Сердце ухает куда-то в пятки и начинает отбивать чечетку. Тон у босса такой, будто я сейчас на операционном столе лежу, а он стоит рядом и скальпель точит.

Сажусь на стул, стараясь не выдать дрожь в коленках.

— Что-то случилось, Глеб Владиславович? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, будто я обсуждаю погоду, а не предстоящую казнь.

В голове вертится: что я успела натворить?

Босс поднимает на меня взгляд, и в его глазах нет ни намека на иронию или издевку. Только серьезность.

— Савочкина, я тут кое-что обнаружил, — говорит, постукивая пальцем по распечатке ЭКГ. — Судя по этой кардиограмме, у вас серьезные проблемы с сердцем. Прямо как у старого дедушки, который пробежал марафон.

Сердце пропускает удар. В груди будто устроили рок-концерт без моего ведома.

— Что? — выдыхаю, ощущая, как лицо стремительно теряет цвет. — Но… это невозможно! Я же вроде живая еще.

— Давно вы делали ЭКГ? — спрашивает, не обращая внимания на мое замешательство, как будто я должна помнить график своих сердечных сокращений наизусть.

— Утром… — тяну растерянно.

Желания вспоминать о том, как мужчина видел меня полуобнаженной, да еще и с электродами на стратегически важных местах, нет ни малейшего. Это даже в страшном сне не приснится.

— Лоя, я имею в виду, раньше, — цедит сквозь зубы босс, словно нерадивому ребенку правила поведения объясняет.

— Последний раз… наверное, в колледже, на медосмотре, — вспоминаю, как будто пытаюсь откопать мамонта в своей памяти. — Но тогда все было в порядке. Я даже отжималась больше всех на физкультуре!

— В детстве у вас были какие-то проблемы с сердцем? — настаивает Соколовский, сверля меня взглядом, словно рентгеном.

Вспоминаю. Мама говорила про шумы в сердце, но потом вроде все прошло.

— Да, — отвечаю, чувствуя, как в груди нарастает тревога и начинает конкурировать с рок-концертом истеричная самба. — Но потом все прошло, врачи сказали, что перерасту. Типа, это как молочные зубы, только в сердце.

Глеб Владиславович хмурится еще сильнее, будто я только что призналась в краже бриллиантов королевы.

— Это нужно проверить, — говорит, решительно вставая из-за стола. — Сейчас же сделаем повторное ЭКГ. И чтобы наверняка!

— Сейчас? — переспрашиваю, чувствуя, как паника подступает все ближе и начинает дирижировать моим внутренним оркестром. — Может, лучше завтра? Или послезавтра? Или вообще никогда?

— Нет, сейчас, — отрезает, как хирург скальпелем. — Чем быстрее мы проверим мои подозрения, тем лучше. Идемте. И никаких «но»!

Соколовский выходит из кабинета, и я, словно зомбированная, следую за ним. Ноги на ватных подкосах заплетаются, и я почти падаю, но вовремя хватаюсь за дверной косяк. Мы идем по коридору, и каждый шаг отдается гулким эхом в моей голове.

В голове крутятся самые мрачные мысли. Что, если у меня действительно что-то серьезное? Что, если мне нужна операция?

А может я и вовсе скоро стану звездой медицинских журналов с диагнозом «Самое странное ЭКГ в истории»?

Приходим в кабинет функциональной диагностики. Глеб Владиславович что-то быстро говорит медсестре, и она кивает, готовя аппарат для ЭКГ. Она смотрит на меня с сочувствием, и от этого становится еще хуже.

— Ложитесь на кушетку, — говорит мне Глеб Владиславович, указывая на белую клеенку, которая выглядит подозрительно новой и чистой.

С трудом повинуюсь. Сердце бешено колотится, кажется, что сейчас выскочит из груди и убежит в другой кабинет. Медсестра прикрепляет к моей груди и конечностям холодные электроды. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Дышите ровно, не двигайтесь, — говорит она, словно я робот, а не человек, охваченный паникой.

Стараюсь выполнить ее инструкции, но это непросто. Мысли путаются, в голове — полный хаос.

Проходит несколько мучительно долгих минут, и медсестра отключает аппарат.

Она что-то смотрит на экране, потом передает распечатку Глебу Владиславовичу.

Он внимательно изучает кардиограмму, хмурится. Молчит. Его лицо становится все более непроницаемым, как будто он пытается расшифровать послание инопланетян.

А до меня только доходит: зачем тогда Соколовский сам мне утром ЭКГ делал, если может вполне отправлять пациентов сюда, в кабинет функциональной диагностики? Неужели он решил устроить мне личный аттракцион страха?

— Ну что там? — не выдерживаю, нарушая тишину, которая давит на уши. — Что со мной? Я жить буду?

Теперь волнения добавляют не только возможные проблемы с сердцем, но и вопрос: что это задумал босс?

Он поднимает на меня задумчивый взгляд. В глазах плещется какое-то странное выражение, которое я никак не могу расшифровать.

— Странно, — говорит он, наконец-то прерывая тягостное молчание.

Внутри все опускается…