понял.

– Я слышал, ты пасешь каких-то придурков?

– Один из них не придурок. Это великий человек. Кроме шуток. Как бы тебе понравилось, если бы тебя звали Питер Лолесс[139]?

– На такое имя я бы свое сменял. А кто твой придурок?

– Что-то вроде прыгающей ламы – покоритель чужих земель. Может, там, откуда он прибыл, он вовсе и не придурок.

– Ладно, до завтра.

– Генерал сказал, что ни ты, ни я, ни этот лама-горновосходитель не должны быть убиты.

– Очень заботливо с его стороны, – сказал Бак. – До завтра, Хэмингштейн. Дорогу найдешь?

– Постараюсь, полковник, сэр, – сказал я.

Я дошел с ним до быстро восстанавливавшегося моста.

– Несколько самоходок он, пожалуй, и выдержит, – признал Бак.

Волосы у него поседели, за два месяца он состарился на четыре года, а по-настоящему плохие времена еще и не начались. У него был странно-веселый взгляд усталого человека, который знает, что предстоит сражаться, и готовится к сражению. Такого взгляда не бывает ни у одного животного, кроме человека. Он и сам будет сражаться. Он не будет приказывать другим мужчинам сражаться, не сражаясь сам. Столько людей ненавидели его, а я его любил, и все самоходки переправились по мосту вместе с колонной, и мост все еще был в исправном состоянии, когда фрицы вернулись в декабре, по снегу.

Потом воздушные силы смели город, чтобы поддержать контратаку. Поэтому я больше никогда не возвращался в него, хотя Бак написал мне, что в нем поставлен памятник мосту или нам или чему-то еще – с соответствующей датой, запечатленной на нем. Я толком так и не понял. Питера Лолесса убили. Капитан Стиви работает в Техасе. Никто не знает, что случилось с Редом после сражения в Арденнах, Онэ и Марсель – в тюрьме, а единственный парень, который мог бы поехать посмотреть на монумент и точно сказать, что на нем написано, работает в инвестиционной компании в Портленде, штат Орегон.